Театр одинокой тени

Гримерная опустела через полчаса. Не Хуайсан ушел первым, сославшись на встречу с братом — Не Минцзюэ, бывший спортсмен, а ныне владелец сети фитнес-клубов, не любил ждать. Он выпорхнул, звеня кистями в кейсе, оставив за собой шлейф дорогого парфюма с нотками бергамота. Цзян Чэн не ушел. Он стоял в дверях, перекатываясь с пятки на носок, и Вэй Ин спиной чувствовал его взгляд — тяжелый, сверлящий, полный того самого напряжения, которое всегда возникало между ними, когда брат хотел что-то сказать, но не решался. Тишина в гримерной стала густой, вязкой. Мерцающая лампа над зеркалом бросала на лицо Цзян Чэна резкие тени, отчего его обычно красивые, изящные черты казались заостренными, почти хищными. — Чего? — не выдержал Вэй Ин, не оборачиваясь. Он снимал остатки грима ватным диском, и его пальцы двигались механически, бездумно. Ему хотелось, чтобы брат ушел. Чтобы оставил его в покое. Чтобы тишина наконец сомкнулась над головой и дала выдохнуть. — Ничего, — голос Цзян Чэна прозвучал глухо. Пауза. Вэй Ин слышал, как брат переступил с ноги на ногу — подошва ботинка скрипнула по половице. — Просто... Если этот мудак пришел снова тебя доставать... — Он не мудак, — слова сорвались с языка сами, раньше, чем Вэй Ин успел подумать. Автоматически. Рефлекторно. Как заученная роль. В зеркале отразилось, как вытянулось лицо Цзян Чэна. Его темные глаза — те самые, что метали молнии при малейшем поводе, — расширились на долю секунды, а потом сузились, превратившись в две щелки. Желваки на скулах заходили ходуном. Он шагнул в гримерную, прикрыв за собой дверь — не хлопнув, а именно прикрыв, с той осторожной, сдерживаемой яростью, которая была страшнее любого крика. — То есть, — его голос стал ниже, жестче, с отчетливым скрежетом на согласных, — ты его защищаешь? После всего, что было? Вэй Ин закрыл глаза. Сосчитал до трех. Потом до пяти. Не помогло. Он развернулся на стуле и встретил взгляд брата — прямой, в упор. — Я никого не защищаю. Я просто устал, А-Чэн. Давай завтра. — Завтра? — Цзян Чэн сделал еще шаг, и теперь он стоял прямо над Вэй Ином, возвышаясь на фоне тусклых ламп, и его тень падала на пол, перечеркивая половицы. — Завтра будет то же самое. Ты опять будешь уставший. Ты вечно уставший, Вэй Ин! Ты уставший, когда я пытаюсь с тобой поговорить, ты уставший, когда я спрашиваю, что происходит, ты уставший уже семь лет, и я не знаю, то ли ты действительно вымотан, то ли просто не хочешь меня слышать! Вэй Ин вздрогнул. Не от громкости — Цзян Чэн не кричал, он цедил слова сквозь зубы, и от этого они били больнее, — а от того, что каждое слово было правдой. Горькой, неудобной, невысказанной. — Я не... — начал он, но Цзян Чэн не дал ему закончить. Его будто прорвало. Глаза горели, пальцы сжимались и разжимались в кулаки, а в голосе прорезалась та самая хрипотца, которая всегда выдавала его волнение, сколько бы он ни притворялся злым. — Ты «не»? Что ты «не»? Не хочешь говорить? Не хочешь признавать, что он вернулся и ты опять готов простить ему всё, что он сделал? Или что не сделал? Побежать к нему с распростёртыми объятиями? А я? Я был рядом всё это время! Когда ты стоял в коридоре, после выплеска эмоций Лань Ванцзи! Когда ты валялся в той больнице, когда тебя тошнило, разрывала изнутри ломка, когда ты орал на всех и говорил, что лучше бы сдох — я был там! Не он! Он явился, поиграл в спасителя, а потом исчез, как только ты сказал ему проваливать! Красиво! Удобно! А я остался — и что? Мне ты даже уделить минуту не можешь, чтобы сказать, что с тобой творится! Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как в коридоре капает вода из протекающей трубы — мерный, размеренный звук, похожий на удары метронома. Вэй Ин смотрел на брата и чувствовал, как внутри что-то рушится. Цзян Чэн стоял перед ним — взъерошенный, бледный, с трясущимися губами, — и за его колючими словами, за этой злостью, за этим криком Вэй Ин вдруг увидел то, что скрывалось под ними все эти годы. Не ненависть. Не ревность. А страх, скрытый тупой гордостью. Тупой, липкий, животный страх за него. За брата, который однажды чуть не умер. Которого он когда-то в детстве сам толкнул в пруд, а потом вытаскивал, захлебываясь слезами и водой. Которого он боялся потерять снова. — Чэн, — прошептал он. — Заткнись. — Цзян Чэн отвернулся, но Вэй Ин успел заметить, как он сморгнул — быстро, яростно, будто отгоняя что-то непрошенное. — Просто заткнись. Я не хочу слушать твои оправдания. — Я не оправдываюсь. Я... — Ты всегда его защищал! — Цзян Чэн снова развернулся, и теперь в его глазах горели огнём, а в уголках, если присмотреться, появились слёзы — не пролитые, застывшие на ресницах, и от этого его лицо казалось еще более несчастным, еще более злым. — С самой школы! Он тебя игнорировал, а ты бегал за ним как привязанный! Он оттолкнул тебя, а ты лишь улыбался! Он тебя бросил, а ты хранишь его записки! Он вернулся — и ты сразу... — Я никуда не ходил ещё, — голос Вэй Ина дрогнул. Он устал. Он так невыносимо устал, что каждое слово давалось с трудом. Цзян Чэн не знает всего того, что знает он. Он видит всё через свою призму, построил картину по своим догадкам. — Я просто хочу, чтобы ты понял... — Что понял?! Что ты его до сих пор любишь? Да я знаю! Я всегда это знал! Крик разорвал тишину гримерной, отразился от стен, заметался между зеркалами. Цзян Чэн замер, будто сам испугавшись того, что сказал. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы впились в ткань рубашки на груди, комкая её. А потом он выдохнул — длинно, с присвистом, — и опустил плечи. — Я просто не хочу, — сказал он тихо, почти шепотом, — чтобы тебе снова было больно. Ты понимаешь? Ты хоть это понимаешь? Если ты снова поникнешь, то твоя карьера… — пытался оправдаться карьерой Цзян, но Вей Ин уже всё понял: его младший брат беспокоится.  