Театр одинокой тени

Через три дня после дождя Вэй Ин получил сообщение с незнакомого номера. «Кафе около театра, завтра в 14:00. Я буду ждать.» Подписи не было, но Вэй Ин знал, от кого это. Он смотрел на экран телефона, лежа в кровати, и чувствовал, как внутри все сжимается. Лань Ванцзи нашел его номер. Наверное, через брата, который имел контакты с Цзян Чэном, как деловые партнёры. Или через Не Хуайсана, у которого были связи и уши повсюду. Так или иначе, он нашел. Вэй Ин фыркнул и закатил глаза. Всё в стиле Лань Ванцзи: прямо, без лишних слов и упрёков. Вообще, он мог не пойти. Мог проигнорировать сообщение, заблокировать номер, сделать вид, что ничего не было. Это было бы проще и безопаснее для всех.  Но он пошел. Кафе с названием "Лотос" находилось в тихом переулке недалеко от театра — маленькое заведение с деревянной мебелью, живыми растениями в кадках и меню, написанным мелом на грифельной доске. Оно было оформлено в стиле старого Цзяннаня: искусственный пруд с кувшинками у входа, бумажные фонарики под потолком, запах жасминового чая и свежей выпечки. Вэй Ин любил это место за то, что здесь можно было спрятаться от суеты. Лань Ванцзи уже ждал. Он сидел за угловым столиком, лицом к двери, и когда Вэй Ин вошел, их взгляды встретились мгновенно. Вэй Ин кивнул — сдержанно, без обычной ухмылки, — и прошел к столику. — Ты пришел, — сказал Лань Ванцзи. — А ты сомневался? — Нет. Вэй Ин сел напротив. Между ними стояли две чашки — Лань Ванцзи, очевидно, заказал чай с кофе заранее. Жасминовый чай с мятой и черный кофе, предполагаемо, с сахаром. Вэй Ин помнил: в школе Лань Ванцзи пил только жасминовый, когда Вей Усянь гонял за автоматом с кофе и сыпал килограммы сахара туда.  — Ты помнишь, — сказал он вслух. — Я многое помню. Повисла пауза. Вэй Ин обхватил свою чашку ладонями, чувствуя тепло сквозь фарфор. За окном кафе плыли облака, бросая бегущие тени на деревянные столешницы. — Ты хотел поговорить, — сказал он. — О том, что якобы не было сказано. Я слушаю. Лань Ванцзи опустил глаза. Его пальцы, лежавшие на столе, были совершенно неподвижны. — Я не умею говорить, — начал он. — Ты знаешь это. Я говорю мало и не говорю о чувствах. Но я попробую. Он поднял глаза и посмотрел прямо на Вэй Ина. Светло-серые, ясные, без тени неуверенности. — Семь лет назад я ушел, потому что ты попросил. Я сделал, как ты хотел, потому что думал — так будет правильно. Так будет лучше для тебя. — Так и было, — перебил Вэй Ин. — Давай не будем об этом, молю. Я был тогда в полном дерьме, знаю. Я не хотел, чтобы ты видел меня таким и вообще думаю, что в тот момент нормально не соображал.  — Я видел тебя таким. — Голос Лань Ванцзи оставался ровным, но в нем прорезалась какая-то новая интонация — жесткая, почти резкая. — Я сидел у твоей кровати три дня. Я видел, как тебя рвет в раковину. Как ты кричишь во сне. Как ты плачешь, не просыпаясь. Ты думаешь, это что-то изменило? Вэй Ин замер. Его пальцы, сжимавшие чашку, побелели. — Ты никогда не говорил... — Ты никогда не давал мне говорить. Ты кричал и метал всё вокруг, что я всё испортил и должен уйти. Ты велел мне идти прочь и больше не появляться. И я ушел. — Лань Ванцзи сделал короткую паузу. — Это была моя ошибка. — Ошибка? — Мне не следовало уходить. Мне следовало остаться. Даже если бы ты гнал меня. Даже если бы ты кричал. Мне следовало понять, что ты не в состоянии. Что ты просто... не мог попросить иначе. Вэй Ин молчал. Слова застряли в горле — колючие, острые, не желающие выходить наружу. Он вспомнил больничную палату, белые стены, запах антисептика. Вспомнил лицо Лань Ванцзи — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Тот сидел у окна, день за днем, и молча ждал, пока Вэй Ин очнется. А когда он очнулся — когда открыл глаза и увидел это лицо, такое по родному прижившееся в его памяти и такое чужое одновременно, — все, что он смог выдавить из себя, было... Проваливай. — Лань Чжань, — выдохнул он, — я тогда... — Не извиняйся. — Лань Ванцзи покачал головой. — Я не за этим позвал тебя. Я позвал тебя, чтобы сказать: я не жалею, что спас тебя. Что был там. И не жалею, что ушел. Но я жалею, что не вернулся раньше. Гораздо раньше. — Почему ты вернулся сейчас? — Увидел афишу. Твое имя. Решил, что хватит. — Хватит чего? — Ждать. Вэй Ин отвел глаза. Он смотрел в окно, на облака, на тени, скользящие по столу, — куда угодно, только не на Лань Ванцзи. Потому что если бы он посмотрел сейчас, он бы, наверное, не выдержал. Вэй Ин закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали картины: школа, осень, дождь. Конспекты на парте. Белая лента на лбу. Рука, прижавшаяся к его горячему лбу. Горячий, — сказал тогда Лань Ванцзи, и в этом слове было больше заботы, чем в тысяче других, сказанных кем-то еще. — Как же это всё забыть… — прошептал он.  — Вэй Ин. Он открыл глаза. Лань Ванцзи смотрел на него — все так же прямо, не мигая, но в его светлых глазах теперь было что-то новое. Не уязвимость, нет. Скорее — спокойная, уверенная нежность. Как свет луны на темной воде. — Я никуда не спешу, — сказал Лань Ванцзи. — Я подожду столько, сколько нужно. — А если я опять скажу тебе проваливать? — Тогда я уйду. И вернусь на следующий день. Вэй Ин расхохотался — нервно, с надрывом, заставив официантку у стойки поднять голову. Смех вышел горьким, но впервые за долгое время он почувствовал, как что-то внутри — та самая тугая пружина, сжатая много лет назад, — чуть-чуть ослабила хватку. — Ты все же невозможный человек, Лань Чжань, — сказал он, отсмеявшись. — Я знаю. — И ты не шутишь? — Я никогда не шучу. — Знаю, знаю. — Вэй Ин потер лицо ладонями. — Ладно. Давай попробуем. — Попробуем что? — Не знаю даже, как это назвать. Нашу неудавшуюся дружбу, которую ты, кстати, сам отвергал! И вообще, я был… Он не договорил. Лань Ванцзи едва заметно кивнул — одно короткое движение, — и этого было достаточно. Он всё знал. Но молчал.  