Ошибка желания

Два года спустя. Пыль, поднятая с полок, танцевала в луче послеобеденного солнца, падавшего через чистое окно книжной лавки «Чхэкчхан». Воздух был насыщен знакомой симфонией: запахом старых страниц, свежей полировки для дерева и сладковатым ароматом зеленого чая с жасмином, заваренного в маленьком заварочном чайнике на прилавке. Лавка преобразилась. Вывеска больше не косилась, а гордо и ровно сияла свежей позолотой. Внутри царил уютный, продуманный хаос. Книги стояли ровными рядами, но на столиках у окна громоздились стопки новинок, а на отдельном стеллаже поселились работы местных авторов. И самой популярной из них была тонкая, изящная книга в тёмно-синей обложке с тиснением в виде летящего журавля — дебютный роман Лим Боми «Ошибка желания». Сама Боми, перебирая стопку счетов за прилавком, казалась воплощением спокойствия. Её каштановые волосы с розовыми прядями были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные локоны. В её движениях была уверенность хозяйки, нашедшей своё место. На левом запястье, поверх рукава простого свитера, туго застёгивался потёртый кожаный браслет. Она носила его, не снимая, как вторую кожу. Он больше не жёг её, просто стал частью её, тихим напоминанием, что величайшая боль способна выковать самую прочную сталь. — Боми-я, не находишь ли ты, что Брэдбери в этом переводе звучит так, будто он объелся ттокпокки? — раздался голос с диванчика у окна. Лим Соён, устроившись с ногами под себя и зарывшись в старый том, смотрела на дочь через очки, съехавшие на кончик носа. За два года она вплелась в их с отцом жизнь самой прочной нитью. Она стала тем самым мостом между прошлым и настоящим, которого так не хватало. Сейчас она была главным (и самым придирчивым) консультантом по классическому разделу. Боми улыбнулась, отложив бумаги. — Мама, не кощунствуй. Просто переводчик был слишком буквален. — Буквален? Он был в запое! — фыркнула Соён, но глаза её смеялись. Их отношения были лёгкими, наполненными шутливыми перепалками о книгах и долгими вечерами за чаем, когда они навёрстывали упущенные годы. Тень той цены витала где-то глубоко внутри Боми, но она научилась с ней жить. Счастье иметь маму рядом всегда было сильнее тихой грусти, ставшей её верной спутницей. Дверь лавки со скрипом открылась, впуская знакомую фигуру в растянутом кардигане. — Ну что, начальница, много довольных покупателей? — прохрипел господин Шин, снимая шляпу и стряхивая с неё несуществующую пыль. Он официально передал лавку Боми, но ежедневные визиты с проверкой и «мудрыми» советами стали его священным ритуалом. — Всё в порядке, аджосси, — Боми протянула ему кружку с уже готовым чаем. — Вы же знаете, что я всё учла. — Гм, — он буркнул, с удовольствием делая первый глоток. — Это я-то знаю. А вот ты... смотри, не зазнайся. Он устроился на своём привычном месте у кассы, и лавка с его появлением будто обрела окончательную завершённость. Его взгляд, полный отеческой заботы, переключился на Соён, которая с улыбкой наблюдала за этой сценой. — Ой, дорогая Соён, — вздохнул он, качая головой с преувеличенной тоской. — Всё у нашей Боми хорошо, лавка в порядке, книжки пишет... А когда же она, наконец, жениха-то приведёт? Сидит тут одна, в своих книгах, как монашка. Сердце моё за неё болит! Боми закатила глаза, продолжая расставлять книги на полке. — Аджосси, я, вообще-то, здесь и всё слышу. И пока не думала о женихах. У меня и так дел хватает… лавка, новый роман, — она бросила на него взгляд, полный немого упрёка. — И прекрасно себя чувствую. Но господин Шин не унимался. Его беспокойство было особенным, и Боми знала причину. Он был единственным, кто знал всю правду. Он видел её боль в ту ночь на острове, видел, как она месяцами не могла зайти в свою старую квартиру, потому что там пахло им. Его назойливые расспросы о личной жизни были его способом проверить, зажила ли рана, или же она просто