Месть за прошлое.

Гарри медленно открыл глаза. Боль во лбу полностью утихла, оставив лишь легкую, приятную прохладу. Он лежал на мягком каменном полу, а над ним склонилось взволнованное, но улыбающееся лицо Даниэлы. — Дэнни... мы... мы сделали это? — тихо спросил мальчик, приподнимаясь на локтях. — Да, Гарри. Всё кончено. Квиррелл повержен, Волдеморт сбежал, а Камень в безопасности, — мягко ответила сестра, помогая ему подняться. — Но посмотри туда. Пока директор еще не пришел... посмотри в зеркало вместе со мной. Гарри повернул голову. Прямо перед ними возвышалось огромное, до самого потолка, Зеркало Еиналеж в массивной золотой раме, покоящейся на двух когтистых лапах. На верхней части рамы была вырезана странная надпись: *« ацдрес огеовт Еиналеж он, оцил еовт ен юавызакоп Я»*, которая при обратном прочтении означала: *«Я показываю не твое лицо, но желание твоего сердца»*. Близнецы вместе подошли к стеклу и встали плечом к плечу. И в ту же секунду мир вокруг них словно исчез. Зеркальная гладь больше не отражала пустой, холодный гранитный зал подземелий Хогвартса. Она наполнилась невероятным, теплым, золотистым и живым светом. Гарри ахнул, прижав ладонь ко рту, а из его глаз беззвучно покатились крупные, горячие слезы. Прямо за их спинами, ласково положив руки им на плечи, стояли двое. Женщина — поразительно красивая волшебница с густыми, темно-рыжими волосами, спадающими на плечи, и невероятными, яркими изумрудно-зелеными глазами, которые были точно такими же, как у Гарри и Даниэлы. На её губах играла самая нежная, любящая и теплая улыбка в мире. Лили Поттер смотрела на своих детей с бесконечной гордостью и обожанием. Рядом с ней стоял высокий, статный мужчина в очках. Его черные волосы были абсолютно непослушными и топорщились во все стороны — точь-в-точь как у Гарри. Джеймс Поттер улыбался во весь до краев наполненный счастьем рот, его глаза за стеклами очков блестели от подступающих слез, а правая рука бережно прижимала к себе жену. Но это были не все. Чуть дальше, в золотистой глубине зеркального пространства, Дэнни и Гарри увидели целую вереницу улыбающихся людей волшебного мира. Там стояли их дедушки и бабушки, древние предки рода Поттеров и Певереллов, благородные волшебники прошлых веков. Все они махали ребятам руками, улыбались и безмолвно выражали свою бесконечную поддержку и любовь. Это была их семья. Настоящая, большая, великая магическая семья, которой они были лишены в унылом чулане дома Дурслей. Даниэла, чье сердце всегда было защищено серебряными щитами окклюменции, почувствовала, как эти щиты на мгновение дали глубокую, теплую трещину. Её взрослый разум, прошедший через столько трудностей, сейчас ощущал чистую, первозданную детскую радость. Она крепче сжала ладонь Гарри. — Они всегда с нами, братишка, — тихо, с глубоким чувством произнесла Дэнни, глядя в счастливые глаза Лили и Джеймса Поттеров в зеркале. — В нашей крови, в нашей магии, в наших сердцах. Мы защитили их наследие сегодня. И защитим его в будущем. Гарри кивнул, утирая слезы рукавом мантии, но не сводя взгляда с лица матери, которая беззвучно шептала ему из-за стекла: *«Я люблю тебя, Гарри. Я люблю тебя, Даниэла. Вы наши герои»*. В этот самый момент в дальнем конце зала с громким шорохом мантии раздвинулось черное пламя, и в помещение стремительным шагом вошел бледный, взволнованный Альбус Дамблдор. Его длинная серебристая борода была заправлена за пояс, а в руках была зажата легендарная Бузинная палочка. Директор оглядел разрушения, пепел Квиррелла, целых и невредимых близнецов, стоящих у зеркала, и его мудрые, голубые глаза за очками-половинками наполнились глубоким, облегченным и понимающим светом. Первый год в Хогвартсе подходил к концу. Близнецы Поттер прошли свою первую великую проверку на прочность, доказав всей школе, что сила ума, слизеринский стержень и гриффиндорская отвага, соединенные вместе, способны сокрушить любое, даже самое древнее зло. А впереди их ждало долгое лето и новые, еще более захватывающие магичес кие горизонты. Летний Хогвартс-Экспресс мерно постукивал на стыках рельсов, рассекая изумрудные холмы Шотландии. В купе близнецов Поттер стояла тишина, прерываемая