Месть за прошлое.

Девять лет в уютном, скрытом мощными защитными чарами доме Тонксов пролетели для Даниэлы Поттер как один пёстрый, шумный и невероятно насыщенный день. Если бы кто-то в её прошлой жизни, там, в сером и пропахшем стерильными лекарствами 2026 году, сказал девятнадцатилетней тяжелобольной девушке, что она получит шанс родиться заново, она бы посчитала это жестокой галлюцинацией. Одиннадцать лет, проведённых на больничной койке в онкоотделении, балансирование на грани жизни и смерти, вечные капельницы и запреты на самые простые радости — вот и всё её «детство» из прошлой реальности. Обретя новое, абсолютно здоровое тело в семье Андромеды и Теда Тонкс, Дэнни принялась отыгрываться за всё упущенное с поистине неистовым азартом. Вся её новая жизнь была манифестом свободы. Она росла невероятно живой, озорной, скорой на выдумки, острые шутки и самые настоящие детские проказы. Дэнни обожала носиться по саду босиком, собирая коленями все возможные царапины, воровать с кухни горячие, только что испечённые Андромедой черничные кексы и громко, заливисто хохотать, когда Тед Тонкс пытался поймать её, чтобы отправить мыть руки перед ужином. — Дэнни! Клянусь Мерлином, если я ещё раз найду в своём рабочем ботинке трансформированную садовую улитку, которая поёт гимн «Гриффиндора», я скормлю твои любимые комиксы садовым гномам! — напускным строгим голосом кричал Тед из прихожей, хотя в его добрых глазах всегда плясали весёлые искорки. — Это была не улитка, папа Тед, это был высокоинтеллектуальный магический хор! — доносился с верхушки старой яблони звонкий, смеющийся голос Дэнни. Но за всей этой маской беззаботного, хулиганистого ребёнка скрывался колоссальный, глубокий интеллект. С учётом её прошлой жизни ментальный возраст Даниэлы к девяти годам уже перевалил за двадцать восемь лет. Она умела идеально взвешивать свои поступки. Она чётко знала черту, за которую нельзя переступать: шалости оставались невинными шалостями, но когда дело касалось безопасности семьи, Дэнни мгновенно превращалась в собранного, прагматичного взрослого. В её комнате, рядом с яркими игрушками, соседствовали толстенные фолианты по истории магии, теории чар и основам ментальных искусств. Помня туманное, но пугающе авторитетное предупреждение Мерлина из своего младенческого видения, Дэнни каждую ночь перед сном методично возводила и укрепляла внутри своего разума серебряный щит окклюменции, бережно пряча воспоминания о будущем и о своём происхождении. Внешне Даниэла была поразительным, почти зеркальным отражением своего брата-близнеца Гарри, о котором она знала из книг и рассказов Андромеды. Но магия и генетика распорядились так, что у них были и разительные отличия. Во-первых, зрение у Дэнни было идеальным — никаких нелепых круглых очков. Во-вторых, её тёмные, как грозовая туча, волосы, доставшиеся от Джеймса Поттера, не торчали во все стороны безумным, вихрящимся гнездом. Они были послушными, шёлковыми и абсолютно прямыми, мягко обрамляя её лицо — это драгоценное наследство она переняла от матери, Лили. И, конечно, глаза. Огромные, миндалевидные глаза Лили Эванс, но у Даниэлы они имели особенный, чуть более тёмный, магнетический оттенок — цвет сочной, густой луговой травы в самом конце августа, за секунду до того, как безжалостное солнце начнёт её иссушать. Андромеда Тонкс, строгая, но бесконечно любящая женщина, души не чаяла в своей крестнице. Бывшая Блэк, порвавшая со своей безумной чистокровной семейкой ради любви к маглорождённому Теду, видела в Дэнни невероятный потенциал. Она тайно обучала её манерам, истории великих родов и правильной речи, поражаясь тому, как быстро девочка схватывает самые сложные концепции. Вторым ураганом в