Эксперимент

За бетонными стенами медблока глухо гудел дизель-генератор. Оттуда, из коридоров управления, доносились обрывки фраз — сухие, рубленые доклады. Командование «Долга» методично потрошило снятые с трупов ПДА и допрашивало свои источники, пытаясь понять, кто нанял синдикат. Наемники такого уровня не работают за копейки и не устраивают бойни ради рядового хабара. Им был нужен кейс Альбрехта, это знали все. Но кейс остался в лесу, развороченный пулями, пустой. Кедр сидел на железном стуле в углу выделенной им крошечной каморки без окон. Его левая рука, туго замотанная бинтами, покоилась на колене. Правой он методично, вслепую перебирал затвор запасного пистолета. Металлический щелчок, лязг пружины, возврат. Этот монотонный звук помогал ему не отключиться от кровопотери и свинцовой усталости. Габи сидела напротив, на узкой койке, подтянув колени к груди. В тусклом свете единственной лампы без плафона ее лицо казалось высеченным из мела. Она смотрела в пол, на свои тонкие пальцы. Затем медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, опустила руку в карман чужих, слишком больших для нее штанов, куда она переложила свои вещи. — They didn't need the case. (Им не нужен был кейс), — ее голос прозвучал едва громче гула генератора. Тонкий, надломленный звук. Щелканье затвора в руке Кедра мгновенно прекратилось. Долговец поднял на нее темный взгляд. Он не пошевелился, но воздух в тесной бетонной коробке разом потерял кислород. Габи разжала кулак. На ее бледной ладони лежал крошечный прямоугольник черного пластика. Обычная флешка. Такая маленькая, что могла затеряться в складках одежды. — All the data is here. (Все данные здесь). — Она сглотнула, не поднимая глаз. — The research... Everything my father and I did. That's what they were looking for. (Исследования... Все, что мы с отцом делали. Вот что они искали). Кедр смотрел на этот кусок пластика. В его голове, привыкшей мыслить тактическими схемами, мгновенно выстроилась цепочка. Из-за этого куска черного дерьма в лесу Янтаря легли пять его людей. Из-за него старику Альбрехту пробили грудную клетку. И именно из-за него девчонка, сидящая перед ним, теперь превратилась в ходячую мишень для каждого ублюдка в Зоне, у которого есть ствол и рация. Он не стал кричать. Не стал обвинять ее в том, что она молчала. Зона приучала работать с фактами, а факт лежал на ее дрожащей ладони. Габи наконец подняла голову. В ее огромных голубых глазах стояли слезы, но она их не смахивала. За этой хрупкостью, за этим страхом билось абсолютное, тотальное отчаяние человека, у которого выбили из-под ног весь мир. — Kedr... — ее губы дрогнули. Она впервые назвала его по имени. Звук вышел жалким, умоляющим, лишенным всякой гордости. — I want to go home. Please. (Кедр... я хочу домой. Пожалуйста). Это «пожалуйста» повисло в пыльном воздухе палаты. Она не просила защиты у целой армии фанатиков за стеной. Она просила его. Огромного, израненного убийцу с кровью ее врагов на руках. Кедр тяжело оперся здоровой рукой о колено и подался вперед. Пружины стула скрипнули под его весом. Он оказался так близко, что Габи снова почувствовала исходящий от него жар и запах въевшегося в кожу оружейного масла. Его массивная ладонь легла поверх ее руки, полностью накрывая тонкие пальцы вместе с флешкой. Кожа к коже. Грубые, жесткие мозоли против ее холодной дрожи. Он не забрал накопитель, просто сжал ее ладонь в кулак, прячая цель от любых гипотетических взглядов. — There is no home right now. (Сейчас нет никакого дома), — произнес он. Низкий, скрежещущий тон без единой капли жалости. Только голая, жестокая правда, которую она должна была принять, чтобы выжить. — You have a target on your back. Big target. If you step outside this base alone, you are dead in an hour. (У тебя на спине мишень. Большая мишень. Выйдешь за пределы базы одна — через час будешь мертва). Он смотрел прямо в ее блестящие от слез глаза. Фокус его взгляда был подавляющим, не оставляющим пространства для истерики. — I will pull you out. (Я вытащу тебя), — медленно, выделяя каждое слово, сказал Кедр. Большой палец его руки скользнул по ее сжатым костяшкам — не жест