Месть за прошлое.

На просторной кухне дома Тонксов пахло крепко заваренным чёрным чаем, подгоревшими тостами и горькими, резкими каплями Бадьяна. Окна были плотно зашторены и запечатаны заглушающими заклинаниями, из-за чего в помещении царил полумрак. За круглым дубовым столом, освещённым колеблющимся пламенем одинокой волшебной лампы, развернулся тяжёлый, судьбоносный разговор. Здесь собрались те, от чьих решений сейчас зависели жизни всей семьи Поттеров. В центре сидел Альбус Дамблдор. Великий волшебник выглядел невероятно старым и уставшим, его длинные пальцы медленно перебирали золотую цепочку диковинных карманных часов с двенадцатью стрелками, а в голубых глазах за стёклами очков-половинок не было привычного весёлого блеска. Рядом с ним сидел Сириус Блэк — бледный, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами, он напряжённо мерил комнату шагами, не способный усидеть на месте. Чуть поодаль, у самого края стола, примостился Римус Люпин, чья мантия казалась поношенной, а лицо покрывали свежие шрамы после недавнего полнолуния. Измождённые Лили и Джеймс сидели бок о бок, держась за руки так крепко, словно пытались перелить друг в друга остатки сил. — Бегать бесконечно невозможно, Джеймс, — негромко, но поразительно веско произнёс Дамблдор, прерывая затянувшееся молчание. Его голос ровно разносился по кухне. — Пожиратели Смерти нападают на тайные убежища Ордена Феникса одно за другим. Волан-де-Морт ищет вас с близнецами целенаправленно и яростно. Постоянные экстренные трансгрессии с годовалыми детьми на руках — это огромный, неоправданный риск. Сегодня Даниэла едва не погибла от рикошета проклятия, когда рухнули чары. Ей повезло, но в следующий раз удача может отвернуться. Самое разумное и безопасное решение сейчас — вернуться в ваш собственный дом в Годриковой Впадине. — Но Альбус! — горячо выкрикнул Сириус, резко остановившись и ударив кулаком по спинке стула. — Это же безумие! Годрикова Впадина — первое место, куда они придут искать! Наш враг не глуп, он проверит все родовые дома! — Не придут, Сириус, если мы защитим дом надлежащим образом, — Дамблдор спокойно поднял взгляд на молодого человека. — Я лично наложу Заклятие Доверия — Фиделиус. Это древнейшая, абсолютная магия. Дом превратится в неприступную крепость, он станет физически невидимым, неосязаемым и недосягаемым для любого живого существа, включая самого Тёмного Лорда. Никто не сможет переступить порог, пока жив Хранитель Тайны и пока он сам не назовёт адрес. Вы будете в полной, абсолютной безопасности. Лили устало, обессиленно опустила голову на плечо мужа, закрыв глаза. Джеймс нежно поцеловал её в макушку и твёрдо посмотрел на директора: — Хорошо, Альбус. Мы согласны. Мы вернемся в Годрикову Впадину. Ради Гарри и Дэнни. Назначай Сириуса Хранителем, мы доверяем ему как себе. Римус Люпин, сидевший всё это время неподвижно, тяжело вздохнул, потирая натруженные виски, и поднялся со своего места. — Раз вы приняли решение, я пойду наружу, — негромко сказал он. — Нужно проверить внешние защитные контуры дома Андромеды, гроза усиливается, а на холмах сигнальные чары Ордена ведут себя нестабильно. Я вернусь через четверть часа. Он ободряюще, но очень грустно улыбнулся Лили и Джеймсу, бросил ласковый взгляд на маленькую Дэнни, мирно сидевшую на коленях у матери, и хромая вышел из кухни, плотно притворив за собой тяжёлую дверь. Едва его шаги затихли в глубине коридора, Сириус Блэк резко замер посреди комнаты. В его глазах вспыхнул лихорадочный, отчаянный блеск. Он стремительно подошёл к столу, опёрся на него ладонями и заговорил быстрым, свистящим шёпотом: — Джеймс, Лили... Альбус, постой. План меняется. Прямо сейчас, пока