этом доме была Нимфадора — старшая приёмная сестра Дэнни. Дора, учившаяся на Хаффлпаффе, была метаморфом: её волосы могли менять цвет в зависимости от настроения по пять раз в минуту, а её феноменальная, почти магическая неуклюжесть приводила к тому, что в доме Тонксов стабильно раз в неделю бился какой-нибудь кофейник или ваза. Дэнни обожала Дору. Они устраивали шуточные подушечные бои, строили баррикады в гостиной и вместе подшучивали над домашними обязанностями. Частым гостем в их доме был Римус Люпин. Бывший мародёр, раздавленный войной, потерей друзей и собственным проклятием оборотня, выглядел старым не по годам. Его мантия вечно была покрыта заплатками, лицо пересекали бледные шрамы, а в глазах застыла глубокая, вековая тоска. Дамблдор наложил строжайший запрет на любые контакты Римуса с Гарри Поттером, аргументируя это безопасностью мальчика, и Люпин влачил жалкое существование. Единственной его отдушиной были редкие визиты к Тонксам, где росла его маленькая крестница Даниэла. Дэнни обожала Римуса, но совершенно не выносила его меланхолию и привычку жалеть себя. Стоило Люпину, бледному после очередного полнолуния, присесть на диван, как Дэнни с разбегу запрыгивала к нему на колени, бесцеремонно взъерошивала его седеющие волосы и засыпала ворохом каверзных вопросов, заставляя бедного оборотня слабо улыбаться. При этом Дэнни с лукавой, чисто взрослой усмешкой наблюдала за Дорой. Нимфадора при виде Люпина мгновенно затихала, её волосы окрашивались в нежный, смущённый розовый цвет, и она начинала ронять вещи в два раза чаще, отчаянно пытаясь казаться «взрослой, загадочной и интересной леди». Римус, считавший себя опасным чудовищем, недостойным счастья, упрямо отводил взгляд, но Дэнни видела, как теплели его глаза. Зная их трагичную и прекрасную историю из оригинального канона, Дэнни дала себе слово, что приложит все усилия своего двадцативосьмилетнего разума, чтобы эти двое обрели счастье гораздо раньше, дольше и без лишних страданий. Но за всей этой счастливой, весёлой кутерьмой в душе Дэнни жила глубокая, незаживающая рана. Гарри. Её брат-близнец, брошенный в ледяной, равнодушный мир маглов, к людям, которые его ненавидели. В мире магии рождение близнецов испокон веков считалось редчайшей, почти сакральной аномалией. Волшебники шептались, что такое происходит раз в несколько поколений — как, например, в древнем семействе Уизли. Но в случае Гарри и Даниэлы магия пошла ещё дальше. Будучи прямыми потомками древнего рода Певереллов, близнецы унаследовали не просто общую кровь, а монолитный, неделимый пласт родовой магии. Они были двумя половинами одного целого, разделёнными физически, но соединёнными на глубинном, метафизическом уровне. Это случилось душным июньским вечером, когда им обоим было по восемь лет, без пяти минут девять. Дэнни сидела на подоконнике в своей комнате, лениво жуя сочное яблоко и глядя на опускающийся на сад туман. Внутри неё в тот вечер особенно сильно выла глухая, тоскливая несправедливость. Мыслями она была на Тисовой улице, гадая, не заперли ли Гарри опять голодным в чулане. *«Гарри... Родной мой. Как бы мне хотелось просто обнять тебя. Знать, что ты жив и справляешься. Мне так не хватает тебя»*, — тоскливо, с огромной концентрацией ментальной энергии подумала она, закрыв глаза. И вдруг внутри её разума, прямо за серебряным щитом Мерлина, что-то хрустально, оглушительно звякнуло. Словно распахнулась тяжёлая дубовая дверь, ведущая в бесконечный, залитый мягким светом коридор. *...Кто здесь?..* — раздался в её голове тихий, испуганный, хриплый мальчишеский голос. Он звучал так близко, словно кто-то шептал ей прямо в ухо. — *Кто это сказал? Дадли? Нет... Дадли спит и храпит на весь дом. Ой, мамочка, я, кажется, точно сошёл с ума. Теперь я ещё и голоса в голове слышу... Дядя Вернон убьёт меня, если узнает...