лишь шорохом страниц — Гарри увлеченно листал журнал по квиддичу, его глаза горели воспоминаниями о поимке снитча, а Даниэла сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Ей было всего двенадцать. Несмотря на феноменальные успехи на Слизерине и выстроенные ментальные щиты, внутри неё жил испуганный ребенок. Она смотрела на свои тонкие пальцы, которые слегка подрагивали. Знание будущего, запертое в её голове, было не только оружием, но и проклятием. Каждый раз, когда реальность хоть на йоту отклонялась от канона, её пронзал ледяной, парализующий страх: *«А что, если я уже всё испортила? Что, если мои знания теперь бессильны, и в следующий раз я не успею?»* Одной этой мысли хватало, чтобы дыхание перехватывало. Но стоило ей взглянуть на взъерошенную макушку Гарри, как страх потерять его — единственную ниточку, связывающую её с понятием дома, — возвращал её в суровую реальность. Она обязана быть сильной. Ради него. Поезд с протяжным свистом затормозил у запруженной платформы Кингс-Кросс. На выходе из купе Даниэла крепко схватила брата за локоть, заставив его обернуться. — Гарри, послушай меня, — тихо, но отчаянно зашептала она, и в её глазах на секунду промелькнула совсем не слизеринская беспомощность. — Дурсли… они чувствуют страх. Пожалуйста, не давай им повода думать, что ты слаб. Напиши мне, как только приедешь. В первый же день. Обещаешь? Гарри удивленно моргнул, заметив эту мимолетную дрожь в голосе сестры, но тут же уверенно улыбнулся и накрыл её ладонь своей: — Обещаю, Дэнни. Всё будет хорошо. Мы же справились со змеем. У вокзального барьера их ждал дядя Вернон, багровый и раздутый от злости. Гарри, помня наставления сестры, лишь молча и твердо посмотрел ему прямо в глаза, демонстративно поправляя тяжелый сундук. Дурсли, помнящие прошлогодние угрозы магии, выделили Гарри просторную спальню Дадли на втором этаже. Весь июнь и июль мальчик запоем читал книги по защитным чарам, боясь подвести сестру. Даниэлу же встретила Андромеда Тонкс — её любимая крёстная, и Нимфадора, чьи волосы тут же окрасились в радостный лимонный цвет. Но самым главным укрытием для души Дэнни стали летние вечера, когда в дом Тонксов тайно приходил Римус Люпин. Он приносил с собой запах горького шоколада, старых книг и черничного чая. Римус был её крёстным отцом, и только рядом с ним она позволяла себе ненадолго снять маску идеальной чистокровной волшебницы. — Ты слишком много думаешь для своих лет, Дэнни, — мягко сказал Римус в один из июльских вечеров, протягивая ей чашку ароматного настоя. — Твоя мама Лили тоже умела смотреть на мир так, словно видела его насквозь. Но она умела и просто радоваться теплу. — Я просто боюсь, Лунатик... — тихо призналась Даниэла, обхватывая теплую чашку ладонями, чтобы согреть пальцы. — Боюсь, что мир вокруг нас сломается, а я окажусь слишком слабой, чтобы удержать осколки. Люпин ласково потрепал её по темным волосам: — Пока я жив, я не позволю этим осколкам ранить тебя или Гарри. Обещаю. . . . Второй курс прошел под знаком Ужаса Слизерина. Когда на стенах появились кровавые надписи, а школа погрузилась в панику, Даниэла ночами не спала, чувствуя, как внутри неё разрастается холодный липкий ужас. Да, она знала про дневник Тома Реддла в вещах Джинни Уизли, знала про василиска. Но реальность пугала её: каждый раз, когда Гарри уходил на поиски подсказок, её сердце сжималось от дикого страха, что она может потерять его навстречу смертоносному взгляду чудовища. На дуэльном клубе Локонса, когда Драко выставил против Гарри огромную кобру, Дэнни замерла, едва дыша. Изнутри неё рвался крик, но знание канона заставило её мгновенно активировать ментальный коридор: *«Молчи, Гарри! Никакого змеиного языка! Не давай им повод для ненависти! Примени Випера Эванеска!»* Гарри послушался. Точным, резким движением он заставил змею испариться, сорвав аплодисменты. А в Тайной комнате, когда Джинни была спасена, а дневник пробит клыком, Даниэла, дождавшись возвращения брата в гостиную, просто уткнулась носом в его гриффиндорскую мантию, беззвучно плача от облегчения. Будущее пока шло по её правилам, но цена этого контроля была слишком велика для двенадцатилетней девочки.