Вэй Ин хотел ответить. Хотел сказать, что понимает, что ценит, что благодарен. Но в этот момент в дверь постучали. Стук был тихий, неуверенный — три коротких удара костяшками по дереву, а затем дрожащий голос: — Господин Цзян? Простите, что беспокою... Вы здесь? У нас... у нас трудности с реквизитом для завтрашней постановки. Механика трона сломалась, и мастер говорит, что без вас не может... Цзян Чэн застыл. Его лицо, только что искаженное болью и отчаянием, скрытое злостью, в долю секунды превратилось в ледяную маску. Он выпрямился — резко, будто его дернули за невидимую нить, — и одернул рубашку. Движения стали отрывистыми, механическими, как у робота, в которого перезагрузили программу. — Трудности с реквизитом? — переспросил он, и его голос был уже не тем, каким он говорил минуту назад, — не дрожащим от подавленных слез, а сухим, звенящим от едва сдерживаемой ярости. — В два часа ночи? И мне сообщают об этом сейчас?! Он рванулся к двери, распахнул её так, что бедный ассистент, стоявший в коридоре, отшатнулся и едва не выронил планшет. — Троны, — процедил Цзян Чэн, и каждое слово падало, как удар хлыста. — Мы ставим историческую драму с бюджетом в несколько миллионов, а трон, на котором сидит главный герой, ломается за день до генерального прогона! И вы не можете починить его без меня? Вы что там, безрукие? — Мастер сказал, что механизм подъема... там гидравлика... нужно ваше согласие на замену деталей... — лепетал ассистент, вжимая голову в плечи. — Согласие?! — Цзян Чэн выхватил у него планшет, пробежался глазами по экрану, и его лицо перекосилось еще сильнее. — Это согласие нужно было получить вчера! Вчера, а не за час до того, как я наконец собирался... — он осекся, бросил быстрый взгляд на Вэй Ина, и его челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. — Ладно. Я разберусь. Идите. Я сейчас приду. Ассистент исчез — буквально испарился, только шаги простучали по коридору. Цзян Чэн постоял секунду в дверях, держась за ручку. Его спина была неестественно прямой, а плечи — напряженными, будто он держал на них невидимый груз. Потом он повернулся к Вэй Ину. Взгляд был пустой, уставший, но всё еще колючий. — Разговор не закончен, — сказал он. — Но сейчас мне нужно идти спасать чёртов трон. — А-Чэн... — Не надо. — Цзян Чэн поднял руку, обрывая его. — Я всё сказал. Думай что хочешь. Делай что хочешь. Ты всё равно сделаешь по-своему, ты всегда делаешь по-своему. Он вышел и хлопнул дверью. Звук ударил по ушам, разнесся по гримерной, заставив зеркала задрожать. С потолка посыпалась мелкая известковая пыль — старая, накопившаяся за годы. Вэй Ин остался один. Он сидел на стуле перед зеркалом и смотрел на свое отражение. На бледное лицо с размазанной подводкой. На красные от усталости глаза. На губы, сжатые в тонкую линию. В висках стучало. В груди было пусто и тесно одновременно, будто кто-то выкачал весь воздух и залил вместо него бетон. Он наклонился вперед, уткнулся лбом в холодную поверхность туалетного столика и закрыл устало глаза. Перед внутренним взором всё еще стояло лицо брата — искаженное, несчастное, с застывшими в глазах слезами, которые так и не пролились. Он его никогда таким не видел. Ну только если в детстве и когда он промывал его острую кашу. И его слова: «Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно». — Я знаю, — прошептал Вэй Ин в темноту под закрытыми веками. — Я знаю, Чэн. Я тоже этого не хочу. Но легче не стало. Он поднял голову, посмотрел на себя в зеркало и вдруг понял, что больше всего на свете сейчас хочет не тишины, не сна, не даже выпить. Он хочет, чтобы рядом оказался кто-то, кто не будет кричать. Кто не будет обвинять. Кто просто сядет рядом и помолчит. Стук в дверь. На этот раз — уверенный, два удара. И голос ассистента, всё еще дрожащий, но более ровный: — Господин Вэй? Вы еще здесь? Господин Цзян просил передать... он сказал, что задержится. И чтобы вы не ждали его. — Я и не жду, — ответил Вэй Ин, и его собственный голос показался ему чужим — хриплым, сломанным.  Он встал, потянулся, хрустнув позвонками. Накинул куртку. Сунул телефон в карман. Вышел из гримерной и двинулся по коридору к служебному выходу. Мысли были тяжелыми, вязкими, как болото. «Ты всё равно сделаешь по-своему». «Ты всегда его защищал». «Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно». Он думал о том, что Цзян Чэн был прав. Во многом прав. И о том, что ему самому стоило бы сказать больше — о благодарности, о том, что он помнит всё, что брат для него сделал. Но он не сказал. Опять не сказал. А тогда лишь думал об одном человеке, которому особо было не до этого. И теперь это лежало между ними — еще один недосказанный разговор, еще одна трещина в фундаменте их отношений. Цзян Чэн и так очень гордый, он редко когда мог так себя вести. Вей Усянь никогда не видел, чтобы он кому-то ныл и плакался о чём-то, рассказывал о своих переживаниях.  Он сидел перед зеркалом, глядя на свое отражение, и пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя... нет, не счастливым. Просто не уставшим. Просто способным дышать без ощущения, что воздух застревает в горле, не доходя до легких. Он знал, что это выгорание. Цзян Яньли, его сестра, единственный человек, который всегда говорил с ним мягко и без подколов, честно, уже несколько раз осторожно заводила разговор о том, что ему нужен отпуск. Может быть, терапия. Может быть, просто неделя тишины где-нибудь у озера, подальше от театра, от сцены, от зрителей, которые любят его роли, но не его самого. — Я в порядке, шицзе, — говорил он ей тогда, улыбаясь самой светлой из своих улыбок. — Просто новый материал. Новая роль. Мне нужно вжиться. Но сейчас, в пустой гримерной, в два часа ночи, он не мог солгать даже самому себе. Роль злодея изматывала. Жизнь изматывала. И где-то там, в темноте зрительного зала, среди бархатных кресел, застывших в ожидании следующего спектакля, остался призрак человека, которого он когда-то выгнал из своей жизни. А теперь этот призрак сидел в приватной ложе и смотрел на него три часа. Ни разу не пошевелившись. Вэй Ин встал, потянулся, хрустнув позвонками. Накинул куртку. Сунул телефон в карман. Он вышел из гримерной и двинулся по коридору к служебному выходу. В коридоре горели тусклые лампы дневного света. Одна из них мерцала, бросая на стены дрожащие тени. Пахло сыростью — где-то протекала труба, и администрация театра который месяц не могла найти протечку. Пахло лаком для волос, мятой и еще чем-то — тем самым лотосовым шлейфом, который, казалось, въелся в стены этого здания. Запахом дома, который иногда становился тюрьмой. Запахом семьи, которая иногда душила своей заботой. Вэй Ин шел быстро, опустив голову, и почти успел дойти до двери. Почти. У служебного выхода кто-то стоял. Белая рубашка. Светлая кожа. Лента на лбу — светлая, с едва заметным узором облаков, того самого оттенка, который Вэй Ин помнил с юности, хотя сейчас, в тусклом свете коридорных ламп, она казалась почти серебряной. Черные волосы, теперь длиннее, чем Вэй Ин помнил — гораздо длиннее, не школьное каре, а настоящая грива, собранная в аккуратный низкий хвост, перехваченный простой белой лентой. Плечи развернуты. Руки опущены вдоль тела. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего жеста. Лань Ванцзи смотрел на него. Не в пол, не в стену, не мимо — прямо в глаза. Тем самым прямым, не мигающим взглядом, который Вэй Ин помнил со школы. Который когда-то бесил его до скрежета зубовного, а потом — позже, гораздо позже — начал сниться по ночам. В самые плохие ночи. В самые одинокие. Когда он просыпался в холодном поту, с пересохшим ртом и гулко бьющимся сердцем, первое, что он видел перед внутренним взором, были эти глаза — светлые, прозрачные, непроницаемые. Вэй Ин замер. Сердце стукнуло где-то в горле, пропустило удар, потом другой, потом забилось в два раза быстрее, отдаваясь пульсом в висках. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног — не буквально, нет, он стоял твёрдо, но внутри всё покачнулось, сдвинулось с места, будто земная ось накренилась на пару градусов. Семь лет. Семь долбаных лет. А этот человек стоял перед ним так, будто они расстались вчера. — Лань Чжань, — произнес он. Голос не дрогнул. Хорошо. Хорошо, что не дрогнул. — Вот так встреча. Лань Ванцзи не ответил. Его лицо осталось неподвижным — ни морщинки, ни намека на эмоцию. Только ресницы дрогнули, когда он моргнул. Длинные ресницы, бросающие тень на светлые глаза. Вэй Ин заметил это — заметил, как тень скользнула по скулам, — и вдруг подумал, до чего же это несправедливо. Человек исчез на семь лет, а вернулся еще красивее, чем был. Черты лица стали тоньше, острее, исчезла юношеская округлость, проступила мужественная четкость линий — челюсть, скулы, изгиб бровей. Он стал выше. Плечи стали шире. А глаза остались теми же — светлыми, прозрачными, невозможными. «Чёрт, — подумал Вэй Ин. — Чёрт, чёрт, чёрт.» Молчание растянулось на несколько секунд. Потом еще на несколько. Воздух в коридоре стал плотным, вязким, как сироп, — и в этой вязкости тонули все слова, которые Вэй Ин не сказал, все слова, которые он кричал тогда, в больнице, все слова, которые он повторял про себя ночами, глядя в потолок. «Проваливай» «Мы никто друг другу» «Ты мне не нужен» Ложь. Всё это была ложь, и он знал это даже тогда — даже когда его тело ломало от нехватки дряни, даже когда он орал на Лань Ванцзи, срывая голос, даже когда он швырял в него подушкой, единственным предметом, до которого мог дотянуться. Он знал, что врёт. И Лань Ванцзи, наверное, знал тоже. Но всё равно ушёл.  Потому что Вэй Ин попросил. — Ты хорошо играл, — сказал наконец Лань Ванцзи. Голос у него был низкий, ровный — такой, каким можно успокаивать диких животных или читать вслух древние стихи. Тот самый голос. За семь лет он не изменился ни на йоту — разве что стал глубже, богаче, будто хорошее вино, выдержанное в дубовых бочках. Вэй Ин помнил этот голос. Помнил его в школьных коридорах: «На уроке не разговаривают». Помнил его в актовом зале: «Ты хорош в этом». Помнил его в больничной палате: «Я не оставлю тебя здесь». Помнил, как тот же голос молчал, когда Вэй Ин кричал: «Проваливай». Просто молчал — и от этого молчания было больнее, чем от любых слов. А теперь этот голос говорил ему: «Ты хорошо играл». Будто не было семи лет. Будто не было больницы. Будто не было ничего. — Благодарю, — Вэй Ин склонил голову в коротком, почти издевательском поклоне. Губы сами растянулись в привычную ухмылку — ту самую, с хитринкой, которую так любили операторы и фотографы. Защитный механизм. Старый, проверенный. Ухмылка появлялась раньше, чем он успевал подумать, — срабатывала, как подушка безопасности при ударе. — Не ожидал увидеть тебя в театре. Какими судьбами? — Брат хотел посмотреть спектакль. — А ты? — Я тоже. Вэй Ин хмыкнул. Закинул руки в карманы куртки — непринужденный, ленивый жест, за которым он прятал неизвестно что. Может быть, дрожь в пальцах. Может быть, желание коснуться — просто проверить, настоящий ли Лань Ванцзи стоит перед ним, или это мираж, порожденный усталостью и выгоранием. Может быть, страх. Главным образом — страх. — Семь лет, Лань Чжань, — сказал он, и его голос прозвучал легче, чем он ожидал. Почти беззаботно. Почти. — И ты приходишь без предупреждения, сидишь в ложе, ждешь у служебного выхода. Зачем? — Хотел поговорить. — О чем? Лань Ванцзи чуть склонил голову — движение, которое у любого другого человека выглядело бы растерянным. У него оно выглядело статуарно, будто двигалась мраморная статуя. Будто сам воздух расступался перед ним, не смея коснуться. — О том, что не было сказано. Вэй Ин выдохнул — коротко, почти смешливо. Но внутри у него все сжалось в тугой узел. Желудок скрутило спазмом, к горлу подкатила горечь — та самая, знакомая, которую он запивал кофе по утрам и виски по вечерам все эти годы. О том, что не было сказано. А что не было сказано? Что он мог сказать тогда, семь лет назад, лежа на больничной койке с иглой в вене и химическим привкусом на языке? Что он мог сказать тогда, когда его разум затмевался и проявлялись галлюцинации? Что он мог сказать, когда Лань Ванцзи сидел у его постели — день за днем, ночь за ночью, — а он, Вэй Ин, орал на него, швырялся подушками, говорил слова, которые нельзя взять назад? «Мы никто друг другу». «Ты просто одноклассник, который меня игнорировал». «Что ты теперь ходишь за мной, как привязанный? Решил поиграть