Месть за прошлое.

... ... Ден... Эла... Мерли... бож... ... Звуки возвращались мучительно долго, пробиваясь сквозь плотный, удушливый занавес небытия. Сначала это был лишь монотонный, глухой гул, который постепенно разделялся на отдельные всплески, удары и, наконец, на человеческие голоса. Они доносились словно из-под толщи ледяной воды — искажённые, панические, срывающиеся на хрип. — Дэнни! Девочка моя, очнись, пожалуйста... Ну же, открой глазки! Дэнни! Даниэла попыталась сделать глубокий вдох, но грудную клетку тут же свело резким, болезненным спазмом. В лёгкие словно плеснули жидкого азота. Нахлынувший кашель заставил её содрогнуться, и сознание, до этого балансировавшее на грани, окончательно рухнуло обратно в реальность. Вместе с ним пришла ошеломляющая, пугающая ментальная неразбериха. В её мыслях всё стояло верх дном. *Где я? Что это за крики? Какая ещё Дэнни?* Она попыталась подняться, опереться на локти, сбросить с себя это странное оцепенение, но тело категорически отказалось подчиняться командам разума. Конечности казались крошечными, мягкими, словно набитыми ватой. Попытка закричать или хотя бы спросить, что происходит, обернулась лишь невнятным, прерывистым младенческим всхлипом. Кожа ощущала колючую ткань чужой мантии, пропитанную резким запахом озона, гари и застарелого страха. *Почему я не могу сфокусировать взгляд? Почему мои руки такие короткие?!* — паника ледяными тисками сжала сознание. Перед глазами всё плыло, двоилось и смазывалось, но сквозь пелену непроизвольных слёз она сумела разглядеть склонённое над ней лицо. Женщина. Совсем молодая, с копной растрёпанных, огненно-рыжих волос, на которых тускло поблёскивали капли дождя или пота. Но больше всего поражали её глаза — огромные, миндалевидные, ярко-зелёные, как молодая листва, — и сейчас в них застыл такой дикий, первобытный ужас, от которого у Даниэлы перехватило дыхание. — Джеймс, она дышит! О Мерлин, она открыла глаза! — женщина судорожно всхлипнула, и её голос сорвался на высокой, звенящей ноте, в которой смешались безумное облегчение и пережитый шок. В ту же секунду Даниэлу подхватили на руки. Её прижали к тёплому, бешено бьющемуся сердцу так крепко, что едва можно было дышать, но в этом жесте было столько трепета, что Дэнни инстинктивно затихла. Она физически чувствовала, как крупно, неудержимо дрожат эти чужие женские руки. Женщина баюкала её, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, и покрывала её лоб, покрытый липким потом, быстрыми, хаотичными поцелуями. — Всё хорошо, моя родная, всё позади... Мама здесь, мамочка с тобой. Я так боялась тебя потерять...— судорожно шептала она, поглаживая девочку по тонким, путающимся волосикам. — Слава Годрику, ты жива... Жива... Даниэла замерла, боясь пошевелиться. Взрослая, мыслящая часть её сознания билась в истерике от абсолютного непонимания происходящего, пока её новое, крошечное тело жадно впитывало чужое материнское тепло. Кое-как скосив глаза, Дэнни огляделась. Они находились в узком, полумрачном коридоре незнакомого дома. Рядом с ними, привалившись спиной к бревенчатой стене, тяжело и хрипло дышал высокий мужчина. Его мантия была в нескольких местах прожжена до дыр, круглая оправа очков перекошена, а одно стекло покрывала густая паутина трещин. Его лицо, испачканное сажей, было мертвенно-бледным, но взгляд оставался решительным и яростным. К своей груди он бережно, словно величайшую ценность в мире, прижимал маленького мальчика. Ребёнок, завернутый в плотную ткань, испуганно шмыгал носом и смотрел на Даниэлу точно такими же ярко-зелёными глазами, как у этой рыжей женщины. Судя по всему, они только что вырвались из ада. Воздух вокруг них всё ещё вибрировал от остаточной магии, пахло палёной шерстью и порохом. Бежать пришлось в спешке, без оглядки, прорываясь сквозь шквал смертоносных заклинаний. Тяжёлая