Они допили свои напитки в тишине. Тишина эта больше не была напряженной — скорее задумчивой, как пауза между нотами в долгой мелодии. Когда Вэй Ин поднялся, чтобы уйти, Лань Ванцзи встал тоже. — Я провожу тебя. — Не надо. Тут пять минут пешком. — Я провожу. Вэй Ин улыбнулся — на этот раз без ухмылки, легко, почти растерянно, — и не стал спорить. Они вышли из кафе и пошли по улице, освещенной скупым осенним солнцем. Редкие листья под ногами шуршали, влажные после вчерашнего дождя. Вэй Ин шагал чуть впереди, Лань Ванцзи — чуть позади, и в этом ритме, в этом расстоянии между ними было что-то правильное. Что-то, что не требовало слов. У ворот Пристани Лотоса они остановились. — Спасибо за кофе, — сказал Вэй Ин. — Увидимся завтра. — Завтра? — Я приду на спектакль. — Опять? — Снова. Вэй Ин покачал головой, но ничего не сказал. Он толкнул калитку и скрылся во дворе театра, а его высокий хвост с красой лентой развивались из-за быстрого шага.  *** Осень в тот год выдалась холодной. Деревья в школьном парке стояли голые, черные, раскачиваясь под порывами ветра. В классах снова барахлило отопление, и ученики сидели в куртках, кутаясь в шарфы. Вэй Ин, который к тому времени уже полгода проучился в школе Лань, окончательно освоился. Его приняли — не все, но многие. Он был шумным, ярким, талантливым, и это притягивало людей, как огонь притягивает мотыльков. Но один человек по-прежнему оставался неприступным. Лань Ванцзи. К январю их отношения — если это можно было назвать отношениями — вышли на странный, почти ритуальный уровень. Каждое утро Вэй Ин садился рядом с ним, каждое утро бросал короткое «привет», каждое утро получал в ответ молчание. Но теперь это молчание было... другим. Не враждебным. Скорее привычным, как старый свитер, который носишь не потому что тепло, а потому что родное. Вэй Ин продолжал свои попытки растормошить Лань Ванцзи. Он таскал ему еду из столовой, подкладывал забавные записки в учебники, рисовал карикатуры на учителей и показывал ему на переменах. Лань Ванцзи не смеялся — он вообще никогда не смеялся, — но иногда даже его уголок губ едва заметно дергался, и Вэй Ин считал это победой. Однажды, в конце января, он принес ему подарок. Точнее — два подарка. Идея пришла ему в голову спонтанно, как и все его идеи. Он сидел в мастерской при театре, разбирал старые декорации и наткнулся на ящик с обрезками дерева — хорошего, сухого, пахнущего смолой. И руки сами потянулись к ножу. Он не был мастером — его пальцы куда лучше управлялись с кистями для грима и театральным реквизитом, — но что-то в этом процессе, в мерном скрипе лезвия по дереву, в тонкой стружке, завивающейся под пальцами, успокаивало его. Давало передышку от бесконечного шума в голове. Первую флейту он сделал для себя. Она вышла кривоватой, с неровными отверстиями, но звук — неожиданно чистый, высокий — ему понравился. Он покрутил её в руках, подул ещё раз, и вдруг перед глазами встало лицо Лань Ванцзи — его безупречный профиль на фоне окна, его пальцы, перелистывающие страницы учебника. Пальцы, созданные для музыки. И тогда он взялся за вторую. Она вышла лучше. Гораздо лучше — будто сама древесина понимала, для кого предназначена, и ложилась под нож послушнее. Вэй Ин вырезал её две недели. Шлифовал, подгонял отверстия, проверял звук — и каждый раз оставался недоволен. Флейта должна была быть достойна того, кому её подарят. А Лань Ванцзи — Вэй Ин знал это с той странной, необъяснимой уверенностью, которая поселилась в нём с первого дня их знакомства, — был достоин самого лучшего. Вторую флейту он выкрасил в белый цвет — под цвет ленты Лань Ванцзи, под цвет его безупречных рубашек, под цвет его кожи, светящейся в солнечных лучах. На корпусе он выжег крошечный узор — облака, такие же, как на ленте. Получилось не идеально, но искренне. По-настоящему. В тот день он пришёл в класс раньше обычного. Положил обе флейты на парту — чёрную и белую, — и стал ждать. Лань Ванцзи вошёл ровно за три минуты до начала урока — как всегда. Его шаги были бесшумны, его осанка — безупречна, а лицо — непроницаемо. Он сел за свою парту, достал учебник, и только тогда заметил флейты. Его рука, тянувшаяся к книге, замерла в воздухе. — Что это? — спросил он. — Подарок, — Вэй Ин ухмыльнулся, но ухмылка вышла более расплывчатой и самоуверенной чем он рассчитывал. Он подставил ладонь под щёку, наблюдая за Лань Чжанем. — Вот эту, — он указал на чёрную, — я сделал для себя. А эту, — его палец медленно переместился на белую, — для тебя. Лань Ванцзи ничего не ответил. Он взял белую флейту в руки — осторожно, почти благоговейно, — и принялся рассматривать. Его длинные пальцы скользили по дереву, ощупывая каждую неровность, каждое отверстие, каждый изгиб. Он поднёс флейту ближе к глазам, разглядывая выжженный узор облаков, и Вэй Ин заметил, как дрогнули его ресницы. Всего на мгновение. Но дрогнули. — Ты сделал это сам, — произнёс Лань Ванцзи. Это был не вопрос. — Ага. Две недели. — Вэй Ин почесал затылок, чувствуя, как горят кончики ушей. — Она, конечно, не идеальная. Отверстия, наверное, кривоваты, и лак лёг неровно, но... я старался. Твой брат играет на флейте, да? Лань Сичэнь? Не подумай, я узнал это от Не Хуайсана. И подумал, может, ты тоже умеешь. Или хочешь научиться. Лань Ванцзи долго молчал. Так долго, что Вэй Ин уже начал жалеть о своей затее. Ну конечно. Кому нужна самодельная флейта от парня, который даже другом ему не был? У Лань Ванцзи наверняка есть настоящие инструменты — дорогие, бамбуковые, сделанные мастерами с многолетним опытом. А тут — какая-то деревяшка, вырезанная кустарным способом... — Спасибо, — сказал Лань Ванцзи. Одно слово. Но Вэй Ин готов был поклясться, что в его голосе что-то дрогнуло. Какая-то струна, глубоко спрятанная, натянутая до предела — чуть-чуть ослабла. — Не за что. — Вэй Ин ухмыльнулся, пряча смущение за привычной