в хорошего мальчика, который заботится о друге? Но мы не друзья, Лань Чжань. Ты сам так говорил. Ты сам меня отталкивал. А теперь что? Совесть проснулась?» Он смутно помнил каждое слово. Каждую интонацию. Каждый удар сердца, когда он выкрикивал это в лицо человека, который просто пытался помочь. Но чётко помнил, как Лань Ванцзи тогда поджал губы — едва заметно, только побелевшие уголки, — и ничего не отвечал. Просто сидел и смотрел. И в этом взгляде не было ни обиды, ни гнева, ни презрения. Только что-то такое, чему Вэй Ин не знал названия. Что-то, от чего хотелось выть. А теперь, семь лет спустя, Лань Ванцзи стоял перед ним и хотел поговорить. О том, что не было сказано. — Знаешь, — сказал Вэй Ин, и его голос всё-таки дрогнул — самую малость, на последнем слоге, — я только что три часа играл человека, который убил целый город, а потом сам вскрылся. Понимаешь? Я безумно устал. Не готов к серьезным разговорам в такое время. Может, в другой раз. Трусливо. Он понимал, что это трусливо. Он — Вэй Усянь, Старейшина Илин, человек, который не боялся ни черта, ни дьявола, ни мадам Юй в гневе, — сейчас стоял в пустом коридоре и пытался сбежать от разговора. От одного-единственного разговора. От человека, который просто хотел поговорить. Но он действительно устал. Устал так, что кости ныли, а перед глазами плыли темные пятна. Устал после трёх часов на сцене. Устал после ссоры с Цзян Чэном. Устал после семи лет притворства — перед семьёй, перед зрителями, перед самим собой. У него не было сил на этот разговор. Не сейчас. Не сегодня. Он сделал шаг к выходу — и остановился, потому что Лань Ванцзи не посторонился. Он стоял все так же неподвижно, преграждая путь к двери. Не агрессивно — просто... стоял. И смотрел. И в этом взгляде было что-то такое знакомое, что Вэй Ина захлестнуло волной воспоминаний. Школа. Коридор. Он сидит на скамейке, больной, с температурой, не в силах подняться. И Лань Ванцзи стоит над ним — точно так же, неподвижно, — а потом наклоняется и касается ладонью его лба. «Горячий», — говорит он тогда. «Останешься здесь». И Вэй Ин, семнадцатилетний, ошарашенный, смотрит на него и думает: почему ты это делаешь? ты точно Лань Чжань? почему ты игнорировал меня все эти месяцы, а теперь... — Вэй Ин. Два слова. Всего лишь имя. Но произнесенное этим голосом, с этой интонацией — мягкой, почти осторожной, — оно прозвучало как удар в солнечное сплетение. Как эхо тех дней, когда Лань Ванцзи сидел у его постели и повторял его имя снова и снова — будто боялся, что Вэй Ин забудет, кто он такой. Будто боялся, что он исчезнет. Вэй Ин почувствовал, как что-то внутри него — та самая стена, которую он выстраивал семь лет, кирпичик за кирпичиком, с тщанием, достойным лучшего применения, — дала трещину. Крошечную, волосяную. Но достаточную, чтобы в груди что-то противно заныло. Старая рана. Та, что никогда не заживала до конца. — Я не оправдываюсь, — продолжал Лань Ванцзи все тем же тоном — ровным, глубоким, как воды озера, в которое никогда не заглядывает солнце. — Но я должен сказать то, что не сказал тогда. Я должен объяснить... — Не должен, — перебил Вэй Ин. Ухмылка все еще держалась на губах, но стала жестче — превратилась в оскал, в гримасу, за которой он прятал всё, что не мог высказать словами. Боль. Страх. Вину. Особенно вину. — Никто никому ничего не должен, Лань Чжань. Мы чужие люди. Бывшие одноклассники. Никто друг другу. Ты сам это сказал когда-то. Забыл уже что-ли? Но Лань Чжань лишь сжал руки в кулак за спиной. Он прекрасно помнил. Это Вей Усянь сказал — тогда, в больнице, когда выплевывал слова, как осколки стекла, целясь в самое больное. «Ты мне никто». «Мы чужие». Он использовал против Лань Ванцзи его же собственные слова — те, что Лань Ванцзи говорил ему в школе, когда отталкивал, когда игнорировал, когда не отвечал на приветствия. Он бил по старым ранам, зная, что попадает в цель. И теперь, семь лет спустя, он повторил это снова. — Ты посмотрел спектакль — спасибо. Дальше тебе на выход, мне — домой. Он снова шагнул вперед, на этот раз решительнее, ожидая, что Лань Ванцзи отступит. Ожидая, что Лань Ванцзи уйдёт — как ушёл тогда, семь лет назад. Потому что так было правильно. Потому что так было проще. Потому что Вэй Ин не заслуживал того, чтобы этот человек стоял здесь и ждал его у служебного выхода в два часа ночи. Тот не отступил. Вэй Ин почти коснулся его плечом, проходя мимо, — и замер. Замер, потому что почувствовал слабый запах. Сандал. Свежесть. Что-то холодное, как горный воздух, как снег на вершинах, как дыхание зимы. Запах Лань Ванцзи. Тот самый, со школы. У него перехватило горло. Перед глазами пронеслась целая вереница образов: вот он сидит за партой и болтает без умолку, а Лань Ванцзи молча смотрит в учебник. Вот он кладёт перед ним конфеты — дешёвые, карамельные, — а тот даже не прикасается к ним. Вот он вырезает флейту — кривую, неуклюжую, — а Лань Ванцзи берёт её в руки, и его пальцы касаются дерева с осторожностью, почти благоговейной. Вот Лань Ванцзи в больничной палате, с темными кругами под глазами, осунувшийся, бледный, и он говорит: «Я не оставлю тебя». А Вэй Ин кричит: «Уходи!» И Лань Ванцзи уходит. Потому что Вэй Ин попросил. — Спокойной ночи, — бросил он через плечо, и голос его был чужим, сдавленным. Он толкнул дверь служебного выхода и вышел в ночь. Холодный ночной воздух ударил в лицо — отрезвляющий, колючий. Пахло прелой листвой, бензином, отдалённо — жареными каштанами из ларька на углу. Небо над городом было тёмным, беззвёздным, затянутым облаками, подсвеченными оранжевым заревом мегаполиса. Где-то вдалеке шумела магистраль — белый шум, к которому Вэй Ин так привык, что не замечал его. Он не обернулся. Хотя спиной чувствовал взгляд — долгий, пристальный, не мигающий. Тот самый взгляд, который он помнил со школы. Который когда-то бесил его до скрежета зубовного, а потом начал сниться по ночам. Он не обернулся. Но когда сел в такси, назвал адрес и откинулся на спинку сиденья, его пальцы мелко дрожали. Он сжал их в кулаки, спрятал в карманы куртки, но дрожь не проходила. Перед