дубовая дверь в конце коридора резко распахнулась, заставив мужчину в очках мгновенно вскинуть тонкую деревянную палочку. Из глубины дома к ним поспешно вышла супружеская пара. Женщина с благородными, строгими чертами лица и длинными тёмными волосами, одни лишь взглядом оценив обстановку, мягко опустила руку мужчины с палочкой. За её длинную юбку испуганно держалась маленькая девочка лет семи-восьми, чьи волосы прямо на глазах у изумлённой Даниэлы из мышино-серых вдруг стали грязно-розовыми. — Лили! Джеймс! О Мерлин, вы целы? — Андромеда Тонкс быстро шагнула навстречу, помогая Лили подняться на ноги и придерживая её за плечи. — Мы услышали взрыв со стороны холмов. Сигнал тревоги Ордена сработал всего пару минут назад. На ваше укрытие напали Пожиратели? — Они вышли на след быстрее, чем мы думали, Андромеда, — хрипло отозвался Джеймс Поттер, убирая палочку в карман и осторожно поправляя разбитые очки. Его голос дрожал от усталости. — Волан-де-Морт лично возглавил обладу. Мы едва успели активировать аварийный портключ. Дом разнесло в щепки прямо у нас за спинами. Дэнни... её задело взрывной волной, когда обрушилась защитная стена. Она потеряла сознание, не дышала... Мы думали, это всё... что это Конец... — Главное, что сейчас вы здесь, и все живы. Тед, запри дверь и обнови антитрансгрессионные щиты! — чётко и властно скомандовала Андромеда, оборачиваясь к мужу. Тед Тонкс, добродушного вида мужчина с мягкими чертами лица, понимающе кивнул и тут же принялся шептать сложные заклинания, вычерчивая палочкой узоры в воздухе. — Лили, садись к камину в гостиной. Я сейчас принесу согревающее зелье и укрепляющую настойку для малышки. Лили, не выпуская Даниэлу из рук, послушно двинулась вслед за хозяйкой дома. Джеймс шёл следом, убаюкивая притихшего Гарри. В гостиной Андромеда протянула Лили небольшой стеклянный флакон с мерцающей фиолетовой жидкостью. Рыжая женщина аккуратно, стараясь не пролить ни капли, поднесла горлышко к губам Дэнни. — Ну же, маленькая моя, сделай глоток, — ласково умоляла Лили. Даниэла, подчиняясь инстинкту, слабо сглотнула. Жидкость оказалась сладковатой, с ярким привкусом перечной мяты и каких-то лесных трав. По пищеводу тут же разлилась волна густого, бархатного тепла, которая мгновенно достигла кончиков пальцев рук и ног. Озноб отступил, а тяжёлый, удушливый туман в голове начал стремительно рассеиваться, уступая место звенящей ясности. Взрослые переговаривались вполголоса, решая, как связаться с Альбусом Дамблдором. Детей решили перенести в соседнюю игровую комнату под присмотр маленькой Нимфадоры, чтобы не пугать их отблесками Летучего пороха в камине. Когда Даниэлу бережно опустили на мягкий диванчик, обложив её со всех сторон пуховыми подушками, она наконец осталась наедине со своими мыслями. Спасительное зелье подействовало неожиданно: оно словно повернуло ключ в заржавевшем замке, сдерживающем гигантский пласт её памяти. Пытина в её голове рухнула, и прошлое вернулось сокрушительной, безжалостной лавиной. Она вспомнила всё. Она вспомнила XXI век. Родной, технологичный, суетливый и бесконечно далёкий 2026 год. В той, прошлой жизни её звали совершенно иначе. Но ту жизнь трудно было назвать счастливой или полноценной. С самого детства судьба сыграла с ней злую шутку: в восемь лет, когда обычные дети только начинают познавать мир, заводить друзей и бегать по школьным дворам, ей поставили страшный, необратимый диагноз — четвёртая стадия острого лейкоза. Рак крови. Позже болезнь дала метастазы в костный мозг и суставы. Это была самая жестокая, болезненная и изнуряющая форма, которая медленно, день за днём, выпивала из неё жизнь. Вся её сознательная жизнь превратилась в бесконечный, замкнутый круг из стерильных, пропахших хлоркой и химикатами палат онкологического отделения. Яркие воспоминания о начальной школе, о вкусе