жесткой ласки, а физический якорь. — But you do exactly what I say. No lies. No secrets. Understood? (Но ты будешь делать ровно то, что я скажу. Никакой лжи. Никаких тайн. Поняла?) — Okay. (Хорошо), — ее голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Тонкие пальцы медленно разжались, позволяя Кедру забрать накопитель. Она шмыгнула носом, глядя куда-то в серую стену поверх его плеча. Глаза оставались пустыми, расфокусированными. — Where can we eat? (Где здесь можно поесть?) — вдруг спросила она. Тон был ровным, пугающе будничным. — Coffee with a croissant? Or a bun with cocoa... I'm hungry. (Кофе с круассаном? Или булочку с какао... я голодная). Тишина в тесном бетонном боксе стала вязкой, как клей. Кедр медленно убрал флешку во внутренний карман разгрузки. Он не сводил с нее тяжелого, потемневшего от усталости взгляда. Только сейчас, вслушиваясь в эти нелепые, чужеродные слова, до него начал доходить истинный масштаб катастрофы. Она не понимала, где находится. Стресс, смерть отца, кровь на руках, ледяная грязь и сутки на грани выживания просто сломали ее восприятие. Психика Габи, не выдержав перегруза, намертво заблокировала реальность, цепляясь за обрывки нормальной, гражданской жизни. Она сидела в подземном бункере самой жесткой военизированной группировки Зоны, в месте, где земля пропитана радиацией и смертью, где за ее голову уже назначена цена — и просила, мать его, круассан. Кедр шумно выдохнул через нос. — There is no coffee here. (Здесь нет кофе), — произнес он медленно, не повышая голоса, стараясь не спугнуть ее окончательно. — Canned meat. Stale bread. Water. (Тушенка. Черствый хлеб. Вода). Она слабо нахмурилась, словно слова доходили до нее с задержкой, через толщу воды. Кедр поднялся. Острая боль от свежего шва резанула по левому плечу, но он даже не поморщился. — Stand up. Let's go. (Вставай. Пошли). Он не мог оставить ее здесь одну. Идти в общую зону пищеблока с девчонкой было сродни прогулке по минному полю, но накормить ее было нужно. Ей требовались калории, чтобы организм не отключился окончательно. Габи послушно поднялась. Закатанные штанины чуть сползли, мешковатая рубашка открывала острые ключицы. Она шла за ним след в след, как привязанная. Когда они вышли из медицинского отсека в длинный, освещенный мерцающими желтыми лампами коридор, воздух изменился. База «Долга» жила своей суровой, угрюмой жизнью. Вдоль стен сидели бойцы — кто-то чистил оружие, кто-то спал прямо на ящиках с цинками, кто-то тихо переговаривался, раскуривая сигареты. Пахло кислым потом, мокрой шерстью, оружейным маслом и табаком. Но стоило Кедру и Габи сделать несколько шагов, как звуки начали стихать. Щелчки затворов прекратились. Разговоры оборвались на полуслове. Два десятка пар глаз одновременно повернулись к ней. Взгляды были разными. В одних читалось тупое, неверящее изумление, словно перед ними материализовался фантом. В других — тяжелый, липкий мужской голод людей, которые не видели женщин месяцами. Третьи смотрели с мрачным, оценивающим прицелом. Дисциплина держала долговцев в железных рамках — никто не свистел, не отпускал сальных шуток, но само это густое, осязаемое молчание давило хуже любых слов. Габи замерла на полушаге. Иллюзия гражданского мира треснула, разбившись о суровую реальность десятков вооруженных, шрамированных мужчин. Она инстинктивно втянула голову в плечи, пытаясь сжаться, стать невидимой. Запах чужого пота и гари ударил в ноздри, возвращая чувство опасности. Кедр среагировал на уровне мышечной памяти. Он резко сбавил шаг, позволив ей почти уткнуться в свою спину, и сместился так, чтобы его массивная фигура закрыла Габи от большинства взглядов. Правая рука властно легла на ее плечо, притягивая к своему боку. Пальцы жестко впились в ткань ее рубашки. Это не было жестом утешения. Это была публичная, безмолвная декларация прав. Кедр поднял голову, обводя коридор тяжелым, свинцовым взглядом. Он шел медленно, чеканя каждый шаг тяжелыми армейскими ботинками. И под этим взглядом бойцы «Долга» один за другим опускали глаза, возвращаясь к чистке оружия. Никто не хотел пересекаться с человеком, от которого все еще несло недавней