Римус вышел, и пока никто за пределами этой комнаты ничего не знает. — Что ты имеешь в виду, Бродяга? — нахмурился Джеймс, удивлённый внезапной переменой тона друга. — Хранителем не должен быть я! Поймите вы, Волан-де-Морт и все его ищейки прекрасно знают, как мы близки. Нюхач и остальные предатели в первую очередь сделают вывод, что Хранителем выберете вы меня. Я стану ходячей мишенью, за мной будут охотиться все Пожиратели Англии. Меня схватят, запрут, применят Легилименцию или Веритасерум... Я готов умереть за вас, Сохатый, вы это знаете! Я бы зубами перегрыз им глотки! Но если они выбьют из меня тайну заклятием или пытками — вы погибнете по моей вине. Мы должны перехитрить их. Сыграть на их же самоуверенности. Римусу мы тоже ничего не скажем — в Ордене шпион, паранойя зашкаливает, а частые отлучки Лунатика... В общем, ради его же безопасности, пусть он искренне верит, что Хранитель — я. Если его схватят, он ничего не сможет выдать. В этот момент из тёмного угла прихожей, робко переминаясь с ноги на ногу, в кухню скользнул Питер Петтигрю. Он выглядел жалко: нескладный, в серой, грязноватой мантии, с бледным лицом, покрытым испариной. Он судорожно сжимал в руках подол собственных рукавов. Сириус резко обернулся и указал на него пальцем: — Хранителем должен стать Хвост! Ни один Пожиратель Смерти, ни сам Сами-Знаете-Кто никогда в жизни не догадается, что Хранителем выбрали именно его. Питер тихий, неприметный, трусоватый, он всегда держится в тени. Никому и в голову не придёт, что Поттеры доверили свою жизнь Хвосту! Это идеальный, гениальный отвлекающий манёвр. Я буду бегать по стране, изображая Хранителя и уводя погоню за собой, а Питер будет тихо сидеть в укрытии, храня вашу тайну. Питер картинно вздрогнул, его маленькие, круглые крысиные глазки испуганно забегали по лицам присутствующих. Он судорожно, со свистом сглотнул, картинно задрожал и, глядя на Джеймса преданным взглядом, закивал: — Да... да, Бродяга абсолютно прав... Джеймс, Лили... Я... я, конечно, очень боюсь, но я сделаю всё, чтобы спасти вас. Я умру, но не предам. Вы можете на меня рассчитывать, я не подведу... В этот момент внутри Даниэлы произошёл настоящий, сокрушительный ментальный взрыв. Вся её взрослая, сознательная сущность забилась в глухой, яростной истерике. Она кричала, срывая голос в собственном разуме: *«Нет! Остановитесь, идиоты! Не верьте ему! Он уже продался! Он уже носит Чёрную Метку на руке! Это он сдаст вас Волан-де-Морту через несколько месяцев!»* Она отчаянно попыталась выкрикнуть эти слова вслух, рванулась вперёд, вытягивая крошечные ручки, но из её детского рта вырвалось лишь невнятное, злое и утробное: «А-а-а-ба! П-па! Кх-а!». Магия Мерлина намертво, железным замком сковала её голосовые связки, выполняя суровое правило ограничения — не позволять менять ключевые узлы истории прямыми словами. От дикого бессилия и накатившей ярости Даниэла схватила лежавшую на самом краю стола тяжёлую деревянную ложку, которой Андромеда перемешивала кашу, и со всей силы, на какую было способно её годовалое тело, швырнула её прямо в лицо Петтигрю. Ложка пролетела по идеальной траектории и с глухим стуком врезалась Питеру точнёхонько в кончик его острого носа. — Ой! — пискнул Хвост, отшатываясь назад и испуганно потирая ушибленное лицо своими короткими пальцами. — Дэнни, ну что ты творишь! Боже мой, извини её, Питер! — Джеймс Поттер поспешно перехватил дочь, мягко прижимая её к своей груди, и тихо, хрипло рассмеялся, пытаясь хоть как-то разрядить гнетущую атмосферу в комнате. — Кажется, наша маленькая принцесса категорически против крыс и посторонних на кухне. Извини её, Хвост, у неё просто режутся зубки, да и стресс