мороженого на летней веранде, о радости бега по зелёной траве быстро стёрлись, вытесненные серыми буднями: бесконечными капельницами, изнуряющими курсами химиотерапии, от которых клочьями выпадали волосы, и тупой, выкручивающей кости болью, не утихающей даже под действием сильных анальгетиков. Её родители... о, они безумно любили её. Но эта любовь выражалась в страшной, изматывающей работе. Чтобы оплатить запредельно дорогие, экспериментальные зарубежные лекарства и операцию, которая давала хотя бы призрачный шанс, они трудились сутками, на трёх работах сразу, практически не смыкая глаз. Из-за этого Даниэла не видела их месяцами. Они превратились для неё в усталые голоса в телефонной трубке и короткие, редкие визиты поздней ночью, когда у них оставались силы лишь на то, чтобы подержать её за руку и тихо поплакать у изголовья кровати от несправидливости и безсилия. Единственным по-настоящему близким человеком в эти годы стала пожилая больничная медсестра. Добрая, круглолицая женщина с тёплыми руками, пахнущими ромашковым кремом. Она ухаживала за лежачей девочкой, как вторая мама. Именно она сидела рядом, когда боль становилась невыносимой, обнимала её во время приступов страха, меняла холодные компрессы на лбу и без устали читала книги. Книги, фильмы и музыка стали для Даниэлы единственным окном в мир, которого она была лишена. В терминальной стадии болезни она была полностью прикована к постели, у неё не оставалось физических сил даже на то, чтобы самостоятельно поднять пластиковый стаканчик с водой или удержать в руках тяжёлый том. Но её разум оставался живым и голодным. Она наизусть знала сотни историй, погружаясь в далёкие, вымышленные вселенные, чтобы хоть на время забыть о том, что её собственное тело медленно гниёт и сдаётся. В девятнадцать лет это уродливое приключение закончилось. Организм просто не выдержал очередной нагрузки, и сердце остановилось под монотонный писк медицинских мониторов. Она помнила свой последний вздох — тяжёлый, хриплый, и то, как закрылись её глаза, погружая всё вокруг во тьму. Но вместо ожидаемого небытия, черноты или пустоты она вдруг очнулась в странном, безграничном пространстве. Там не было стен, пола или потолка — лишь мягкое, безмятежное жемчужное сияние, заливающее всё вокруг. И самое главное — там абсолютно ничего не болело. Впервые за одиннадцать лет её тело (или то, что от него осталось) чувствовало себя невесомым, сильным и чистым. Перед ней, словно соткавшись из этого сияния, стоял старик. На нём была свободная, мерцающая мантия глубокого синего цвета, напоминающая ночное небо, а его роскошная, серебристо-белая борода спускалась чуть ли не до пояса. Но поражали не одежда и не борода, а его глаза — древние, мудрые, бездонные и бесконечно печальные. — Дитя моё, — тихо произнёс старик, и его голос отозвался в пространстве мягким эхом. — Мне искренне, глубоко жаль. Твой земной путь был чудовищно, несправедливо короток и полон мук. Ни один ребёнок в мире не заслуживает провести свои лучшие годы в четырёх стенах, сражаясь со смертью в таком юном возрасте. Ты должна была радоваться солнцу, учиться, влюбляться, творить и дожить до глубокой старости, окружённая внуками. Ты этой участи совершенно не заслужила. — Согласна, не заслужила, — ответила она, с изумлением рассматривая свои ладони. На них больше не было синяков от катетеров, кожа выглядела здоровой. Она прищурилась, с подозрением разглядывая собеседника. — А вы, собственно, кто? Бог? Смерть? Святой Пётр у ворот рая, проверяющий списки? Старик мягко, снисходительно улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучистые морщинки: — Моё имя — Мерлин. Девочка округлила глаза, на секунду лишившись дара речи, а затем нервно фыркнула, скрестив руки на груди: — Серьёзно? Мерлин? Тот самый, из сказок про короля Артура, рыцарей Круглого стола и