бойней. — Keep your head down. Do not look at them, — глухо приказал Кедр, склонившись к самому ее уху. (Опусти голову. Не смотри на них). Его пальцы на ее плече были горячими, грубыми, но сейчас это была единственная сила, не позволяющая ей упасть в обморок прямо на грязный бетон. Пищеблок встретил их густым, спертым духом вареной перловки и хлорки. В тусклом свете лязгали алюминиевые миски. Кедр усадил Габи за дальний стол, в самый угол, спиной к стене, так, чтобы видеть весь зал. Сам сел напротив, загородив ее широким разворотом плеч. Перед ней на исцарапанной металлической столешнице стояла вскрытая банка армейской тушенки, кусок серого, плотного, как кирпич, хлеба и кружка с мутным, обжигающе горячим чаем. Габи смотрела на еду немигающим взглядом. Никаких круассанов. Никакого фарфора. Только застывший на краях банки белый жир и запах мясных консервов, от которого в горле вставал ком. Но тело, истощенное суточным марафоном по радиоактивным болотам, брало свое. Она неуверенно взяла гнутую алюминиевую ложку и заставила себя проглотить первую порцию. Кедр не ел. Он пил пустой чай, чувствуя, как кипяток обжигает горло, немного разгоняя туман в голове. Левое плечо пульсировало тупой, ритмичной болью, отдавая в шею при каждом вдохе. Он смотрел на макушку Габи, на ее тонкие запястья, торчащие из широких рукавов, и трезво оценивал их шансы. Животный страх долговцев перед ним — это временный щит. Он один, он ранен, а вокруг сотни мужчин, чья психика давно изуродована Зоной. Пока командование решает, что делать с флешкой, девчонку никто не тронет. Но дисциплина имеет свойство давать трещины в темноте. И самое главное — эвакуация. Габи ждала, что за ней прилетит вертолет с красным крестом или приедет бронированный джип, чтобы отвезти ее в чистую европейскую клинику. Но отсюда не ходили автобусы на Берлин. Периметр Зоны наглухо перекрыт армейскими кордонами, минными полями и пулеметными вышками. Вытащить гражданскую за Кордон стоило баснословных денег, связей и крови. А у него из ресурсов — только запасной магазин, простреленное плечо и черный пластик с данными в разгрузке. Габи отодвинула пустую банку. Ложка звякнула о металл. Она обхватила кружку обеими руками, пытаясь согреть заледеневшие пальцы. Взгляд ее огромных, голубых глаз медленно поднялся и встретился с его темным взором. В этих глазах все еще жила глухая, детская надежда на то, что этот кошмар вот-вот закончится. Что это просто затянувшаяся плохая экскурсия. — Where will I sleep? (Где я буду спать?) — спросила она. Ее голос прозвучал тихо, почти обыденно, диссонируя с бетонными стенами, решетками на вентиляции и вооруженными людьми вокруг. Кедр медленно поставил свою кружку на стол. Металл глухо стукнул по металлу. Он подался вперед, опираясь здоровой рукой о столешницу. Расстояние между ними сократилось настолько, что она могла разглядеть каждую пору на его обветренном лице, каждую белую линию шрама, пересекающего щеку. В Зоне не было «гостевых комнат». Выделить ей отдельный бокс означало оставить ее одну за хлипкой дверью, замок которой любой местный техник вскроет ножом за три секунды. — With me, — ровно произнес Кедр. (Со мной). Габи чуть отстранилась. Пальцы на кружке сжались. Иллюзия безопасности снова дала трещину. Она посмотрела на его огромные руки, на пропитанную кровью повязку под воротом черной футболки. В памяти мгновенно вспыхнула тяжесть его тела на чердаке, когда он вдавливал ее в гнилые доски, зажимая рот. — I need... some space. (Мне нужно... немного личного пространства). — Она попыталась выдержать его взгляд, но голос дрогнул. — A separate bed. (Отдельная кровать). Кедр шумно, тяжело выдохнул. Ему не хватало сил на дипломатию. — Look around. (Осмотрись), — его голос опустился до низкого, рокочущего шепота. Он не двигался, но его слова пригвоздили ее к месту. — Do you see a hotel here? Do you see a police station? (Ты видишь здесь отель? Ты видишь полицейский участок?) Он чуть наклонил голову, вынуждая ее смотреть только на него. — I will not put you in a separate room. Because if someone breaks in while I am asleep, I will not hear it. (Я не положу тебя в отдельную