научилась её мастерски скрывать. — Книги книгами, а жизнь жизнью, — проворчал он, но в его глазах читалось понимание. Он отступил, зная свою границу. Родители Боми, конечно, заметили, что с той странной ночи, когда вернулась Соён, в их дочери что-то надломилось. Отец как-то раз осторожно спросил о том симпатичном парне, Чханмине, который так внезапно исчез. Боми, глядя куда-то мимо него, тихо ответила: «Он больше не придёт. И, пап, пожалуйста, давай не будем говорить о нём». Боль в её голосе была такой оголённой и окончательной, что больше он не задавал вопросов. Они с Соён окружали её тихой, ненавязчивой заботой, уважая её молчание и её просьбу. И Боми была благодарна за это. Её тайна, её великая потеря и великое обретение оставались запертыми в её сердце и в потёртом кожаном браслете на её запястье. Это была её ноша. И её однажды обретённая, а затем утраченная любовь. Поздним вечером, когда лавка была уже закрыта, а мама ушла домой готовить ужин, Боми решила навести порядок в соцсетях. Лента пестрела мемами, новостями от подруг и рекламой. И вдруг её палец замер. Официальный аккаунт Stray Kids. Новое интервью для крупного музыкального журнала. Коллективная фотография, все улыбаются, сияют. И Ли Ноу. В идеально сидящем пиджаке, с безупречной укладкой и той самой фирменной, слегка игривой ухмылкой, которая сводила с ума тысячи фанаток. Она не хотела нажимать. Но палец будто жил своей собственной жизнью. Видео загрузилось. Интервью было о новом мировом туре, о творческом процессе. Всё как всегда было слаженно, профессионально, бодро. И вот ведущий задаёт какой-то лёгкий, несерьёзный вопрос о личных увлечениях. Минхо улыбается, его глаза смеются, но на секунду, всего на долю секунды, его взгляд становится отсутствующим, он смотрит куда-то вдаль, за кадр. — Знаете, — говорит он, и его голос звучит задумчиво, — иногда, особенно когда я один в отеле после концерта... мне кажется, будто я забыл что-то очень важное. Не память, не событие... а скорее, ощущение. Ведущий поднимает бровь, ожидая шутки. — Какое же? Минхо медленно проводит рукой по волосам, и его улыбка становится немного печальной, совсем не айдольской. — Как будто... будто я оставил часть себя где-то у моря. Там, где пахнет сосной и солёным ветром. Глупо, да? Наверное, я просто устал. Но именно об этом одна из песен нового альбома. Мне захотелось передать эти ощущения в музыке и танце. Поэтому подарите много любви этому альбому! Он отмахивается, снова превращаясь в блестящего Ли Ноу, и шутит о том, как Чанбин вечно теряет носки. Боми выключила видео. В лавке стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела в темноту за окном. Он был счастлив. Успешен, знаменит, окружён любовью миллионов. Он жил в своей яркой, шумной вселенной, где не было места девушке из книжной лавки. Но его душа... его душа, лишённая памяти, всё равно тосковала. Она искала ту самую нить, которую он сам когда-то перерезал. И этот тихий, едва слышный отголосок его тоски был для Боми одновременно и самой жестокой пыткой, и самым большим утешением. Он не помнил её. Но что-то в самой глубине его существа — помнило. Тишину в лавке нарушил скрип открывающейся двери. Боми не сразу оторвалась от экрана, всё ещё чувствуя эхо его голоса, что смеялся, и что говорил об ощущении у моря. — На сегодня всё, мы уже закры... — начала она, поднимая голову, и замолчала. На пороге стоял господин Шин. Но не с обычной своей деловой озабоченностью, а с каким-то странным, виновато-торжественным видом. В руках он зажал два ярких бумажных прямоугольника. — Ещё не ночь, чтобы старика гнать, — пробурчал он, но без обычной суровости. Он подошёл к прилавку и положил перед ней один из билетов. Боми смотрела на него, не понимая. Её взгляд скользнул по глянцевой бумаге. И сердце её просто остановилось. STRAY KIDS WORLD TOUR SEOUL - FINALE VIP FAN-SIGN PACKAGE На билете была стилизована