после побега... Она у нас девица с характером, вся в мать. Даниэла лишь яростно, тяжело сопела, уткнувшись плечом в мантию Джеймса, но не прекращая буравить предателя уничтожающим, абсолютно недетским взглядом. Она знала то, чего не знал ни один человек в этой комнате, ни один волшебник во всём мире. Когда Римус вернулся с улицы, отряхивая капли дождя, решение уже было принято, контракт скреплен, а тайна — погребена. И это страшное, бесполезное знание жгло сердце Дэнни калёным железом. Спустя несколько дней сложнейший ритуал Фиделиуса был успешно завершён Альбусом Дамблдором, и Поттеры тайно вернулись в свой двухэтажный кирпичный дом в Годриковой Впадине. Наступил август. И вопреки леденящему страху, который Даниэла носила в своей взрослой памяти, эти недели до конца осени стали для семьи Поттеров временем абсолютного, пронзительного и невероятно глубокого счастья. Изоляция не угнетала Лили и Джеймса — напротив, она словно заставила их отсечь весь ужас внешней войны и сосредоточить всю свою огромную, нерастраченную нежность внутри этих четырёх стен. Даниэла жадно, до замирания сердца наблюдала за своими новыми родителями. Любовь Лили и Джеймса друг к другу была осязаемой, теплой, как нагретый солнцем камень. В их отношениях не было натянутости; они понимали друг друга с полувзгляда, с мимолётного прикосновения. Дэнни часто видела, как Джеймс, проходя мимо Лили на кухне, обязательно ловил её за талию, утыкался носом в огненные рыжие волосы и что-то тихо шептал, отчего Лили заливисто, девчоночьи смеялась, шутливо толкая его в грудь испачканными в муке ладонями. Джеймс смотрел на жену так, словно весь остальной мир перестал существовать, а в его карих глазах за стёклами очков горело такое обожание, какого Дэнни не видела ни в одном кино своей прошлой жизни. А как они любили детей! Это была безусловная, яростная и одновременно бесконечно мягкая родительская любовь. Джеймс, несмотря на статус сильного мага и бойца Ордена, превращался в абсолютного ребёнка, когда возился с близнецами. Он мог часами ползать перед ними на четвереньках по мягкому ковру гостиной, строя смешные рожицы, позволяя Гарри дёргать себя за вечно растрёпанный чёрный вихор, а Дэнни — засыпать, уткнувшись носом в его тёплую шею. Лили была сердцем этого дома. Каждый её день был наполнен заботой: она зацеловывала их крошечные пальчики, пела им тихие, волшебные колыбельные на ночь, баюкая обоих одновременно на своих коленях, и её зелёные глаза лучились такой непостижимой, чистой нежностью, что у Даниэлы перехватывало дыхание. Когда Гарри или Дэнни плакали от режущихся зубок, Лили не спала ночами, качая их по очереди, шепча ласковые слова и согревая своим дыханием их детские ладошки. В эти моменты Даниэла, знавшая цену одиночества в стерильной больничной палате XXI века, едва сдерживала слёзы — её детская душа захлёбывалась от благодарности за то, что её так любят. За то, что она впервые в жизни узнала, что такое настоящая, крепкая семья. Дом часто наполнялся смехом и теплом, когда сквозь защиту, по специальному разрешению Хранителя, проскальзывали самые близкие друзья. Самыми яркими и весёлыми были дни, когда к ним прорывался Сириус Блэк. Он мгновенно сбрасывал с себя маску военной тревоги, с разбегу трансформировался в огромного, лохматого чёрного пса и с весёлым лаем валился на ковёр в гостиной. Годовалые близнецы приходили в неописуемый, дикий восторг. Гарри с задорным смехом хватал Бродягу за мягкие чуткие уши и пытался оседлать его, как маленькую лошадку. Даниэла же, на время начисто забывая о чудовищном каноне, утыкалась лицом в его густую, пахнущую дождём и костром шерсть. Сириус осторожно, боясь повредить малышам своими