маской. — У меня тоже теперь есть. Будем играть дуэтом! Круто, ведь? Лань Ванцзи не ответил «да» и не ответил «нет». Но флейту он не вернул. Он аккуратно положил её в свой портфель — на самое дно, под книги, — и Вэй Ин заметил, что его пальцы ещё несколько секунд задержались на гладком белом дереве, прежде чем отпустить. Вэй Ин улыбнулся — на этот раз не ухмылкой, а по-настоящему, уголками губ, — и отвернулся к окну, делая вид, что смотрит на падающий снег. На самом деле он смотрел на своё отражение в стекле и думал, что этот момент — вот этот самый, когда Лань Ванцзи взял его подарок и сказал «спасибо», — останется с ним навсегда. * После уроков была репетиция. Лань Ванцзи снова сидел где то на задних рядах и смотрел на него. А когда Вэй Ин позже вернулся в класс за забытым сценарием, то нашёл на своей парте записку: «Ты хорошо играл». Он перечитал её три раза, сложил и убрал в карман. Но день на этом не закончился. Потому что господин Лань Цижэнь, директор, был человеком старой закалки. Он свято верил, что проступки должны искупаться трудом, и когда Вэй Ина застукали за курением в туалете (в этот раз — по-настоящему застукали, с дымом и окурком), приговор был вынесен незамедлительно: неделя вечерних дежурств. Мытьё парт, подметание полов, протирка досок — всё то, что Вэй Ин ненавидел всей душой. — Это несправедливо! — возмущался он перед Цзян Чэном, который только фыркнул и сказал, что сам виноват и тот его ждать не будет. — Я всего-то одну сигарету! — Ты нарушил правило номер четыре тысячи один, — передразнил его Цзян Чэн. — Радуйся, что не исключили за все твои выходки.  И вот теперь, вечером, когда все нормальные люди уже сидели по домам или шли на ужин, Вэй Ин стоял в пустом классе с ведром и тряпкой, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете. За окнами стемнело, лампы дневного света гудели над головой, а он водил тряпкой по партам без всякого энтузиазма. Дверь открылась, и вошёл Лань Ванцзи. Вэй Ин замер с тряпкой в руке. Потом его лицо озарилось радостью — той самой, искренней, которую он никогда не показывал девушкам, — и он бросил тряпку прямо в ведро, расплескав воду. — Лань Чжань! — он подбежал к нему, улыбаясь до ушей. — Ты чего здесь? Тебя тоже наказали? — Меня попросили проследить, — ответил Лань Ванцзи ровно, — чтобы ты не бездельничал. — Проследить?! — Вэй Ин расхохотался. — То есть тебя приставили ко мне надзирателем? Это же отлично! Вдвоём веселее! — Я здесь не для веселья. — Конечно-конечно. — Вэй Ин плюхнулся на стул напротив Лань Ванцзи, который уже сел за свою парту и раскрыл книгу. Он сложил руки в замок, положил на них подбородок и уставился на Лань Ванцзи сияющими глазами. — Ну и как тебе роль надзирателя? Идёт тебе. Строгий, молчаливый... Тебе бы ещё плетку — и вылитый тюремщик. — Вэй Ин, — голос Лань Ванцзи стал чуть жёстче, — займись делом. — А я и занимаюсь! — Вэй Ин ухмыльнулся. — Я морально готовлюсь к уборке. Это важный этап. Лань Ванцзи поджал губы и уткнулся в книгу. Следующие полчаса Вэй Ин действительно убирался — лениво, медленно, с выражением вселенской скорби на лице. Он протёр несколько парт, подмёл середину класса, даже честно попытался отмыть какую-то надпись на доске. Но когда дело дошло до последнего ряда, его энтузиазм иссяк окончательно. Он со стоном рухнул на стул прямо напротив Лань Ванцзи и раскинулся, всем видом показывая, как он устал. — Всё, — объявил он. — Я умер. Похороните меня под этой партой. Лань Ванцзи не ответил. Вэй Ин вытер лоб рукавом. В классе было душно — отопление работало на полную, а окна не открывались. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки — одну, вторую, третью, — обмахиваясь найденным на парте листом бумаги. — Жарко, — пожаловался он. — Тебе не жарко, Лань Чжань? Ты сидишь в этой застёгнутой рубашке и поверх неё ещё и свитер, как будто тебе всё нипочём. Лань Ванцзи поднял глаза от книги — и замер. Его взгляд, обычно такой ровный и непроницаемый, на секунду задержался на открывшейся груди Вэй Ина. На ключицах, на выступающих линиях, на гладкой коже, по которой стекала капелька пота. Задержался — и тут же метнулся обратно к книге. Но Вэй Ин заметил. Заметил, как дрогнули его ресницы, как чуть сжались пальцы на переплёте. И усмехнулся. Он резко подался вперёд, подперев подбородок рукой и приблизившись к Лань Ванцзи почти вплотную. Его глаза озорно блестели. — Лань Чжань, — протянул он вкрадчиво, — а хочешь посмотреть на весь торс? Раз тебе так любопытно? Лань Ванцзи закрыл глаза. Его лицо осталось неподвижным, но кончики ушей — Вэй Ин готов был поклясться — покраснели. Он резко поднял книгу и опустил её Вэй Ину на макушку. — Ай! — Вэй Ин отшатнулся, потирая ушибленное место. — Больно же! Ты чего? Я же видел, как ты смотрел! — Ты сам напросился, — произнёс Лань Ванцзи, не открывая глаз. — Я пошутил! Это была шутка, Лань Чжань! Шут-ка! Ты вообще понимаешь, что такое юмор? — Нет. Вэй Ин фыркнул и откинулся на стуле, продолжая потирать голову. Несколько минут в классе было тихо — только гул ламп и шелест страниц. Лань Ванцзи снова читал, делая вид, что ничего не произошло, но его уши всё ещё были подозрительно розовыми. Вэй Ин смотрел на него. На его прямой профиль, на светлую ленту, пересекающую лоб, на длинные ресницы, бросающие тени на скулы. И вдруг — сам не зная почему — спросил: — Лань Чжань, а расскажи мне о своей семье. Лань Ванцзи замер. Его пальцы, перелистывавшие страницу, остановились. — Зачем тебе? — спросил он тихо. — Просто... — Вэй Ин пожал плечами. — Ты знаешь обо мне всё. Что я, вообще не родной сын главы Цзян, что мои родители умерли, что мадам Юй меня гоняет потому, что я ей напоминаю свою мать. А я о тебе — почти ничего. Только то, что ты — второй второй наследник Гусу, и что твой дядя — директор. Это нечестно. Лань Ванцзи молчал долго. Так долго, что Вэй Ин уже решил — не ответит. Но потом он