дата — через неделю. — Дочка, — господин Шин кашлянул, отводя взгляд. — На каком-то конкурсе выиграла. Два билета. А она, в Америку улетела, на стажировку. Говорит: «Дедуля, сходи, развейся». Мне-то зачем? — Он фыркнул и подтолкнул билет к ней ближе. — Вам, молодёжи, это интереснее. Бери. Сходи. Может, новые сюжеты для книг подсмотришь. Он врал. Он врал так прозрачно и неумело, что у Боми перехватило дыхание. Его дочка ненавидела K-Pop, это он сам как-то рассказывал. И уж тем более он, господин Шин, не стал бы тащиться на стадионный концерт «развеяться». Он пришёл специально. Для неё. Боми смотрела на билет, и всё внутри её сжалось в тугой, болезненный клубок. Два года. Два года она выстраивала свою защиту. Она избегала его фотографий, выключала телевизор, когда там мелькала его группа, блокировала в ленте любые упоминания. Она научилась дышать вокруг раны, как учатся жить с ампутированной конечностью — находя новые точки опоры. А теперь этот маленький клочок бумаги угрожал разрушить всё. Увидеть его? Не через экран телефона, а вживую? Услышать его настоящий, не записанный голос? Уловить его запах в толпе? Это было бы самоистязанием. Безумием. — Я... не могу, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло. Она отодвинула билет, как отодвигают отраву. — Аджосси, спасибо, но... нет. — Почему? — его голос стал тише, но твёрже. — Боишься? Она резко подняла на него глаза, и в них вспыхнул огонь давно похороненной боли. — Конечно, боюсь! — её шёпот был полон отчаяния. — Я видела его взгляд той ночью. Тот пустой, испуганный взгляд, когда он отшатнулся от меня, как от прокажённой. Это не забудешь. Я не могу смотреть на него снова, зная, что для него я — незнакомка. Сумасшедшая фанатка, которая когда-то его похитила. — А ты уверена, что всё так и осталось? — старик пристально смотрел на неё, и в его глазах светилась та самая древняя, магическая мудрость, что когда-то свела их судьбы. — Магия — штука сложная. Она не стирает, как ластик. Она... запечатывает. Но печати иногда дают трещины. Ты сама только что слышала, он чувствует пустоту. — Он чувствует пустоту у моря, а не книжной лавки или меня! — с горечью возразила Боми. — И это ничего не значит. Люди тоскуют по абстрактным ощущениям. Это не память. — А вдруг? — настаивал он. — Ты хочешь до конца своих дней прятаться от его взгляда? Сидеть здесь, в своей крепости из книг, с его браслетом на руке и смотреть интервью украдкой? Ты писательница. Разве тебе не интересно дописать свою собственную историю? Узнать, какой в ней финал. — Финал я уже знаю! — голос её снова сорвался. — Финал — это фары уезжающей машины и его профиль за стеклом! Господин Шин вздохнул. Он больше не давил. Он просто положил билет на стойку и накрыл его своей старческой, покрытой веснушками рукой. — Я не надеюсь, что вы снова будете вместе. Магия потребовала свою цену, и расплата была окончательной. Но, деточка, иногда нужно не для того, чтобы вернуть, а для того, чтобы... закрыть. Чтобы посмотреть в глаза призраку и сказать ему «прощай». Или... — он сделал паузу, — ...или «здравствуй» с чистого листа. Без магии. Без проклятий. Просто как два человека. Он убрал руку. Билет лежал между ними, как вызов. — Решай сама. Билет будет лежать у тебя. До завтра. — Он развернулся и медленно заковылял к выходу, оставив её наедине с тишиной, с гулом в ушах и с самым страшным выбором в её жизни. Боми осталась одна. Она снова посмотрела на тёмный экран телефона, словно ища в нём ответа. Потом её взгляд упал на браслет. Потёртая кожа, простая пряжка. Он отдал его ей, зная, что забудет. Он подарил ей чудо, зная, что никогда им не воспользуется. «Чтобы ты помнила, что тебя любят. Сильнее всего на свете». Она медленно, почти ритуально, провела пальцами по шершавой поверхности. Воспоминания нахлынули не болью, а чем-то другим. Тёплым. Его смех, когда он сушил её волосы у костра. Его серьёзное