огромными лапами, перекатывался с боку на бок, шутливо рычал и лизал их в носы, даря ощущение абсолютной, нерушимой безопасности. Их крёстный отец, Римус Люпин, приходил чуть реже — обычно после тяжёлых, изматывающих полнолуний он выглядел бледным, осунувшимся, с новыми багровыми шрамами на шее и руках. Но его тихий, бархатный голос действовал на Дэнни как лучшее успокоительное. Как её законный магический крёстный, Римус относился к девочке с особенной, трепетной и щемящей нежностью. Он часами мог баюкать её на руках, мерно покачивая кресло-качалку, и негромко читал старые волшебные сказки из потрёпанных книг, пока Лили и Джеймс тихо пили чай на кухне, наслаждаясь редкими минутами покоя. Даниэла засыпала под его голос, чувствуя, как магия крёстного мягко окутывает её разум. В один из тёплых августовских дней в Годрикову Впадину, соблюдая строжайшую секретность, прибыли в гости Тонксы. В гостиной дома Поттеров сразу стало невероятно шумно, тесно и непривычно уютно. Лили и Андромеда вместе пекли яблочный пирог, и по всему дому разносился божественный аромат корицы и ванили. В этот день произошла редкая, историческая встреча: Сириус Блэк лицом к лицу столкнулся со своей кузиной Андромедой. В своё время её с позором, жестоко выжгли со знаменитого семейного древа Блэков на площади Гриммо за то, что она посмела выйти замуж по любви за маглорождённого волшебника Теда Тонкса. Сириус тогда был ещё подростком. И вот теперь, перед лицом безжалостной войны, все эти чистокровные предрассудки и старые обиды окончательно потеряли всякий смысл. Они замерли друг напротив друга на несколько секунд, а затем Сириус сделал шаг вперёд и крепко, до хруста костей, обнял кузину. Андромеда уткнулась носом в его плечо, и они молча стояли так, прощая друг другу и этой безумной жизни годы принудительной разлуки. Пока взрослые бурно обсуждали последние новости с фронта и пили чай, Римус Люпин присел на мягкий ковёр к играющим детям. Восьмилетняя Нимфадора Тонкс, чьи короткие волосы сегодня переливались невероятно жизнерадостным, ярким бирюзовым цветом, тут же бросила свои игрушки и робко подсела ближе к оборотню. Она смотрела на него снизу вверх своими круглыми, любопытными глазами. — Привет, — смущённо и тихо протянула она, теребя подол своей детской мантии. — А... а ты умеешь пускать из палочки разноцветные искры или делать фокусы, как дядя Сириус? — Искры? — Римус мягко, тепло улыбнулся, и его уставшие, подёрнутые дымкой боли глаза мгновенно потеплели. — Я умею кое-что гораздо интереснее, Дора. Смотри внимательно. He плавно достал из кармана свою волшебную палочку и сделал несколько едва заметных, изящных пассов в воздухе. Из кончика дерева с тихим шипением вырвались струйки густого, полупрозрачного серебристого дыма. Они начали кружиться над ковром, постепенно принимая формы маленьких светящихся животных: вот проскакал крошечный олень, за ним, виляя хвостом, пробежала дымная собака, а следом воспарила крошечная птица. Дора восторженно, громко охнула, захлопав в ладоши, и её волосы в ту же секунду — от переполнявшего её детского восторга, искренней влюблённости и абсолютного восхищения — сменили цвет на нежный, сочный розовый. Весь оставшийся вечер девочка-метаморф не отходила от Люпина ни на один единственный шаг. Она ловила каждое его слово, заглядывала в глаза и без умолку задавала свои бесконечные детские вопросы. Римус же проявлял ангельское терпение: он мягко отвечал на всё, тихо смеялся и аккуратно, бережно придерживал её за плечо каждый раз, когда жутко неуклюжая Дора спотыкалась о край ковра. Даниэла, наблюдавшая за этой сценой со своего дивана, замерла, боясь разрушить момент. Её сердце сжалось от