диснеевских мультиков? Я думала, вы выдуманный персонаж, мифический штамп для привлечения туристов в Уэльс. Киношная выдумка. — О, уверяю тебя, Камелот был вполне реален, — добродушно усмехнулся старик, и в его глазах зажглись весёлые, живые искорки. — И наши подвиги с Артуром были куда более приземлёнными, сложными и, признаться, грязными, чем пишут в ваших современных глянцевых романах. Но магия устроена так, что она помнит нас иначе, превознося лишь светлые легенды. — Ну, здорово, — язвительно хмыкнула она, чувствуя, как возвращается её привычный защитный сарказм. — Значит, я одиннадцать лет гнила в больнице, умерла в 2026 году, чтобы в загробном мире выслушивать исторические лекции от мифического волшебника. У Смерти просто потрясающее чувство юмора, раз она считает что это награда. Сервис на десяточку, поставлю хороший отзыв на том свете. Мерлин не обиделся на её резкость. Он лишь тихо, сочувственно рассмеялся, качнув головой: — Будь осторожна со своими шутками, дитя. Если Хельга услышит, как ты язвительно отзываешься о переходе в иной мир и иронизируешь над Смертью, она разозлится не на шутку. Поверь мне на слово, её чугунные каминные щипцы и тяжёлая рука — страшное оружие даже для призраков и великих магов. Она невольно улыбнулась — впервые за долгие годы это была искренняя, лёгкая улыбка без примеси горечи или боли. Но Мерлин быстро посерьёзнел, и сияние вокруг него стало чуть плотнее. — Я здесь, потому что магия сама выбрала тебя. Твоя стойкость, сильная душа и несгибаемая воля, с которой ты цеплялась за жизнь до самого последнего вздоха, заслужили право на второй шанс. Ты получишь новую жизнь. В мире, где волшебство — это не строчки на бумаге, а осязаемая реальность. Она на секунду задумалась, судорожно перебирая в памяти сюжеты тех книг, которыми зачитывалась в больничной палате. — Подождите... Мир магии? Вы отправляете меня в волшебный мир? Вы не шутите? Но если я перерожусь и полностью сохраню память о своей прошлой жизни, о технологиях XXI века, о книгах... Там ведь наверняка есть легилименты? Сильные колдуны, которые умеют читать мысли, копаться в чужой голове и выуживать чужие секреты? Мерлин одобрительно и уважительно кивнул: — Ты удивительно проницательна и умна, дитя. Да, в том мире, куда ты направишься, много могущественных магов. И если кто-то из них — будь то светлый лидер или тёмный повелитель — проникнет в твою маленькую головку и увидит будущее, которое ты знаешь из прочитанных книг... Если они узнают исход войны, тайны крестражей, имена предателей и даже имена будущих детей главных героев — случится непоправимая катастрофа. Время разорвётся, а сама судьба превратится в хаос. Поэтому, если ты хочешь сохранить свою личность и воспоминания, я обязан наложить на твое сознание особый щит. Волшебник медленно поднял правую руку, и над его ладонью закружилась, переливаясь всеми оттенками серебра, сфера тончайшего, пульсирующего света. — Этот ментальный щит полностью, абсолютно закроет от посторонних глаз всё, что касается твоей прошлой жизни в XXI веке, твоей смерти и, самое главное, твоих знаний о сюжете этого мира. Ни один легилимент, даже самый могущественный и коварный, не сможет пробить эту защиту или хотя бы заметить её существование. Для них эта часть твоего разума будет выглядеть как естественная, монолитная пустота. Но помни о предосторожности: все твои *новые* воспоминания, которые ты начнешь обретать в том мире с этого момента, будут уязвимы. Их легко смогут прочесть при ментальной атаке, если ты сама, когда вырастешь, не разовьёшь сильные врождённые способности к окклюменции. Ты согласна на такие условия? Она посмотрела на серебристую сферу. Выбора, по сути, не было — возвращаться в измученное болезнью тело она не собиралась, а просто растворяться в вечности казалось нелепым, скучным и бессмысленным. Ей давали шанс