лицо, когда он ставил палатку. Его шёпот: «Прямо как дома». Он заплатил за её счастье всеми их воспоминаниями, своими чувствами. А она... а она всё это время боялась жить в этом подаренном им мире. Боялась смотреть в лицо своему спасителю, потому что он её не узнавал. Она взяла билет. Бумага была холодной. Она перевернула его, читая и перечитывая название группы и дату. Он был прав. Старик был прав. Она не могла прятаться вечно. Она должна была увидеть его. Не для того, чтобы что-то вернуть, это было невозможно. А для того, чтобы посмотреть в глаза своему прошлому. Чтобы поблагодарить его молча. Чтобы показать ему: видишь, я жива. Я счастлива, как ты и хотел. И чтобы... отпустить. Или. Или в её сердце, вопреки всему, затеплился крошечный, безумный огонёк надежды. Не на магию. Не на воспоминания. А на что-то новое. На то, о чём он говорил в интервью — на танец, на песню, на взгляд, который, быть может, задержится на ней в толпе на долю секунды дольше, чем на других. На чистый лист. Она не знала, что её ждёт. Но она знала, что не пойти значит предать тот самый бесстрашный поступок, который он когда-то совершил ради неё. Он не испугался. И она не испугается. Боми сжала билет в руке и подняла телефон. — Аджосси, — сказала она, услышав на том конце трубки его хриплое «Алло?». — Я... я пойду. Спасибо. В трубке воцарилась тишина. — Хорошо, — наконец произнёс господин Шин, и в его голосе слышалось странное облегчение. — Я рад, что ты решилась. Она улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы. И положила трубку. Завтра будет новый день. Завтра её ждал Сеул. И её судьба. Утро следующего дня было мягким и солнечным. Первые лучи, пробивавшиеся сквозь занавеску, золотили пылинки, танцующие в воздухе. Боми потянулась под мелодичный звон будильника, чувствуя под ребрами странное сплетение тревоги и решимости. Сегодняшний день станет чертой. Разделит жизнь на «до» и «после». После сегодняшней поездки в Сеул, после этого концерта, она наконец начнёт жить заново. По-настоящему. И первый шаг — вернуть себе своё пространство. Мысль о том, чтобы снова съехать от родителей, созрела именно сейчас, вместе с решением поехать на концерт. Она съехала из той самой квартиры почти сразу после возвращения с Кодже. Слишком невыносимо было находиться в стенах, которые помнили его смех, его прикосновения, где на дне шкафа могла заваляться его забытая футболка, а в ванной — призрачный запах его геля для душа. Вместе с мамой они за один день собрали её вещи, расторгли договор аренды, и Боми вернулась в свою старую комнату, в родительский дом. Для мамы и папы всё это выглядело как банальная история о неудачном расставании. Дочь пожила с парнем, не сложилось, вот она и вернулась, чтобы зализать раны. Отец, бывало, ворчал за ужином: «Казался он славным малым, этот твой Чханмин. Но, выходит, дурачок, раз такую дочку бросил». И каждый раз Боми горячо вступалась: «Он не дурак, пап. Он был... самым лучшим человеком, которого я знала. Так получилось». Она не могла позволить им думать о нём плохо. Даже не зная правды, они должны были чувствовать, что он заслуживает только благодарности. И всё же, жить здесь, спустя два года, стало тягостно. Она была безмерно счастлива за родителей. Их возрождённые отношения напоминали второй медовый месяц, растянувшийся на годы. Они держались за руки за завтраком, обменивались взглядами, полными секретов и нежности, шептались по вечерам на кухне. Это было прекрасно. И в то же время — невыносимо остро напоминало ей о том, чего у неё больше не было. Она чувствовала себя неловким третьим лишним в их идеальном мире, случайным свидетелем чужого счастья. Нет, конечно, родители так же безмерно любили свою единственную дочь, но она просто не хотела мешать им наслаждаться друг другом. «Пора, — подумала Боми, вставая с кровати. — Пора возвращаться в свою жизнь». Она подошла к окну. Улица