невыносимо сладкой и одновременно горькой тоски. Она видела это воочию — тот самый первый, крошечный, зародышевый момент, когда Нимфадора Тонкс впервые по-настоящему потянулась к Римусу Люпину. Зарождение той самой великой, трагической любви, которая спустя много лет, в разгар Битвы за Хогвартс, свяжет их священными узами брака и оборвётся в один и тот же день на заваленном обломками дворе замка, оставив сиротой их сына Тедди. *«Они должны жить. К тому времени я стану взрослой, я выучусь, я обязана буду что-то сделать, чтобы спасти их обоих»*, — твёрдо, яростно пообещала себе Дэнни, переводя взгляд со своего крёстного на сияющую розововолосую девочку. Осень подкралась незаметно, принеся с собой холодные дожди, пронизывающие ветры и липкое, удушающее чувство скорой беды. Напряжение в доме Поттеров росло с каждым днём. Хранитель Тайны, Питер Петтигрю, появлялся у них всё реже и реже. Каждый раз он выглядел всё более задёрганным, заикался, приносил фальшивые, путаные вести о перемещениях Пожирателей и никогда не смотрел Лили и Джеймсу прямо в глаза. Даниэла металась в своём манеже, сходя с ума от бессилия. Она отчаянно пыталась подать родителям хоть какой-то вменяемый знак, намекнуть на опасность. Каждый раз, когда Петтигрю переступал порог их дома, Дэнни закатывала дикие, яростные истерики: она заходилась в крике, швыряла в него игрушки, демонстративно и с чисто взрослым презрением рвала коллажи и рисунки, которые он приносил «для малышей». Один раз ей даже удалось чувствительно укусить его за палец, когда он протянул к ней руку. Но, к её глубочайшему отчаянию, взрослые лишь понимающе вздыхали, списывая всё на капризный характер девочки, тяжёлую атмосферу изоляции и режущиеся коренные зубки. Канон оставался слеп и глух. В самом конце октября произошло событие, которого Даниэла никак не могла предугадать. Лили Поттер, бледная от подступающих предчувствий и кошмаров, которые мучили её по ночам, приняла тяжёлое решение. — В окрестностях деревни видели странные, размытые силуэты в мантиях, Джеймс, — тихо говорила Лили, укладывая детские вещи в небольшую дорожную сумку. Её руки заметно дрожали. — Защита Фиделиуса держит, но мне неспокойно. Давай отправим Дэнни на пару дней к её крёстной Андромеде. Если вдруг случится самое страшное и нам придётся экстренно прорываться с боем или эвакуироваться — унести двоих годовалых детей на руках под огнём будет практически невозможно. Мы просто растеряемся. Пусть Дэнни побудет в безопасности у Тонксов. Как только всё немного утихнет, мы сразу её заберём. Когда Джеймс подошёл к манежу, чтобы взять дочь на руки, Даниэла словно почувствовала, как внутри неё заживо рвётся пуповина. Она намертво, мёртвой хваткой вцепилась своими крошечными пальцами в воротник домашней мантии матери, ревела навзрыд, захлебываясь слезами, и со всей силы укусила Джеймса за плечо, когда тот попытался поцеловать её на прощание. Она кричала так, что сорвала голос, превратив его в хриплый писк. Она умоляла их всем своим существом остаться, не отпускать её, потому что знала своей взрослой памятью: это их последняя, финальная встреча в этой жизни. Но взрослые посчитали это обычной детской привязанностью. Вспышка зелёного пламени в камине, резкий толчок трансгрессии — и вот Даниэла снова оказалась в знакомой гостиной дома Тонксов. Весь следующий день — роковое 31 октября — маленькая Нимфадора без устали крутилась вокруг кузины. Она строила забавные рожицы, превращала свой нос в свиной пятачок, красила волосы во все цвета радуги, пытаясь расшевелить притихшую малышку. Но Даниэла сидела неподвижно в углу деревянного манежа, уставившись сухими, стеклянными глазами в тёмное окно, за которым шумел осенний ливень. Внутри её сознания до самого последнего мгновения теплилась безумная, глупая, детская надежда: *«Вдруг моё появление здесь хоть на каплю изменило расклад? Вдруг Питер испугался моей ненависти и не пошёл к Лорду? Вдруг Сириус почувствовал неладное и вернулся проверить их? Пожалуйста, пусть магия совершит чудо...»