комнату. Потому что если кто-то вломится, пока я сплю, я этого не услышу). — Кедр говорил методично, вбивая в нее каждое слово. — You sleep in my room. On the only bed. Against the wall. I sleep on the floor, blocking the door. (Ты спишь в моей комнате. На единственной койке. У стены. Я сплю на полу, перекрывая дверь). Габи сглотнула. Ее голубые глаза расширились, впитывая эту сухую, лишенную всякой романтики реальность. Он не пытался ею воспользоваться — он выстраивал вокруг нее бетонный бункер из собственного тела. — Understood? (Поняла?) — жестко уточнил он. Она медленно, едва заметно кивнула, не в силах отвести от него взгляд. Бетонный бокс размером три на четыре метра давил на психику похуже открытого боя. Вентиляция гудела монотонно, гоняя по трубам спертый, отдающий ржавчиной воздух. Жить в одной клетке с огромным, чужим мужчиной оказалось пыткой, замешанной на постоянном, пульсирующем напряжении. У Габи не было ни ширмы, ни даже лишнего метра пространства. Чтобы просто переодеть на ночь жесткие штаны или поправить белье, ей приходилось забиваться в самый угол скрипучей армейской койки, отворачиваться к стене и натягивать на голову колючее шерстяное одеяло. Она делала это медленно, затаив дыхание, чувствуя кожей, как за ее спиной лежит в темноте человек. Он никогда не поворачивал головы в ее сторону, не пялился, но от самого осознания его молчаливого присутствия волоски на ее руках вставали дыбом. Кедр лежал на полу, прямо поперек дверного проема, бросив под себя лишь тонкую плащ-палатку. Ему было не просто некомфортно — он был в бешенстве. Глухом, раздирающем изнутри бешенстве на всю эту ситуацию. Его плечо горело огнем, швы тянуло при каждом вздохе. Бетонный пол вытягивал тепло из тела, заставляя забитые, уставшие мышцы спины сворачиваться в болезненные спазмы. Он не спал нормально уже третьи сутки. Его люди гнили в лесу. На него открыли охоту. А он лежал на холодном полу и работал сторожевой собакой. Но хуже всего было другое. Кедр был взрослым, живым мужчиной. Да, израненным, да, циничным, но его физиологию это не отменяло. В Зоне пахло смертью, мокрым пеплом, оружейной смазкой и застарелым мужским потом. Здесь не было места тонким материям. Но стоило Габи выйти из душевой, как этот бетонный склеп наполнился запахом, который сводил с ума. Это не был парфюм. Она мылась хозяйственным мылом, которое выдал снабженец. Но сквозь эту химическую щелочь пробивался ее собственный, естественный аромат. Запах чистой, теплой женской кожи. Запах влажных волос. Что-то тонкое, сладковатое и невыносимо живое. Она ворочалась на узкой койке. Пружины жалобно, ритмично поскрипывали в темноте. Каждое ее движение колебало спертый воздух, и этот запах невидимой волной опускался вниз, прямо к лицу Кедра. Он лежал на спине, уставившись в черный потолок. Дышал медленно, через нос, стараясь фильтровать воздух, но запах все равно проникал в легкие, оседал на рецепторах. Это било по нервам хуже адреналинового отходняка. В темноте, где у него не было других задач, кроме как лежать и слушать тишину, его тело начало реагировать на присутствие молодой, красивой самки на расстоянии вытянутой руки. Кровь тяжелела, пульс в висках становился плотнее. Внизу живота сворачивался тугой, темный узел первобытного напряжения. Габи тихо вздохнула во сне, и шерстяное одеяло с легким шорохом сползло с ее плеча. Кедр медленно, контролируя каждый миллиметр движения, сжал здоровую правую руку в кулак так, что ногти впились в мозолистую ладонь. Он закрыл глаза. Ему хотелось встать, подойти к стене и разбить костяшки о бетон, чтобы физическая боль перебила этот удушливый, липкий морок. Он злился на нее просто за то, что она здесь. За то, что она такая мягкая, уязвимая и пахнет жизнью в месте, где все давно умерли. В тишине комнаты раздался глухой хруст его позвонков — Кедр с силой перевернулся на правый бок, отворачиваясь от койки и утыкаясь лицом в холодную, пахнущую известью стену. — Go to sleep, — глухо, хрипло бросил он в темноту, хотя знал, что она скорее всего уже спит. (Спи). Ему просто нужно было услышать свой собственный, грубый голос, чтобы напомнить себе, кто он такой и где находится