Свет в палате

Стук в дверь, тихий и скромный. Это был Чонин. — Джисон-ни, я войду? — послышался мелодичный голос, в сопровождении шатена был Феликс, чтобы тот не запнулся или упал. Дверь открылась и Лисёнок на ощупь сел на кровать, где лежал Хан, рисующий лозы и ветви могучих деревьев. Пустые, печальные и полные сожаления глаза устремились на брюнета. Эти очи почти пронзали его душу, сверлили, заглядывали в глубины больной души Хана, слово ища причину его страданий и терзаний. — Минхо сказал тебе, что я и Сынмин слепые? — Джисон ответил положительно, почти шёпотом, будто его голос вот-вот охрипнет. Тёплые руки Чонина опустились на ладонь Хана, вычерчивая узоры пальцем, рисуя и обводя линии на ладошках. — Тебе больно? — Нет. — Врёшь, я слышу. — Я здоров, со мной всё хорошо. — прошептал Джисон, снова говоря сплошной ложью. — Если бы ты был здоров, ты бы не попал к нам, ты бы не стал частью нас. Чонин вздохнул, закрывая глаза. — Мне сказали, что у тебя темные короткие волосы, классные щечки, худые пальцы и самая милая улыбка. Жаль, что я этого не могу представить... — он тихо посмеялся, продолжая водить пальцем по узорам на хрупких ладонях. — Чонин, ты.. ты был слеп с рождения, или это из-за чего-то? — В мои семь лет мы попали в очень сильную аварию.. Все погибли.. остались в живых только я и Сынмин. И то, нас спасли- мы тоже могли умереть.. через время у нас заметили повреждения хрусталиков глаз, но почему-то ни одна операция не помогала. Сынмин первым ослеп полностью, а я.. я еще примерно пару месяцев ходил сам, но потом это настигло и меня... — взгляд Хана смягчился и тот неловко поёрзал. — Мне.. Очень жаль. Правда. — Не люблю когда жалеют, я люблю утешать сам. Ты всё ещё думаешь, что ты здоров? — пальцы шатена нащупали запястье Хана, проводя по запёкшимся полосам печали. Его взгляд можно было прочитать, сказать какой он. Тёплый. Печальный. Затуманненый. — Почему, Хан-Хён? Зачем ты ранил себя? — Это было давно, я думал печаль уйдёт вместе с кровью. — послышался всхлип. Затем слеза капнула на палец Чонина. — Глупенький. — тихо хихикнул Лис, взяв платок и начав вытирать горячие ручьи, что обрамляли щёки темноволосого чуда. Эта ночь прошла спокойно. Восемь тихих и смирённых голов лежали друг на друге, стараясь согреться и стать ближе: Чонин лежал рядом с Сынмином, взявшись за руки и мирно сопя носиками, Феликс лежал на коленях у Хёнджина, Бан Чан и Чан Бин спали вместе, согревая друг дружке спинки, а Хан и Минхо лежали в обнимку. Покрасневший от лёгкого холода нос уткнулся в худую шею, пока руки нежно обнимали и прижимали к себе. **** Прошло 4 недели. Хан пил В-5, разговаривал с лечащим врачом, проходил терапии, но его состояние оставалось шатким и хрупким, словно старый фарфор, до которого нельзя докоснуться. Семеро ребят, это было его лекарство- Забота Бан Чана, улыбка Хёнджина, слова Чонина, руки Сынмина, сердце Минхо и браслетики Феликса и Чан Бина, которые увесились на худых запястьях Джисона. Снова гостиная, снова мультики и косички. Хан скромно жевал конфетки, пока Минхо лежал на его плече, а Феликс и Чан Бин на пару заплетали косички, хвостики и игрались с темными короткими волосами. Теперь койек было восемь, а не семь, теперь пепельница, наполненная сигаретами, и чаши с фруктами и сладостями стояли у телевизора, а плюшевый Квокка лежал в середине одной из койек. Хан отвлёкся на настенные фразы. Они снова пронзают его сердце, а в глубине души его терзает рвение оставить след на стенах палаты. — Чан-хён, а можно и я что-нибудь напишу на стене? — скромно спросил Джисон. — Я ждал, пока ты это спросишь. — с улыбкой ответил светловолосый, давая ему чёрный маркер. Он встал и остановился, думая, где он напишет фразу. А что он хочет написать? «На небесах могут ждать, а мы не обязаны» Фраза была написана маркером, который со скрипом выжимал из себя последние капли чёрного цвета. Минхо кротко улыбнулся, когда Хан сел снова рядом с ним, пока Феликс с нетерпением теребил темные прядки вновь. — Я рад, что ты с нами. — тихий шёпот на ухо, обжигающее тепло и нежность. Внезапно он почувствовал что-то на щеке. Поцелуй.