внутренним взором всё еще стояло лицо Лань Ванцзи — безупречное, прекрасное, невозможное. И в ушах звучал его голос: «О том, что не было сказано». — Чёрт, — прошептал Вэй Ин, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Чёрт, чёрт, чёрт. Таксист — пожилой мужчина с уставшим лицом — покосился на него в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Он привык к странным пассажирам в это время суток. Машина неслась по пустым улицам, рассекая лужи и разбрызгивая воду. За окном проплывали огни — витрины, фонари, светофоры, — размытые скоростью и усталостью. Вэй Ин смотрел на них невидящим взглядом и думал. Думал о том, что натворил семь лет назад. О том, что сказал человеку, который пытался ему помочь. О том, что он обвинил Лань Ванцзи в лицемерии — ты, мол, игнорировал меня всю школу, а теперь резко забеспокоился, какого чёрта? Но правда была в том, что Лань Ванцзи изменился задолго до больницы. Он начал меняться еще в школе — медленно, незаметно, но неотвратимо. Конспекты на парте. «Ты хорошо играл». Флейта, которую он взял в руки и потом починил. Он менялся, а Вэй Ин не замечал — или не хотел замечать. А когда заметил, было уже поздно. «Что ты теперь ходишь за мной? Решил поиграть в заботливого мальчика?» Разве это было справедливо? Разве Лань Ванцзи заслужил эти слова? Он, который сидел у постели Вэй Ина три дня, не отходя, без сна, без еды, — просто сидел и ждал. Он, который вызвал врачей, когда Вэй Ин потерял сознание в том грязном клубе. Он, который оплатил лечение — Вэй Ин узнал об этом позже, от Цзян Чэна, и это знание до сих пор жгло его изнутри. Вэй Ин зажмурился. Запах сандала всё еще стоял в ноздрях — или ему казалось? Может, он просто сходил с ума. Может, все эти семь лет он медленно, по капле, терял рассудок, и сегодняшняя встреча была лишь симптомом его безумия. Но нет. Лань Ванцзи был настоящим. Его плечо, которого Вэй Ин почти коснулся, было настоящим. Его голос был настоящим. Его глаза — светлые, прозрачные, невозможные — были настоящими. И он хотел поговорить. О том, что не было сказано. Вэй Ин открыл глаза и уставился на мелькающие за окном огни. Такси свернуло на набережную, и на горизонте показались знакомые очертания окрестности Юньмэн Цзян, его семьи — тёмный силуэт на фоне тёмного неба. Дом. Там его ждали тишина, холодная постель и, возможно, пара часов беспокойного сна перед утренней репетицией. *** Дом семьи Цзян — Пристань Лотоса — находился в старой части города. Это была обширная усадьба, перестроенная под современные нужды, но сохранившая дух традиционной архитектуры: покатые крыши с загнутыми краями, внутренний двор с прудом, деревянные галереи, соединяющие жилые корпуса. Летом в пруду цвели лотосы, и их запах — сладковатый, водянистый — пропитывал весь дом. Сейчас же, в приближении зимы, пруд был темен и спокоен. Вэй Ин жил не в главном доме, а во флигеле — небольшой квартире над бывшей мастерской, которую он переделал под себя несколько лет назад. Просторная студия с высокими потолками, панорамными окнами и минимумом мебели. Ему не нужно было много: кровать, диван, гитара, горшок с кактусом, усилитель, стойка с микрофоном. И тишина. Тишина, которая сегодня не спасала. Он сбросил куртку на диван, не включая верхний свет. Горел только ночник у кровати, бросая тусклый желтоватый овал на смятые простыни. Вэй Ин прошел босиком к окну и уставился на пруд внизу. «Проваливай» Слово, которое он повторял семь лет назад, стучало в висках. Тогда он действительно этого хотел? Или просто не мог вынести того, что Лань Чжань видел его таким — грязным, сломанным, с иглой в вене и химической дрянью в крови? Тем, кто променял талант и сцену на дешевый порошок в туалете ночного клуба? Не мог верить в то, что Лань Чжань рядом и проявляет к нему жалость? Он помнил тот вечер смутно, фрагментами. Помнил музыку — громкую, бьющую по ушам. Чей-то смех. Белую линию на зеркале. А потом — провал. И пробуждение в больничной палате, где пахло антисептиком и дорогими моющими средствами. Белые стены, белые простыни, приборы, тихо пищащие у изголовья. И Лань Ванцзи, сидящий на стуле у окна. — Как ты себя чувствуешь? Его голос. Низкий, ровный. Всегда ровный. Даже тогда. А потом Вэй Ин открыл рот и сказал то, что говорил следующие несколько дней, пока Лань Ванцзи не исчез из палаты и из его жизни. Проваливай. Проваливай. Проваливай. Сейчас, стоя у окна и глядя на темную воду пруда, он спрашивал себя: что бы он сделал, если бы мог повернуть время вспять? Если бы мог вернуться на семь лет назад и вместо «проваливай» сказать... Что? Он не знал. И от этого было тошно. Вэй Ин отошел от окна, взял со столика акустическую гитару и сел на край кровати. Пальцы привычно легли на гриф. Он не стал играть — просто перебирал струны, слушая, как тихие аккорды растворяются в темноте комнаты. Поговорить. О том, что не было сказано. — Слишком поздно, Лань Чжань, — пробормотал он в пустоту. — Слишком много времени прошло. Но запах сандала все еще стоял в ноздрях. И он знал, что эта встреча — у служебного выхода, в два часа ночи — была только началом. *** Ночь в квартире над прудом выдалась беспокойной. Вэй Ин ворочался в постели, проваливаясь в тяжёлую, рваную дремоту, из которой его то и дело выбрасывало на поверхность — в темноту, в тишину, в запах сандала, который, казалось, въелся в ноздри и не желал выветриваться. Ему снились обрывочные, лихорадочные сны: школьный коридор, белая лента, голос Лань Ванцзи, произносящий его имя с той особенной, мягкой интонацией, которая всегда заставала его врасплох. А потом — больничная палата, собственный крик, и лицо Лань Чжаня, застывшее в дверях. Он просыпался, смотрел в потолок, снова проваливался в сон — и так до самого рассвета. Когда первые лучи солнца просочились сквозь шторы, Вэй Ин понял, что выспаться уже не удастся. Он полежал ещё немного, глядя на пляшущие по потолку световые блики, потом заставил себя встать. Мышцы ныли, в висках стучало, а во рту было сухо, будто он вчера пил. Хотя нет — он не пил. Он просто устал. Умывшись ледяной водой и кое-как приведя себя в порядок, он