закрыл книгу, положил её на парту и заговорил. Тихо, ровно, тщательно подбирая слова: — Моя мать умерла, когда мне было шесть. Вэй Ин замер. — Отец тяжело болен, — продолжал Лань Ванцзи, глядя прямо перед собой. — Он живёт в отдельном крыле нашего дома. Я редко его вижу. Брат уехал за границу, и меня воспитывал дядя. Лань Цижэнь. Ты его знаешь. — Директор, — выдохнул Вэй Ин. — Твой дядя — директор школы. Конечно я это знаю! — Да. — Жестко. Он же... ну, строгий. — Он справедливый. — Справедливый, но строгий. — Вэй Ин покачал головой. — Я бы не хотел, чтобы меня воспитывал директор школы. Особенно этот. Лань Ванцзи ничего не ответил. Он сидел всё так же прямо, и тени от ламп ложились на его лицо, делая его старше, суровее. Вэй Ин вдруг подумал, что этот парень, наверное, никогда не был ребёнком. Что у него отобрали детство — так же, как у самого Вэй Ина, только по-другому. Не улица и голод, а правила, дисциплина и бесконечное «ты должен». — Поэтому ты всегда молчишь? — спросил он тихо. — Потому что тебя так воспитали? Лань Ванцзи чуть склонил голову. — Отчасти. — А другая часть? — Вей Ин прищурился, всматриваясь в лицо Лань Чжаня.  Снова пауза. Долгая. Лань Ванцзи смотрел на свои руки, лежавшие на книге, и Вэй Ин заметил, как побелели костяшки его пальцев. — Другая часть — это я сам, — произнёс он наконец. — Я не умею говорить. Я не умею выражать то, что чувствую. Слова... они не приходят. Они застревают. Вэй Ин смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Этот парень — замкнутый, молчаливый, неприступный — только что сказал ему больше, чем кому-либо за всю свою жизнь. Он был уверен в этом. — Знаешь, — сказал Вэй Ин, поднимаясь со стула и берясь за тряпку, — я тоже не умею. Я много болтаю, но это всё — просто шум. Слова, за которыми ничего нет. А когда нужно сказать что-то настоящее — я тоже застреваю. Он начал домывать последнюю парту — медленно, тщательно, — и говорил, не оборачиваясь: — Но мы можем вместе пробовать.  За его спиной было тихо. Потом раздался голос — низкий, ровный, но в нём проскользнуло что-то новое. Что-то, от чего у Вэй Ина потеплело в груди. — Я не против. Это был их последний нормальный и спокойный разговор между собой.  *** После того вечера всё изменилось. Вэй Ин думал — наивно, по-детски, — что их разговор в пустом классе что-то сломает. В хорошем смысле. Что стена, которую Лань Ванцзи возводил вокруг себя годами, наконец дала трещину, и теперь, когда они знают друг о друге самое сокровенное — о смерти матерей, о больных отцах, об одиночестве, которое каждый из них носил в себе, — всё станет иначе. Станет лучше. Ближе. Он ошибся. На следующее утро Лань Ванцзи не сел рядом с ним. Когда Вэй Ин вошёл в класс, его место у окна было занято — невысоким, тихим парнем из параллельного потока, который всегда сидел на задней парте. Сам Лань Ванцзи пересел на другую сторону класса, к двери, и теперь его безупречная спина маячила в отдалении, недосягаемая, как горная вершина. — Лань Чжань! — окликнул его Вэй Ин, пробираясь между партами. — Эй, ты чего? Твоё же место у окна! Лань Ванцзи не обернулся. Он открыл учебник и уставился в него с таким видом, будто читал там откровения небес. — Эй! — Вэй Ин подошёл ближе и уже хотел положить руку ему на плечо, но Лань Ванцзи вдруг поднялся и отошёл к доске — просто встал и отошёл, — оставив Вэй Ина с протянутой рукой. — Да что с тобой такое? — Ничего, — ответил Лань Ванцзи, не оборачиваясь. — Как это «ничего»? Ты пересел, ты меня игнорируешь... — Звонок. Звонок действительно прозвенел. Лань Ванцзи вернулся на своё новое место, сел и больше ни разу не посмотрел в сторону Вэй Ина за весь урок. Дальше — хуже. Он больше не отвечал на приветствия. Не задерживался после уроков. Не приходил на репетиции. Когда Вэй Ин пытался заговорить с ним в коридоре, Лань Ванцзи либо проходил мимо, будто не слышал, либо отвечал односложно и сразу же уходил — резко, почти грубо, — оставляя Вэй Ина стоять с открытым ртом. На вопросы «Что случилось?» и «Я что-то сделал не так?» ответов не было. Только молчание. Ледяное, непробиваемое. Вэй Ин терялся в догадках. Он перебирал в памяти тот вечер снова и снова: что он сказал? Что сделал? Может, та дурацкая шутка про торс? Может, он слишком сильно надавил с расспросами о семье? Может, Лань Ванцзи просто пожалел, что открылся ему? И теперь стена, которая дала трещину, выросла заново — ещё выше, ещё толще, — и на этот раз в ней не было ни одной лазейки. Однажды он не выдержал. Это было в конце февраля, в коридоре у библиотеки. Холодный зимний свет лился сквозь высокие окна, бросая на пол бледные прямоугольники. Вэй Ин увидел Лань Ванцзи, выходящего из читального зала, и, не раздумывая, бросился наперерез. Он преградил ему путь, схватил за руку — крепко, почти отчаянно, — и заставил остановиться. — Лань Чжань. — Его голос звучал хрипло, с придыханием. — Хватит. Объясни мне, что происходит. Ты избегаешь меня уже несколько недель. Я не понимаю! Я что-то сделал? Что-то сказал? Ты же в тот вечер... ты говорил со мной. Ты открылся мне. А теперь — что? Почему ты... Лань Ванцзи вырвал руку. Резко. Грубо. Так, что Вэй Ин пошатнулся и сделал шаг назад, едва не врезавшись в стену. Его глаза — светло-серые, прозрачные — на секунду встретились с глазами Вэй Ина, и в них было что-то такое, чего Вэй Ин никогда раньше не видел. Не злость. Не презрение. Что-то другое, что было больнее видеть.  — Не называй меня так, — произнёс Лань Ванцзи. Голос был ровным, ледяным, без единой эмоции. — Что?.. — Вэй Ин моргнул. — Как? — «Лань Чжанем». Не называй меня так больше. Вэй Ин застыл. Слова ударили его, как пощёчина. Он смотрел на Лань Ванцзи и не мог поверить, что слышит это от него — от человека, который позволял называть себя «Лань Чжанем» все эти месяцы. Который молча принимал это имя, это сокращение, эту почти интимную вольность, которую Вэй Ин позволил себе с первого дня и которую никто больше не смел повторить. — Почему? — прошептал он. Лань Ванцзи не ответил. Он просто развернулся и пошёл прочь — прямой, безупречный, как всегда. Его белая рубашка мелькнула в толпе учеников, и через секунду он исчез за поворотом. В коридоре повисла тишина. А потом — шёпот. Смешки. Косые взгляды. Кто-то за спиной Вэй Ина произнёс: «Ого, его отшили, что-ли?», «Это что, Вей Усянь? Ничего себе, как его отпрыск Ланей». Кто-то хихикнул. Вэй Ин стоял, всё ещё глядя в ту сторону, куда ушёл Лань Ванцзи, и чувствовал, как внутри что-то рушится. — Вэй Ин! Не Хуайсан возник рядом словно из ниоткуда. Его веер — неизменный, с ручной росписью, — раскрылся с резким щелчком, и он прикрыл им Вэй Ина от любопытных взглядов. Его лицо, обычно беззаботное, сейчас было встревоженным. — Ты в порядке? Что случилось? Я видел, как ты его остановил, а потом он... — Оставь, — глухо сказал Вэй Ин. — Нет уж, погоди! — Не Хуайсан обмахнул его веером, будто пытаясь привести в чувство. — Ты белый как мел. Что он тебе сказал? Почему ты... — Сказал не называть его Лань Чжанем, — Вэй Ин усмехнулся — горько, криво, — и осознание произошедшего наконец накрыло его полностью. — Он сказал... не называть его так больше. Не Хуайсан ахнул и прижал веер к губам. — Что?! — Ну ты слышал. — Вэй Ин запустил пальцы в волосы и сжал их в кулак. — Я не знаю, что я сделал. Я не понимаю. Мы же... в тот вечер... — Какой ещё вечер? — раздался резкий голос за спиной. Цзян Чэн. Он подошёл, расталкивая зевак, и его лицо было мрачнее грозовой тучи. Тёмные глаза метали молнии. — Я видел, — бросил он, вставая рядом. — Этот отпрыск вырвал у тебя руку и ушёл. Что он сказал? — Ничего, — начал Вэй Ин, но Не Хуайсан уже развернулся к Цзян Чэну, взмахнув веером. — Он сказал Вэй Ину не называть его больше Лань Чжанем! Представляешь?! Просто так! Ни с того ни с сего! — Так и думал, что он двуличный, — Цзян Чэн сжал кулаки. Его ноздри раздувались от гнева. — Да я ему сейчас... — Чэн, не надо, — Вэй Ин попытался удержать брата, но тот уже рванулся было в сторону, куда ушёл Лань Ванцзи. — Я ему врежу, клянусь, я ему врежу! Кем он себя возомнил?! «Не называй меня так»! Ты к нему со всей душой, а он... Да что ты вообще с ним возился всё это время?! Я же говорил тебе! Я же с самого начала говорил, что все Лани одинаковые! Отполированные, холодные, бессердечные! — Чэн, успокойся... — Нет, это ты успокойся! — Цзян Чэн развернулся к нему, и его глаза горели. — Ты полгода бегал за ним, как щенок! Ты дарил ему подарки, ты заботился о нём, ты пробивал эту чёртову стену — и ради чего?! Чтобы он тебя публично унизил?! Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны?! Вэй Ин молчал. Слова брата били в самое больное, но он не мог ничего возразить. Потому что Цзян Чэн был прав. Он действительно бегал. Он действительно старался. Он действительно думал, что у них что-то получается — что-то настоящее. — Я просто не понимаю, — прошептал он. — Я думал, что после того разговора... — Какого разговора? — Мы говорили. О многом личном, — он осёкся. — Я думал, что это что-то изменит. А он... — А он взял и вытер об тебя ноги, — закончил за него Цзян Чэн, и в его голосе звучала не только злость, но и горечь. — Как я и предупреждал. Не Хуайсан, всё ещё прикрывавший Вэй Ина веером, тихо спросил: — Может, у него что-то случилось? В семье? Или с братом? — Да плевать, что у него случилось! — отрезал Цзян Чэн. — Нормальные люди говорят: «Извини, у меня проблемы, давай поговорим позже». Они не вырывают руку и не бросают «не называй меня так» посреди коридора. Это просто свинство. — Чэн, — Вэй Ин поднял руку, — хватит. Просто... хватит. Цзян Чэн замолчал, тяжело дыша. Он всё ещё кипел, но что-то в тоне брата — усталое, сломленное — заставило его сдержаться. Вэй Ин отлепился от стены, выпрямился и через силу ухмыльнулся. Ухмылка вышла жалкой. — Ладно. Проехали. Значит, я ошибался. Бывает. — Вэй Ин... — Я сказал — проехали. — Он развернулся и зашагал прочь. — Увидимся на репетиции. Он шёл по коридору, а спина его горела от десятков любопытных взглядов. Шёпот за спиной становился тише, но не исчезал. И с этого дня между ними выросла стена — на этот раз настоящая, нерушимая, — и Вэй Ин больше не пытался её пробить. Он перестал подсаживаться к Лань Ванцзи на переменах. Перестал приносить конфеты. Перестал окликать его в коридорах. Они стали чужими. Даже больше, чем чужими — они стали теми, кто когда-то почти стал близок, но так и не смог. Он больше не видел Лань Ванцзи. После выпускного они расстались молча. Без обещаний, без клятв, без «давай останемся на связи». Лань Ванцзи поступил в частный университет под патронажем семьи, а Вэй Ин — в государственный, на театральный факультет. Они не обменялись номерами. Не списались в соцсетях. Просто разошлись в разные стороны, как два корабля, которые встретились в открытом море, а потом продолжили свой путь — каждый к своему берегу. Но иногда, лежа в общежитии и глядя в потолок, он доставал из кармана старую, выцветшую записку и перечитывал её. «Ты хорошо играл». И тогда в груди что-то ныло — тупо, глухо, — и он прятал записку обратно и переворачивался на бок, зажмуриваясь до цветных кругов перед глазами. «Почему ты это сделал, Лань Чжань?» Ответа не было. Университет встретил Вей Усяня свободой — свободой, которая сначала пьянила, а потом начала душить. Всё началось на втором курсе. Сначала — просто вечеринки. Шумные, пьяные, с громкой музыкой и дешёвым алкоголем. Вэй Ин никогда не был ханжой — он пил, танцевал, флиртовал с девушками, и это казалось нормальным. Все так делали. Все так жили. А потом он познакомился с Сяо Яном... Тот был старше — то ли с четвёртого курса, то ли вообще аспирант, — и держался с той особенной, хищной уверенностью, которая притягивала одних и отталкивала других. У него были тёмные глаза, всегда чуть