просыпалась, и в этом простом, мирном утре была та самая нормальность, за которую он заплатил такую страшную цену. Она сжала в кулаке воображаемый билет. Сегодня она посмотрит в глаза своему прошлому. А завтра... завтра она начнёт искать новую квартиру. Из кухни донёсся смех — звонкий, мамин, и низкий, басистый, папин. Пахло кофе и тостами. Обычное утро. Но для Боми оно было прощанием. Прощанием с тихой гаванью, в которой она пряталась от бури, и первым шагом в открытое море. Она глубоко вдохнула и улыбнулась. Страх никуда не делся, но его перекрывало твёрдое, выстраданное спокойствие. Он не испугался. И она не испугается. Ни концерта. Ни будущего. Запах кофе и поджаренного хлеба был таким густым и вкусным, что, казалось, его можно было потрогать. Боми вышла на кухню, застав ту самую идиллическую картину, что и представляла: отец, огромный и румяный, стоял у плиты, а мама, обняв его сзади за талию, что-то шептала ему на ухо, отчего его уши заливались малиновым румянцем. Увидев Боми, они расцепились с чуть заметной, почти подростковой неловкостью. — Дочка, проснулась! — просияла Соён. Её глаза, такие же, как у Боми, сияли утренним счастьем. — Садись, папа как раз яичницу с кимчи доделывает, твою любимую. — Да, да, садись, — пробурчал отец, старательно переворачивая яичницу на сковороде. — Без твоей критики мои кулинарные шедевры не те. Боми села за стол, чувствуя знакомый привкус вины и нежности. Они были так прекрасны в своей любви, что оставаться здесь, в роли вечной напоминающей тени, становилось всё тяжелее. — У меня сегодня планы, — сказала она, принимая от отца тарелку с дымящейся, идеально прожаренной яичницей. — В Сеул поеду. Вернусь, наверное, завтра. — В Сеул? — удивился отец. — По делам лавки? Боми покачала головой, отламывая кусочек хлеба. Она не могла солгать, но и правду говорить не хотела. — Нет. Просто... нужно. Личное. Мама посмотрела на неё с тем пронзительным пониманием, которое иногда в ней просыпалось. Она ничего не знала, но чувствовала гораздо больше, чем показывала. — Хорошо, — мягко сказала она. — Тебе виднее. Только будь осторожна, ладно? И позвони, когда доедешь. — Обязательно, — кивнула Боми. Отец, всегда более прямолинейный, нахмурился. — Может, к тому... Чханмину? — произнёс он имя с осторожностью, словно боясь разбить хрусталь. — Если он тебя снова позвал, так я ему... — Пап, нет, — Боми положила руку на его огромную ладонь. — Я же говорила, он... он больше не появится. Это точно не к нему. Просто... мне нужно самой кое-что для себя решить. Закрыть одну старую главу. Отец что-то промычал, но отступил, уважая её границы. Завтрак продолжился в лёгком, но немного натянутом молчании. Боми ловила на себе взгляд матери — тёплый, полный безмолвной поддержки. Казалось, Соён понимала, что дочь стоит на пороге чего-то важного, и давала ей это пространство. Помыв посуду, Боми отправилась собираться. Она стояла перед шкафом, не зная, что надеть. Что надевают, когда едешь прощаться с призраком своей любви? Или... чтобы дать ему шанс? В итоге она выбрала простые тёмные джинсы, удобные ботинки и чёрный свитер свободного кроя. Ничего яркого, ничего, что могло бы кричать о её присутствии. Она была тенью, наблюдателем. Единственным ярким пятном, единственным намёком на её личность был потёртый кожаный браслет на запястье. Рюкзак был собран быстро: кошелёк, телефон, зарядка, паспорт и тот самый билет, который она переложила в самый надёжный внутренний карман. Билет в её прошлое. Спускаясь вниз, она застала маму одну в гостиной. — Всё хорошо? — тихо спросила Соён, поправляя воротник её свитера. — Да, мам, — Боми улыбнулась, и на этот раз улыбка была почти искренней. — Всё будет хорошо. Обещаю. Они обнялись. Объятие было крепким, полным той самой невысказанной силы, что передаётся от матери к дочери. — Тогда удачи, — прошептала Соён. — И помни, какой бы ни была эта глава... твоя книга