* Даниэла резко открыла глаза, едва не подавившись яблоком и чудом удержав равновесие на подоконнике. Огрызок полетел на пол, сердце забилось в груди как сумасшедшее, совершая бешеные кульбиты. Связь Певереллов проснулась. Контакт был установлен. *Гарри?!* — мысленно, изо всей силы позвала она, боясь, что эта невероятная, хрупкая нить оборвётся. — *Гарри, ты меня слышишь? Не пугайся, пожалуйста! Всё хорошо! Не кричи вслух, думай про себя, просто посылай мысли мне!* В ментальном коридоре воцарилась долгая, ошеломлённая тишина. Дэнни физически ощутила, как на другом конце этой невидимой линии маленький мальчик, запертый в тёмном, душном чулане под лестницей, судорожно сжался в комок, прижимая колени к груди и тяжело дыша. *Ты... ты существуешь? Ты не мой сон?* — спросил Гарри, и в его мыслях смешались дикий, первобытный страх перед «ненормальностью» и какая-то отчаянная, болезненная детская надежда. — *Откуда ты знаешь моё имя? Кто ты? Очередной призрак?* Дэнни шмыгнула носом, чувствуя, как по её щекам, смывая всю озорную весёлость, катятся горячие, крупные слёзы. Эта связь была абсолютной. Она была шире, крепче и чище, чем любой ментальный мост, который позже попытается выстроить Волан-де-Морт через осколок своей уродливой души. Сюда не мог заглянуть ни один директор школы, ни один легилимент в мире. Это был их суверенный мир. *Я не сон, Гарри. И ты не сошёл с ума, обещаю тебе, слышишь?* — Дэнни сделала свой ментальный голос максимально мягким, тёплым и осязаемым, словно укутывая мальчика пушистым одеялом. — *Меня зовут Даниэла. И я... я твоя сестра. Твоя сестра-близнец*. *У меня... у меня нет сестры*, — тут же горько, с надрывом и обидой отозвался мальчик. — *Тётя Петунья сказала, что мои родители были пьяницами и бездельниками, они разбились в автокатастрофе, а я остался совсем один, потому что никому не нужен. Она бы сказала, если бы у меня был кто-то ещё...* *Они соврали тебе, Гарри! Всё, что эти люди говорят про наших родителей — чудовищная, уродливая, грязная ложь!* — мысли Дэнни вспыхнули праведным, яростным гневом, заставив ментальный коридор слегка завибрировать. — *Наша мама Лили и наш отец Джеймс были удивительными, прекрасными и храбрыми волшебниками! И они не разбились. Их убил тёмный колдун. Мама защитила тебя собой, Гарри, её любовь спасла тебе жизнь. Нас разделили сразу после той ночи ради нашей безопасности, спрятали в разных местах. Но теперь мы здесь. Нас двое, слышишь? Ты больше никогда не будешь один в этом мире. Я с тобой*. В ту ночь озорная девчонка Тонксов исчезла. До самого рассвета Дэнни со взрослой чуткостью, нежностью и терпением баюкала разум своего брата через их ментальный мост. Гарри сбивчиво, со слезами и всхлипами рассказывал ей о тёмном чулане, пауках, старых огромных обносках Дадли, вечном чувстве голода и странных вещах, которые происходят вокруг него, когда он злится или пугается — как у него отросли волосы после ужасной стрижки тёти, или как он оказался на крыше школы, убегая от банды кузена. Дэнни слушала, сжимая кулаки от ярости, но вслух (точнее, мысленно) бережно обходила запретные темы будущего, успокаивая его. Она рассказывала ему о мире, полном магии, о летающих мётлах, живых картинах, о замках и о том, что все эти «странности» — это его законное, прекрасное волшебное наследие. Она не могла выдать ему сюжет книг — магия Мерлина и здравый смысл не позволили бы этого, но она дала ему главное, в чём он нуждался сильнее, чем в воздухе: осознание того, что на свете есть человек, который любит его больше жизни, ценит его и обязательно придёт за ним.