прищуренные, и кривая ухмылка, которая никогда не сходила с губ. Он носил обычную одежду, но щедро угощал всех выпивкой и рассказывал истории — одна другой безумнее, — в которых правду невозможно было отличить от вымысла. — Вэй Ин, — сказал он однажды, подходя к нему на очередной вечеринке, — ты скучаешь. — Я не скучаю, — Вэй Ин пожал плечами и отхлебнул соджу. — Скучаешь. — Сяо Ян ухмыльнулся, и ухмылка вышла понимающей, почти сочувственной. — Ты сидишь тут, пьёшь эту мочу и делаешь вид, что тебе весело. Но я же вижу — ты где-то не здесь. Вэй Ин хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Сяо Ян был прав. Он действительно был не здесь. Он был где-то в прошлом — в школьных коридорах, в актовом зале, в пустом классе, где пахло мелом и сандалом. Он был с Лань Чжанем. С человеком, которого больше никогда не увидит. — Хочешь попробовать кое-что? — спросил Сяо Ян, и его голос стал тише, интимнее. — Это помогает... отпустить. Забыться. Хотя бы на время. Вэй Ин посмотрел на него — на его кривую ухмылку, на его прищуренные глаза, — и почувствовал, как внутри шевелится что-то тёмное. Любопытство? Или отчаяние? — Нет, — сказал он. — Я не по этой части. — Ну, смотри. — Сяо Ян отступил, поднимая руки в притворной капитуляции. — Предложение в силе. Если передумаешь — ты знаешь, где меня найти. Он передумал через месяц. Это был особенно паршивый день. Репетиция провалилась, режиссёр наорал на него при всех, а вечером позвонил Цзян Чэн и сообщил, что мадам Юй снова недовольна — на этот раз выбором его дипломной постановки. Так ещё их ссоры с дядей Цзяном удвоились. Вэй Ин сидел в своей комнате, смотрел на стену и чувствовал, как внутри копится что-то тёмное, удушающее. Тоска. Одиночество. Пустота. Он нашёл Сяо Яна на очередной вечеринке. — Всё ещё можно попробовать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Ухмылка Сяо Яна стала шире. — Конечно. Держи. Он протянул ему стакан. Обычный пластиковый стакан с чем-то, похожим на сок. Вэй Ин взял его, поколебался секунду, а потом выпил залпом — быстро, не давая себе времени передумать. Сначала ничего не происходило. Он стоял, смотрел на танцующих, и думал: «Ну вот, ничего страшного. Просто выпивка». А потом его накрыло. Это было не похоже на опьянение — совсем. Мир раскололся на тысячи осколков, звуки стали цветными, свет — осязаемым. Его тело перестало ему подчиняться. Он помнил, как кто-то — кажется, Сяо Ян — подхватил его под локоть и куда-то повёл, помнил чей-то смех, чьи-то голоса, но всё это было далеко, за толщей воды. — Что... что это? — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд. — Хорошая штука, правда? — голос Сяо Яна звучал откуда-то сверху. — Не дёргайся. Через пару часов отпустит. Но его не отпустило. Даже когда действие наркотика закончилось и мир снова собрался в единую картину, что-то внутри него осталось сломанным. Или, наоборот — что-то внутри него впервые за долгое время почувствовало себя целым. Он не мог понять, что именно, но ему хотелось ещё. Хотелось снова испытать это — забвение, полёт, исчезновение. На следующей неделе он сам нашёл Сяо Яна. Потом ещё раз. И ещё. Это было похоже на падение в пропасть — сначала медленное, почти незаметное, а потом всё быстрее, быстрее, пока мир вокруг не превратился в размытое пятно. Он больше не ходил на репетиции. Он почти не появлялся дома. Цзян Чэн звонил ему — сначала обеспокоенно, потом раздражённо, потом в панике, — но Вэй Ин не отвечал. Он сидел в грязных квартирах с такими же, как он, потерянными, искал дозу, искал забвения, искал что угодно, что могло бы заглушить эту чёртову пустоту внутри. А потом в его жизни снова появился Лань Ванцзи. Это случилось зимой — спустя почти три года после выпускного. Вэй Ин был на очередной вечеринке, в очередной грязной квартире, когда дверь распахнулась и на пороге возникла знакомая фигура. Белая рубашка. Светлая лента на лбу. Прямая, как натянутая струна, спина. Лань Ванцзи смотрел на него. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Вэй Ин — даже в своём полубезумном состоянии — вдруг почувствовал, как внутри что-то треснуло. Окончательно. — Ты, — прошептал он. — Чёрт. Ты... — Я забираю тебя отсюда, — сказал Лань Ванцзи. Это было началом конца. Или началом нового падения — ещё более глубокого, ещё более страшного. Потому что теперь в нём было не только забвение, но и вина. Вина за то, что он стал таким. Вина за то, что Лань Ванцзи увидел его таким. Вина, которую нельзя было заглушить ни одной дозой. *** В тот вечер Вэй Ин уходил из театра позже обычного. Задержала не репетиция — репетиция как раз закончилась вовремя, и мадам Юй на удивление ограничилась всего двумя колкостями, брошенными в сторону Цзян Чэна, который с каменным лицом стенографировал её указания в планшете. Задержала тишина. После того как все разошлись — техники погасили свет, гримёры собрали кисти, Не Хуайсан упорхнул на встречу с братом, а Цзян Чэн, буркнув что-то про «бумажную волокиту», скрылся в своём кабинете, — Вэй Ин остался один. Он сидел на краю сцены, свесив ноги в тёмный зал, и смотрел на пустые кресла. В кармане лежала записка — старая, выцветшая, с каллиграфической надписью «Ты хорошо играл». Он носил её с собой уже много лет, доставая в минуты, когда становилось совсем паршиво. Сегодня он достал её снова. — Ты хорошо играл, — прошептал он в пустоту, и голос утонул в бархатной тишине зала. Больше семи лет прошло, а он всё ещё помнил, как Лань Ванцзи сидел на последнем ряду школьного актового зала и смотрел на него — не на других актёров, не на декорации, только на него. Тогда это казалось случайностью. Теперь, с высоты прожитых лет, случайностью это не казалось. Он спрыгнул со сцены, накинул куртку и вышел через служебный вход. Вечер был холодный, прозрачный. Воздух пах прелой листвой, бензином и отдалённо — жареными каштанами из ларька на углу. Вэй Ин не пошёл