натянул тёплый свитер, накинул на плечи старый вязаный кардиган — подарок Яньли на какой-то давний праздник — и вышел из флигеля. Утренний холод обжёг щёки. Дорожка к главному дому была припорошена свежим снегом, и Вэй Ин шёл, оставляя цепочку следов, чувствуя, как морозный воздух понемногу разгоняет туман в голове. Из кухни тянуло чем-то вкусным. Запах соевого молока, рисовой каши, жареных лепёшек с зелёным луком — простые, сытные ароматы, которые он помнил с детства, с тех самых дней, когда впервые появился в семье Цзян, замёрзший, голодный, никому не доверяющий. Сейчас, спустя столько лет, этот запах всё ещё означал для него дом. Столовая встретила его теплом и светом. Большой обеденный стол был накрыт с той тщательной аккуратностью, которую мадам Юй требовала даже от будничных трапез: белая скатерть, фарфоровые чашки, приборы, разложенные по линеечке. В центре стола дымилось несколько блюд, а над ними витал пар, смешиваясь с утренним солнцем, льющемся через высокие окна. За столом уже сидели. Цзян Чэн, взлохмаченный и мрачный, как грозовая туча, склонился над чашкой кофе с таким видом, будто она была виновата во всех его бедах. Его волосы, обычно собранные в строгий пучок, сейчас торчали в разные стороны — видимо, он даже не удосужился как следует причесаться. Под глазами залегли глубокие тени. Он явно не спал — возможно, просидел над сметой до глубокой ночи, а может, просто не мог уснуть из-за вчерашней ссоры. — Доброе утро, — бросил бодренько Вэй Ин, усаживаясь напротив. Цзян Чэн поднял на него мутный взгляд, и в этом взгляде читалось обещание немедленной расправы любому, кто попытается с ним заговорить. — Заткнись, — буркнул он и снова уткнулся в кофе. — Понял. Не выспался. — Я сказал — заткнись. — Ладно-ладно. Молчу. Вэй Ин обменялся с Яньли понимающим взглядом. Старшая сестра, как всегда, выглядела безупречно — мягкая улыбка, аккуратно уложенные волосы, тёплое домашнее платье небесно-голубого цвета. Она накладывала в тарелку Вэй Ина рисовую кашу, добавляя сверху кусочки маринованного корня лотоса — его любимые. — Доброе утро, А-Сянь. Ты плохо спал? Выглядишь уставшим. — Есть немного, — признался он, принимая из её рук тарелку. — Репетиция вчера затянулась, спектакль тяжкий, а потом... Он осёкся. Яньли мягко коснулась его плеча. — Ничего не говори. Ешь. Тебе нужны силы. Вэй Ин благодарно улыбнулся и взял палочки. Он сделал первый глоток каши — горячей, разваристой, чуть сладковатой от лотосового сиропа, — и почувствовал, как внутри разливается тепло. Ему вдруг остро, до щемления в груди, захотелось, чтобы это утро никогда не кончалось. Чтобы всегда было так: солнечный свет на белой скатерти, ворчливый брат напротив, ласковая сестра рядом. — Шицзе, — позвал он тихо, когда Цзян Чэн снова уткнулся в свою чашку. — Ты сегодня как-то особенно светишься. Что-то случилось? Яньли на секунду замерла. Её щёки тронул лёгкий румянец, а улыбка стала чуть шире. — Вообще-то... — начала она, но её перебил скрип двери. В столовую вошла мадам Юй. Юй Цзыюань всегда входила так, будто помещение принадлежало ей по праву рождения — хотя, строго говоря, так оно и было. Сегодня она была одета в тёмно-фиолетовое ципао с вышивкой в виде орхидей, волосы убраны в строгую, но элегантную причёску. Ни один волосок не выбивался. Ни одной морщинки на рукавах. Она двигалась грациозно и плавно, но каждый её жест был исполнен скрытой властности. — Доброе утро, матушка, — хором произнесли Цзян Чэн и Яньли, вставая и кланяясь.  — Доброе утро, мадам Юй, — отозвался Вэй Ин, чуть склонив голову. Она окинула взглядом стол, задержалась на растрёпанном сыне, и её бровь чуть дёрнулась. — Цзян Ваньинь, — произнесла она ледяным тоном, опускаясь на своё место во главе стола, — ты похож на бродягу. Потрудись привести себя в порядок, прежде чем садиться за стол. Ты всё-таки заместитель директора, а не уличный мальчишка. — Доброе утро, матушка, — повторил Цзян Чэн с нажимом, не поднимая глаз. — Я работал до трёх ночи. Прошу прощения за свой внешний вид. — Работа — это не оправдание для неряшливости. — Мадам Юй взяла чашку с чаем, поднесла к губам, но не сделала ни глотка. — Твой отец тоже много работал. Однако он никогда не позволял себе появляться за столом в таком виде. При упоминании отца Цзян Чэн чуть поморщился, но промолчал. Вэй Ин заметил, как напряглись его плечи, и решил вмешаться. — Мадам Юй, прошу прощения, что отвлекаю, — сказал он с лёгкой полуулыбкой, — но я хотел обсудить с вами костюмы для новой постановки. Эскизы, которые вы утвердили на прошлой неделе, просто великолепны. Особенно тот, с рукавами в виде лотосовых лепестков. Мадам Юй перевела взгляд на него. Её лицо оставалось непроницаемым. — Льстить ты умеешь, Вэй Усянь. Но таланта, увы, недостаточно. Дисциплина — вот чего тебе не хватает. Как и некоторым другим. — Она бросила выразительный взгляд на сына, который всё ещё сверлил глазами скатерть. — Вчера я смотрела запись репетиции. Ты снова импровизировал во втором акте. — Всего пару строк, — Вэй Ин пожал плечами. — Публике понравилось. — Публике нравится многое. Но театр — это не балаган. Если каждый актёр начнёт менять текст по своему усмотрению, что останется от постановки? — Искусство? Цзян Чэн хмыкнул, не поднимая головы. Мадам Юй проигнорировала его. — Искусство требует дисциплины, — отрезала она. — Запомни это. Повисла пауза — не то чтобы напряжённая, скорее привычная. Мадам Юй сделала глоток чая, и Вэй Ин заметил, что Яньли, сидевшая рядом с ним, тихо переглядывается с мужем — тот, оказывается, тоже был здесь. Цзян Фэнмянь сидел на дальнем конце стола, до сих пор незамеченный за раскрытой газетой. Он был человеком тихим, предпочитавшим оставаться в тени жены, и сейчас, казалось, целиком погрузился в чтение. Но когда Вэй Ин поймал его взгляд поверх края газеты, тот едва заметно улыбнулся — тепло, по-отечески, — и снова скрылся за страницами. — Матушка, — вдруг подала голос Яньли. Её тон был мягким, но в нём слышалась какая-то особенная, едва уловимая нотка волнения. — У меня есть новость. Мадам Юй поставила чашку на стол и посмотрела на дочь. — Говори. Яньли опустила глаза, и лёгкий румянец снова проступил на её щеках. Она сложила руки на коленях — Вэй Ин заметил этот жест, знакомый с детства: так она делала всегда, когда волновалась. — Я... — она запнулась, потом подняла глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Вэй Ина всегда теплело на душе. — Я переезжаю к Цзинь Цзысюаню. И… я жду ребёнка.  