* Утро первого ноября 1981 года встретило дом Тонксов гробовой, леденящей и удушающей тишиной. Даниэла проснулась рано, от резкого звука — внизу, на кухне, с глухим звоном разбилась фарфоровая чашка. Она мгновенно замерла в кроватке, прислушиваясь всем своим существом. Из гостиной донёсся страшный, надрывный, глухой плач её крёстной Андромеды — так плачут только тогда, когда земля уходит из-под ног. Вслед за ним послышался растерянный, дрожащий и совершенно мёртвый голос Теда Тонкса, пытающегося утешить жену. Дверь в детскую комнату медленно, со скрипом приоткрылась. На пороге появилась Нимфадора. Её всегда яркие, весёлые волосы сейчас были грязного, безжизненного мышино-серого цвета, свалявшиеся и тусклые. По бледным щекам девочки непрерывным потоком текли крупные слёзы. Она медленно, словно во сне, подошла к манежу, опустилась перед ним на колени и крепко, судорожно обняла Даниэлу через деревянные перекладины. — Дэнни... маленькая моя... сестрёнка... — всхлипнула Дора, утыкалась носом в её плечо. — Их больше нет. Твоих мамы и папы... Прошлой ночью... Их дом разрушен. Их убили. Мир вокруг Даниэлы с тихим хрустом окончательно раскололся на мелкие осколки. Значит, ничего не изменилось. Канон оказался сильнее, неповоротливее и безжалостнее её слабых детских усилий. Чуда не произошло. Позже, в течение дня, сидя на руках у заплаканной Андромеды и чутко прислушиваясь к обрывкам лихорадочных разговоров бледных, пребывающих в шоке взрослых волшебников, Дэнни узнала остальные страшные, каноничные подробности той ночи. Сириуса Блэка — лучшего друга её отца, крёстного её брата-близнеца — объявили главным предателем, сошедшим с ума прислужником Тёмного Лорда и без суда и следствия, по личному приказу Барти Крауча, упекли на пожизненное заключение в ледяной ад Азкабана. А Питер Петтигрю «героически погиб» при попытке задержать предателя, удостоившись посмертного ордена Мерлина, оставив после себя лишь отрезанный палец и груду разрушенной магловской улицы. Волан-де-Морт развоплотился, исчез, а её брат Гарри... Гарри выжил, получил свой шрам в виде молнии и прямо сейчас, по решению Дамблдора, отправлялся на долгие десять лет к Дурслям, на Тисовую улицу. Её же, Даниэлу, как официальную крестницу Андромеды, директор решил оставить здесь, в семье Тонксов, спрятав от излишнего внимания магического сообщества. Даниэла изо всех сил уткнулась лицом в плечо маленькой Доры, и из её глаз наконец хлынули горячие, сжигающие слёзы. Настоящая, взрослая, разрывающая сознание боль стальными тисками сдавила её маленькую детскую грудь. Она не смогла. Она не успела спасти Лили и Джеймса. Её новые родители были мертвы, Сириус гнил заживо среди дементоров, Гарри остался один в чулане под лестницей. Но сквозь эту невыносимую, удушающую боль в самой глубине души Даниэлы, защищённой серебряным щитом Мерлина, крепла и кристаллизовалась холодная, острая и яростная решимость. Она выживет. Она вырастет здесь, в любящей семье своей крёстной Андромеды Тонкс. Она впитает в себя всю магию, до которой сможет дотянуться. Она научится защищать свой разум и скрывать свои тайны. И когда придёт время, когда часы истории сделают свой новый виток, она сделает всё, чтобы вытащить Сириуса, защитить брата и заставить эту жирную трусливую крысу заплатить за каждую каплю пролитой крови. На этот раз игра только начиналась.