к метро — ему хотелось пройтись, проветрить голову. Ноги сами понесли его через парк, разбитый между театральным кварталом и старым городом. Парк был пуст в этот час. Фонари горели тускло, бросая на асфальт размытые жёлтые круги. Где-то вдалеке шумела магистраль, но здесь, под голыми ветвями платанов, было тихо, только листья шуршали под подошвами. Он шёл, засунув руки в карманы, и думал. Думал о Лань Ванцзи — этот человек занял слишком много места в его мыслях за последние дни. Думал о том, как легко тот сказал: «Я вернусь на следующий день». Будто семь лет — всего лишь неделя. Будто «проваливай» — всего лишь шутка. Будто можно взять и перечеркнуть всё, что было. Или что этого не было. Вэй Ин помнил каждую деталь того разговора в кафе: пальцы Лань Ванцзи, неподвижные на столе; его голос, ровный, как линия горизонта; его слова: «Тебе не следовало уходить. Мне следовало остаться». Слова, от которых у Вэй Ина до сих пор что-то переворачивалось внутри — не больно, скорее странно, будто давно онемевшая часть тела вдруг начала возвращаться к жизни. Он завернул за угол, к старому мосту через канал, и остановился. На мосту кто-то стоял. Белое пальто, светлая лента в волосах, прямая спина. Лань Ванцзи смотрел на тёмную воду, и его профиль на фоне фонаря казался вырезанным из бумаги — точеный, чистый, неподвижный. Вэй Ин почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, ломая ритм. — Ты что, следишь за мной? — спросил он, подходя. Лань Ванцзи обернулся. Ни удивления, ни смущения — только спокойное узнавание. — Я ждал тебя. — Здесь? Откуда ты знал, что я пойду через парк? — Ты всегда ходишь через парк после вечерних спектаклей. Вэй Ин открыл рот, закрыл. Он действительно всегда ходил через парк — это была его привычка, маленький ритуал, о котором не знал почти никто. Даже Цзян Чэн, кажется, не замечал. А Лань Ванцзи — знал. — Ты следил, — выдохнул он. — Я видел. Вэй Ин подошёл ближе и облокотился о перила моста, глядя в ту же тёмную воду, в которую минуту назад смотрел Лань Ванцзи. В канале отражались огни — дрожащие, ломкие, будто кто-то рассыпал по воде горсть золотых монет. Запах сырости, тины, холодного камня поднимался снизу, смешиваясь с осенней прохладой. Было в этом что-то щемящее — то ли красота, то ли печаль, а может, и то и другое сразу, неразделимо, как всегда бывает с воспоминаниями. Какое-то время они молчали. Вэй Ин чувствовал присутствие Лань Ванцзи рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки, но этого было достаточно, чтобы воздух между ними стал плотнее. Он слышал его дыхание — ровное, спокойное, — и это спокойствие почему-то бесило и успокаивало одновременно. — Почему ты не ушёл тогда? — спросил он наконец, не оборачиваясь. — Когда я сказал тебе проваливать. Ты ушёл только через три дня. Почему не сразу? Лань Ванцзи молчал несколько секунд. Потом сказал: — Я не мог. — Не мог — что? Уйти? — Не мог оставить тебя. Врачи сказали, что первые дни самые опасные. Что может быть рецидив. Что ты можешь... — он сделал паузу, и Вэй Ин услышал, как что-то едва заметно изменилось в его голосе, будто натянутая струна чуть ослабла, — не выжить. У тебя тогда… голова совсем была не в порядке.  — И ты сидел там три дня. — Да. — А потом, когда я оклемался и снова сказал тебе проваливать... тогда ты ушёл. — Ты был в сознании. Ты понимал, что говоришь. Я не мог оставаться против твоей воли. Вэй Ин усмехнулся — горько, коротко. — А если бы я не был в сознании? Если бы я бредил? Ты бы остался? — Я бы остался. Ответ прозвучал мгновенно, без заминки, и Вэй Ин понял: это правда. Лань Ванцзи никогда не лгал. Он вообще, кажется, не умел лгать — не потому что был слишком честен, а потому что правда была для него естественна, как дыхание. Это бесило. И восхищало. — Чёрт, — выдохнул Вэй Ин, потирая лицо ладонями. — Чёрт, Лань Чжань. Ты вообще понимаешь, как это звучит? — Понимаю. — Ты три дня сидел у постели человека, который орал на тебя, гнал прочь, которого тошнило в тазик, который... — Вэй Ин запнулся. Комок подступил к горлу, и он сглотнул, заставляя себя продолжать. — Ты видел меня в самом дерьмовом состоянии, какое только можно представить. Ты видел, как я сломался. И ты всё равно... — И я всё равно, — повторил Лань Ванцзи, и в его голосе прорезалось что-то, чего Вэй Ин никогда раньше не слышал — не гнев, не раздражение, а упрямая, спокойная сила. — Я всё равно здесь. Ведь я тоже виноват. И я жду, пока ты перестанешь убегать. — Я не убегаю! — Убегаешь. Ты всегда убегаешь. Шутками, ухмылками, словами. Ты прячешься за ними, чтобы не говорить о том, что важно. Вэй Ин резко повернулся к нему. Хотел возразить, съязвить, отшутиться и сказать, что тот сам так делал — но столкнулся с прямым, немигающим взглядом светлых глаз, и слова застряли в горле. Лань Ванцзи смотрел на него так, как смотрел всегда — только на него, только в глаза, — и в этом взгляде было столько терпеливой, выдержанной нежности, что Вэй Ин почувствовал, как внутри что-то рушится. Стена, которую он строил семь лет. Защита, которую он считал непробиваемой. — Ладно, — прошептал он. — Ладно. Давай поговорим. По-настоящему. Без шуток. Лань Ванцзи едва заметно кивнул. Они сели на скамейку у моста — старую, деревянную, с облупившейся краской. Ночь вокруг них стояла глубокая, тихая, нарушаемая только плеском воды в канале и отдалённым шумом машин. Луна вышла из-за облаков и залила парк бледным серебром, превращая лужи в зеркала, а голые ветви — в кружево. Лань Ванцзи заговорил первым. — Ты помнишь, что говорил мне тогда? В больнице. Это был не вопрос — скорее утверждение. Вэй Ин помнил. Конечно, помнил. Он опустил глаза, глядя на свои руки, лежавшие на коленях, и пальцы его чуть дрогнули. — Я был не в себе, — сказал он тихо. — Когда меня привезли в ту больницу, я был... никакой. Дрянь, которую мне подсунули, была сильная. Очень сильная. Меня ломало