Тишина упала на стол, как снег за окном — мягко и неожиданно. Вэй Ин замер с палочками в руке. Цзян Чэн поднял голову от кофе, и его заспанное лицо на секунду потеряло своё вечно-недовольное выражение. Даже мадам Юй, казалось, на мгновение утратила свою безупречную невозмутимость — её брови чуть приподнялись, а пальцы, державшие чашку, замерли в воздухе. Первым опомнился Цзян Чэн. — Что? — переспросил он хрипло. — Ты... серьёзно? — Да, А-Чэн. Уже двенадцать недель. — Двенадцать?! — Цзян Чэн резко выпрямился на стуле, и его голос сорвался почти на крик. — И ты молчала?! Почему ты ничего не сказала?! — Я хотела убедиться, что всё хорошо, — мягко ответила Яньли. — В первом триместре всегда есть риски. Я не хотела волновать вас раньше времени. — Не хотела волновать?! — Цзян Чэн стукнул ладонью по столу так, что чашки звякнули. — Яньли, это... это же... Чёрт возьми, это же потрясающе! Его голос на последних словах дрогнул — не от злости, а от чего-то совсем другого. Вэй Ин увидел, как глаза брата подозрительно заблестели, и тот поспешно отвёл взгляд, уставившись куда-то в угол. Он явно пытался сохранить остатки своей колючей маски, но она трещала по швам. Вэй Ин повернулся к Яньли. Его горло перехватило. — Шицзе, — прошептал он. — Это правда? — Правда, А-Сянь, — она взяла его руку в свои, и её ладони были тёплыми, мягкими, как всегда. — Ты станешь дядей. Вэй Ин почувствовал, как к глазам подступает влага. Он сморгнул, но одна предательская слеза всё-таки скатилась по щеке. Он смахнул её быстрым, смущённым движением и сжал руку сестры. — Я... — он запнулся. — Я даже не знаю, что сказать. Шицзе, это лучшее, что я слышал за последние... за очень долгое время. — Скажи, что будешь лучшим дядей на свете, — подсказала она. — Я буду лучшим дядей на свете, — эхом повторил он. — Я куплю ему столько игрушек, что их некуда будет складывать. Я научу его играть на сцене. И петь. И... — Только не учи его твоим дурацким выходкам, — буркнул Цзян Чэн, но его голос звучал непривычно мягко, почти нежно. — Иначе он вырастет таким же ненормальным, как ты. — Эй! Вообще-то у меня отличные выходки! — Да-да, конечно. Мадам Юй, всё это время хранившая молчание, поставила чашку на блюдце. Звук получился резким, и все невольно повернулись к ней. Она обвела взглядом сидящих за столом — дочь, сына, приёмного сына, — и Вэй Ин приготовился услышать что-то резкое, критическое, обычное. Но вместо этого она сказала: — Это хорошая новость. Всего три слова. Но для Юй Цзыюань это было практически излиянием чувств. — Благодарю, матушка, — тихо ответила Яньли. — Однако, — продолжила мадам Юй, и Вэй Ин внутренне усмехнулся — разумеется, было и «однако», — тебе следует немедленно сократить нагрузку. Никаких репетиций, никакой работы за кулисами, никаких поднятий тяжестей. Я распоряжусь, чтобы тебя заменили на время беременности.  — Но матушка, я прекрасно себя чувствую и... — Это не обсуждается. — Тон мадам Юй не допускал возражений. — Ты носишь наследника семьи Цзян и Цзинь. Твоё здоровье — приоритет. Яньли склонила голову, принимая решение матери. Вэй Ин заметил, что её рука, всё ещё лежавшая на его пальцах, чуть дрогнула. Он легонько сжал её в ответ. Цзян Фэнмянь наконец отложил газету. Его лицо, обычно спокойное и чуть отстранённое, сейчас светилось тихой радостью. Он поднялся со своего места, обошёл стол и остановился за спиной дочери, положив руки ей на плечи. — Я очень рад, А-Ли, — сказал он негромко, и в его голосе Вэй Ину почудились слёзы. — Очень рад. Яньли подняла на него глаза и улыбнулась — светло, безмятежно, как умела только она. — Спасибо, отец. На несколько секунд в столовой воцарилась тишина — та самая, особенная, которая бывает только в моменты, когда вся семья собирается вместе и чувствует себя единым целым. Солнце за окном поднялось выше, заливая стол золотым светом. Запах лотосового чая смешивался с ароматом свежей выпечки. В камине потрескивали дрова. А потом Цзян Чэн снова стукнул ладонью по — Я стану дядей! — объявил Цзян Чэн так, будто только что осознал это до конца. — Чёрт возьми, я стану дядей! — Ты уже это говорил, — заметил Вэй Ин. — И скажу ещё столько раз, сколько захочу! — Цзян Чэн повернулся к нему, и на его лице боролись два выражения: привычная ворчливость и почти детский восторг. — И не смей учить моего племянника всяким глупостям! — Почему это твоего? Моего тоже! — Я родной дядя! Ты сводный! — Сводные дяди тоже считаются! — Мальчики, — мягко прервала их Яньли, и они оба замолчали, как по команде. — Вы оба будете прекрасными дядями. А теперь ешьте, пока каша не остыла. Вэй Ин фыркнул, но послушно взялся за палочки. Цзян Чэн ещё несколько секунд сверлил его взглядом, потом тоже вернулся к завтраку — но теперь, кажется, даже его кофе стал вкуснее. Он даже почти улыбался — насколько это вообще было возможно для его вечно недовольного лица. А потом улыбка сползла. Это произошло одновременно — Вэй Ин заметил, как брат замер с чашкой в руке, и в ту же секунду его самого настигла та же мысль. Они переглянулись поверх стола, и в этом взгляде проскочила искра мрачного взаимопонимания — та самая, которая возникает у двух братьев, когда они думают об одном и том же и это «одно и то же» им категорически не нравится. — Цзинь Цзысюань, — произнёс Цзян Чэн таким тоном, будто это имя было горькой пилюлей, которую ему приходилось разжёвывать. Вэй Ин скривился. — Напыщенный павлин, — добавил он. — Самовлюблённый павлин, — уточнил Цзян Чэн, отставляя чашку. — С золотыми перьями и мозгами размером с горошину. — Чэн! — укоризненно произнесла Яньли, но в её голосе слышался скорее смех, чем настоящий упрёк. — Не говори так о моём муже. — Я говорю правду! — Цзян Чэн развернулся к ней всем корпусом, и его брови сошлись на переносице в грозную складку. — Шицзе, я, конечно, безмерно рад, что у тебя будет ребёнок, но... как ты с ним живёшь? С этим... с этим... — С безмозглой птицей, — подсказал Вэй Ин, и Цзян Чэн ткнул в него пальцем, подтверждая: именно это слово он и искал. — С этой птицей! — повторил он. — Ты же помнишь, каким он был в школе? Ходил, задрав нос, смотрел на всех свысока, одевался так, будто он не на уроки пришёл, а на императорский приём! А его манеры? «О, я Цзинь Цзысюань, наследник клана Цзинь, смотрите на меня, я прекрасен и великолепен»! — Он правда так говорил? — Вэй Ин подпёр щёку ладонью и скептически прищурился. — Я не помню, чтобы он так говорил. Он только щебетал и кудахтал.  — Он изменился, — сказала Яньли. Цзян Чэн фыркнул. — Да неужели? И как же? Перестал носить золотые запонки? — Перестал задирать нос. — Ого. Большой прогресс. — Чэн. — Яньли посмотрела на него тем самым взглядом, от которого он всегда замолкал — мягким, но твёрдым. — Я серьёзно. Он стал... другим. Он заботится обо мне. Он волнуется. Когда я сказала ему про ребёнка, он заплакал. Цзян Чэн с Вей Усянем замерли с открытым ртом. — Павлин? Заплакал? — Цзинь Цзысюань, — поправила его Яньли с нажимом. — Мой муж. Отец моего будущего ребёнка. Да, он заплакал. А потом поехал в три разных магазина, чтобы купить мне лучшие витамины. А ещё он читает книги по воспитанию детей. И строит детскую в нашем доме. Своими руками.  Вэй Ин присвистнул. Он представил себе Цзинь Цзысюаня — того самого, кто в школе не мог пройти мимо зеркала, чтобы не поправить причёску, — с молотком и гвоздями, и эта картина вызвала у него приступ нервного смеха. — Ладно, — признал он, отсмеявшись. — Это действительно... неожиданно. Но, шицзе, прости, я должен спросить. Ты счастлива? С ним? Яньли посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на Цзян Чэна, который всё ещё хмурился, но уже не так воинственно. И улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда успокаивала их обоих в детстве, когда они ссорились, дрались, мирились и снова ссорились. — Я счастлива, — сказала она просто. — Я знаю, что вы его не любите. Я знаю, что вы считаете его самовлюблённым и глупым. И, возможно, когда-то он таким и был. Но люди меняются. Он любит меня. И я люблю его. Она помолчала, поглаживая себя по животу. — И знаете что? Даже если бы он был самым ужасным человеком на свете — а он не такой, — у меня есть вы. Вы двое — мои братья. И я знаю: если когда-нибудь он посмеет меня обидеть, вы разорвёте его на куски. — Это точно, — подтвердил Вей Ин. — Я лично оторву ему его павлиний хвост и яйца.. — А-Сянь! — Я подержу, — добавил мрачно Цзян Чэн. Яньли засмеялась. Смех у неё был тихий, переливчатый, как ручей весной — совсем не такой, как у братьев. У них смех был громкий, взрывной; у неё — умиротворяющий. — Спасибо, мальчики. Я знала, что могу на вас рассчитывать. — Всегда, шицзе, — сказал Вэй Ин. — Но всё-таки... может, тебе пока пожить здесь? У нас? Подальше от павлина? — Подальше от кого? — раздался голос от двери. Все трое обернулись. На пороге столовой стоял Цзян Фэнмянь. Он держал в руках газету и смотрел на детей с мягким любопытством. — От Цзинь Цзысюаня, — не моргнув глазом ответил Цзян Чэн. — Они тут обсуждают, как бы перевезти Яньли обратно к нам, подальше от мужа. — А-Чэн! — воскликнула Яньли, но в её голосе снова слышался смех. Цзян Фэнмянь покачал головой и подошёл к столу. — Цзысюань — хороший человек, — сказал он спокойно. — Я знаю, что вы, молодые, относитесь к нему с предубеждением, но поверьте моему опыту: он любит вашу сестру. А это — самое главное. — И вы туда же, — вздохнул Цзян Чэн, но без настоящей злости. — Я просто говорю правду, — улыбнулся отец. — А теперь — вы двое. — Он поочерёдно указал на Цзян Чэна и Вэй Ина. — Если вы закончили терроризировать сестру, у вас обоих через час репетиция. А у тебя, А-Чэн, ещё и совещание с костюмерами. Цзян Чэн застонал и уронил голову на скрещенные руки. — Почему все самые важные вещи происходят до полудня? — Потому что ты просыпаешься в полдень, — заметил Вэй Ин. — Заткнись. — Ладно-ладно. Молчу. Но прежде чем замолчать, он поймал взгляд Яньли и улыбнулся ей — легко, тепло, по-настоящему. Она улыбнулась в ответ, и между ними проскочило то самое, невысказанное, что всегда было между ними: обещание быть рядом. Несмотря ни на что. Даже если для этого придётся терпеть общество павлина. Мадам Юй поднялась из-за стола первой. Она поправила рукава своего безупречного ципао и обвела взглядом присутствующих. — Вечером жду вас всех на прогоне. Без опозданий. — Она задержала взгляд на Вэй Ине. — И без импровизаций. — Как скажете, мадам Юй, — отозвался он с лёгкой улыбкой. Она кивнула и вышла из столовой — прямая, элегантная, величественная. Цзян Фэнмянь, поцеловав дочь в макушку, последовал за женой. За ними закрылась дверь, и в комнате остались только трое. Вэй Ин повернулся к Яньли. — Шицзе, — сказал он тихо, — а ты уже знаешь, кто будет? Мальчик? Девочка? — Пока не знаю, — она погладила себя по животу, и жест получился таким естественным, таким нежным, что у Вэй Ина снова защипало в глазах. — Но мне всё равно. Лишь бы здоровый. — Здоровый? — переспросил Цзян Чэн. — С такими-то дядями? Да он будет самым счастливым ребёнком в мире. И самым капризным, потому что мы его разбалуем. — Особенно ты, — хмыкнул Вэй Ин. — Ты же будешь ворчать на него, а сам тайком скупать половину детского магазина. — Заткнись. Господи, молю, заткнись! — И не подумаю. Яньли рассмеялась — тихо, переливчато, как колокольчик. И в этом смехе было столько тепла, столько любви, что Вэй Ин вдруг понял: несмотря на вчерашнюю усталость, несмотря на разговор с Лань Чжанем, несмотря на все невысказанные слова и старые раны — именно сейчас, здесь, за этим столом, он был счастлив. По-настоящему счастлив. Впервые за долгое время. За окном шёл лёгкий снег. В столовой пахло кашей, лотосом и домом. А трое людей — брат, сестра и ещё один брат, не по крови, но по сердцу, — сидели за столом и смеялись.