жить, дышать и быть здоровой. — Защита от несанкционированного взлома мозга? Звучит как отличный, качественный антивирус. Я согласна, забираю. Мерлин сделал шаг вперёд и мягко, невесомо коснулся пальцем её лба. Серебристая сфера расширилась, окутывая её коконом, и мир вокруг с оглушительным звонком взорвался ослепительным белым сиянием. Даниэла резко, судорожно моргнула, возвращаясь в реальность уютной игровой комнаты дома Тонксов. Теперь, когда ментальный туман полностью рассеялся, а воспоминания о встрече с Мерлином встали на свои места, мозаика в её голове наконец сложилась в чёткую, пугающую картину. Серебряная борода, легилименты, защита памяти, Орден Феникса, Лили, Джеймс, Андромеда, девочка-метаморф... *О боже мой...* — Даниэла похолодела изнутри, её маленькие пухлые пальчики судорожно сжали край плотного шерстяного одеяла. — *Я в мире Гарри Поттера. Это не сон. Это реальность*. Она медленно повернула голову и посмотрела на ковёр. Там, весело гукая и пуская слюни, ползал годовалый мальчик. На его лбу пока ещё не было никакого знаменитого шрама, лишь чистая детская кожа, а из-под растрёпанных чёрных вихров смотрели ясные зелёные глаза. Это был Гарри. А она — Даниэла Поттер — его родная сестра-близнец, о существовании которой в оригинальных книгах не было написано ни единого слова. Но радоваться чудесному спасению от смертельной болезни было слишком рано. Внутри Даниэлы росла волна острой, лихорадочной паники. Она абсолютно не понимала, какое сейчас точное число на календаре. Какой месяц? Год явно 1981-й, раз маленькой Нимфадоре Тонкс на вид около восьми лет, и её волосы то и дело меняют цвет от смущения. Но скоро ли их с Гарри день рождения — 31 июля? Наступил ли он уже или только приближается? Сколько месяцев, недель или, быть может, дней осталось до той самой роковой, кровавой ночи в Годриковой Впадине, когда Волан-де-Морт переступит порог их дома, чтобы убить Лили и Джеймса? Атмосфера бушующей вокруг войны буквально висела в воздухе, сквозила в каждом вздохе её новых родителей, но точной даты Даниэла не знала. Она была заперта, замурована в слабом теле годовалого ребёнка, который не умеет говорить, едва держится на ножках и полностью зависит от взрослых. И в этот момент в её сознании глухим, предостерегающим эхом отозвалось последнее, самое важное правило магии, заложенное Мерлином перед её отправкой сюда. **Ограничение сюжета.** Она не имела права просто взять и изменить ход истории напрямую. Любое прямое вмешательство было жёстко заблокировано вселенскими законами равновесия. Она физически не сможет вырасти и сказать Сириусу: *«Питер Петтигрю — анимаг и предатель, он работает на Тёмного Лорда, убей его немедленно»*. Она не сможет написать Дамблдору подробное письмо с адресами и описанием всех крестражей. Магия на корню пресечёт любую подобную попытку — её язык просто онемеет, парализованный спазмом, а чернила на бумаге испарятся до того, как она допишет первое имя. Любая попытка выдать глобальные тайны будущего в лоб сотрет её душу из этого мира, уничтожив как аномалию. Но... Мерлин был старым лисом и оставил ей лазейку. Косвенное влияние. Она могла действовать намёками. Менять мелкие, незначительные на первый взгляд детали. Подталкивать людей к правильным мыслям через свои детские поступки, капризы и выборы. Она не могла переписать историю словами, но могла попробовать переписать её действиями. Маленькая Даниэла глубоко, прерывисто вздохнула, чувствуя, как внутри её детской груди разгорается упрямое, взрослое и злое пламя. Она одиннадцать лет выживала в адских условиях больницы, цепляясь за жизнь вопреки всем прогнозам врачей. И здесь, в этом жестоком волшебном мире, она сделает всё возможное и невозможное, чтобы защитить свою новую, обретённую семью. Даже если ей придётся в одиночку обхитрить саму судьбу и переиграть смерть.