так, что я не мог лежать спокойно. Трясло, как в лихорадке. Пальцы сами по себе дёргались, будто их дёргали за ниточки. — Он поднял руку и посмотрел на неё, будто всё ещё мог видеть ту дрожь. — Я хотел ещё. Понимаешь? Не просто хотел — я нуждался в этом. Моё тело кричало, требовало, искало дозу. Глаза бегали по палате, шарили по углам, будто там могло что-то быть. Что-то, что меня спасёт. Он замолчал, переводя дыхание. Воспоминания накатывали волнами — удушливыми, горячими, — и ему стоило труда продолжать. — А потом я увидел тебя. Ты сидел у окна — белая рубашка, эта чёртова лента, прямая спина. Идеальный. Безупречный. Такой, каким ты был всегда. И у меня внутри что-то... сорвалось. Взорвалось. — Вэй Ин... — Нет, дай я скажу. — Вэй Ин поднял руку, останавливая его. — Это важно. Я должен это сказать. Он глубоко вздохнул и продолжил, глядя на тёмную воду канала: — У меня поднялась дикая, неконтролируемая ненависть. Я смотрел на тебя и вспоминал всё. Всё, что ты делал. Как ты меня игнорировал в школе, как отсел на другую парту после того разговора — нашего разговора, Лань Чжань,   важного! — как ты вырвал у меня руку в коридоре и сказал не называть тебя по имени. Я вспомнил, как стоял там, посреди толпы, а все смотрели и шептались. Вспомнил, как было больно. Вспомнил, как Цзян Чэн потом орал на меня, что я сам виноват, что все Лани одинаковые. И в тот момент, на больничной койке, когда меня ломало и трясло, вся эта боль — старая, забытая, похороненная, — она поднялась из глубины и выплеснулась на тебя. Его голос стал ниже, жестче. Он будто заново переживал те минуты. — Я орал на тебя. Я прогонял тебя. Я говорил, что ненавижу тебя, что ты мне никто, что ты пришёл поиграть в хорошего мальчика, который заботится о «друге», хотя мы никогда не были друзьями. Я швырял в тебя подушкой — единственной вещью, до которой мог дотянуться, — и кричал, чтобы ты проваливал. Я буянил так, что медсёстры врывались в палату, пытались меня удержать, вколоть успокоительное. А я всё равно орал. Всё равно прогонял тебя. Он замолчал, и тишина на мосту стала звенящей. Вэй Ин поднял глаза на Лань Ванцзи. Тот сидел неподвижно, и его лицо в лунном свете было по-прежнему спокойным, но пальцы, лежавшие на колене, были сжаты так, что костяшки побелели. — Почему ты не ушёл? — спросил Вэй Ин. — Я тебя прогнал. Цзян Чэн тебя прогнал. Ты должен был уйти. Лань Ванцзи долго молчал. А потом сказал — тихо, ровно, как говорил всегда: — Я не мог. — Не мог — что? — Не мог уйти. Ты был... — он запнулся, будто подбирая слово, — в опасности. Я не мог оставить тебя одного. — Даже когда я орал на тебя? — Даже тогда. Вэй Ин отвёл взгляд. Вода в канале была чёрной, и в ней дрожали отражения фонарей. Он смотрел на них и думал, что Лань Ванцзи — невозможный человек. Самый невозможный из всех, кого он встречал. — Я тоже был виноват, — произнёс Лань Ванцзи. Вэй Ин повернулся к нему. — В чём? — В школе. Я отталкивал тебя. Игнорировал. Ты был... — он снова запнулся, и Вэй Ин увидел, как дёрнулся кадык на его горле, — единственным, кто пытался до меня достучаться. А я закрывался. Я думал, так будет лучше. Думал, что если не подпускать тебя близко, то... не сделаю больно. Ни тебе, ни себе. Он помолчал. — Дядя давил на меня. Говорил, что я должен быть образцом для подражания. Что друзья, особенно такие, как ты, — он чуть замолчал, подбирая слово, — отвлекают. Что я не должен позорить семью. Я боялся. Боялся, что он узнает о... о том, что ты для меня значишь. И тогда я оттолкнул тебя. Сильнее, чем до того. Вэй Ин слушал, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Он вспомнил коридор, полный шепчущихся учеников, белую спину Лань Ванцзи, удаляющуюся прочь, и фразу: «Не называй меня так больше». Он столько лет носил её в себе, как занозу. И вот теперь она наконец начала выходить. — Ты мог бы просто сказать, — прошептал он. — Вместо того чтобы... — Я не умел. Я не умел говорить. Ты знаешь это. — Лань Ванцзи поднял на него глаза, и в них, в лунном свете, Вэй Ин увидел то, чего никогда раньше не видел. Сожаление. Глубокое, старое, как сам мир. — Я сожалею об этом. Каждый день. С того самого дня.  Вэй Ин слабо усмехнулся и поднял глаза вверх, к звёздам, которых почти не было видно. Усмешка вышла горькой, но не злой. — Семь лет, — повторил он, будто пробуя это на вкус. — Мы оба были дураками, да? Ты — потому что боялся, я — потому что не понимал. — Мы были молоды, — сказал Лань Ванцзи. — Молоды и глупы. — Вэй Ин покачал головой. — Знаешь, что самое смешное? Я злился на тебя. Действительно злился. Даже после больницы, даже после всего. А потом понял: я злился не на тебя. Я злился на себя. За то, что не смог до тебя достучаться. За то, что поверил, что ты меня оттолкнул, и сдался. За то, что потом сам пошёл ко дну. Он опустил глаза от неба и посмотрел на Лань Ванцзи. — Но ты здесь, прямо сейчас. И я здесь. Может, это всё-таки что-то значит? — подмигнул в шутку Вей Ин.  Лань Ванцзи ничего не ответил. Но его пальцы, сжатые на колене, чуть расслабились. И Вэй Ин улыбнулся — не ухмылкой, не усмешкой, а настоящей улыбкой, той самой, которую почти никто не видел. Уголки губ дрогнули, по щекам разбежались лёгкие морщинки, а в глазах отразилась луна. — Ну, ладно, — сказал он. — Тогда для начала... ты не хочешь выпить со мной кофе? Тут за углом есть круглосуточная кофейня, и там варят совершенно отвратительный эспрессо. — Кофе вреден на ночь. — А я вредный в любое время суток. Ну так что? Лань Ванцзи поднялся — плавно, без единого лишнего движения, — и одёрнул пальто. — Хорошо. Но я буду чай. — Уговорил, — рассмеялся Вэй Ин и тоже встал. Они пошли через парк — теперь рядом, плечом к плечу, разделённые только холодным осенним воздухом. И когда Вэй Ин украдкой покосился на Лань Ванцзи, ему показалось — впервые за много лет, — что всё будет хорошо. Не сразу. Не идеально. Но будет.