ещё не дописана. Боми кивнула, сжав горло. Эти слова были точным эхом мыслей господина Шина. Выйдя на улицу, она глубоко вдохнула прохладный утренний воздух. Первый поезд до Сеула отправлялся через сорок минут. Путь был долгим, и у неё было всё время в мире, чтобы передумать, испугаться, развернуться. Дорога в Сеул пролетела в нервном оцепенении. Пейзажи за окном мелькали, не оставляя в памяти ни следа. Всё её существо было сконцентрировано на том, что ждёт впереди. Она перечитывала правила фансайна на обратной стороне билета: «Запрещено дарить подарки, запрещено пытаться обнять артиста, запрещено задерживаться дольше положенного времени...» Каждая строчка была напоминанием о пропасти, лежащей между ними. Он был Ли Ноу, звездой на сцене. Она, Лим Боми, одной из тысяч лиц в толпе. Когда поезд подъехал к Сеулу, город встретил её оглушительной суетой. Она нашла недорогой отель неподалёку от стадиона, купила бутылку воды и булочку, которую не смогла проглотить. Горло сжималось от нервного спазма. Вечером, приближаясь к стадиону, она почувствовала себя песчинкой в нарастающем урагане. Море людей, светящиеся лайтстики, возбуждённые крики. Воздух вибрировал от низкочастотного гула басов, доносящегося из-за стен. Она прошла через контроль, получила бейдж VIP-зоны и замерла в самом конце очереди на фансайн, стараясь быть незаметной. И тогда начался концерт. Это было оглушительно, ярко, сокрушительно. Звук бил в грудь физической волной, свет прожекторов резал глаза. И вот они вышли на сцену. Все. И он. Он был не тем задумчивым парнем с пирса и не испуганным юношей в пижаме с единорогами. Он был Ли Ноу, харизматичным, мощным, невероятно красивым и до боли далёким. Он парил по сцене, его голос, то бархатный, то пронзительный, наполнял всё пространство. Он улыбался фанатам, шутил с участниками группы, и его энергия была заразительной. Боми стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Она смотрела на него и видела одновременно два образа: того, кто целовал её в лунном свете, и этого сияющего бога сцены. Они не совпадали. Они не могли быть одним человеком. Он исполнил ту самую песню, о которой говорил в интервью. Мелодия была меланхоличной, а танец был порывистым, полным какого-то щемящего поиска. И в середине номера, сделав резкое движение и застыв на секунду в луче прожектора, он поднял руку и на мгновение провёл пальцами по внутренней стороне запястья. По тому месту, где когда-то носил свой кожаный браслет. Сердце Боми упало в пятки, а потом выпрыгнуло в горло. Это могло быть просто хореографией. Жестом. Ничем. Но для неё это было всем. Концерт закончился оглушительной овацией. Для толпы это был пик вечера, но для Боми главное только начиналось. VIP-координатор построил их в чёткую линию. Фансайн. После оглушительной овации её группа была проведена за кулисы. Пространство было организовано с военной чёткостью: длинный стол, за которым сидели участники, и быстрая, но упорядоченная очередь фанатов. У каждого артиста была своя минута. Чонин. Он сидел первым, и его улыбка была такой же тёплой и стеснительной, как на экране. Когда подошла её очередь, он взял у неё открытку для автографа. — Ваше имя? — тихо спросил он, уже готовясь вывести буквы. — Боми, — прошептала она. — Боми-сси, — он кивнул, и его улыбка стала чуть шире. — Спасибо, что пришли. Вы очень красивая сегодня. Его комплимент был искренним и простым, без намёков. Он быстро расписался, и его пальцы едва коснулись её ладони при передаче открытки. Это был миг чистой, невинной вежливости. Хёнджин. Сидел следующим, и его обаяние было таким же всеобъемлющим, как океан. Его глаза, полные искреннего интерера, смотрели на неё, будто она была единственным человеком в комнате. — Боми-сси! — сказал он, как будто встречал старого друга. — Как вам концерт? Понравилось? Она кивнула, не в силах вымолвить и слова. — Я видел, как вы подпевали в припеве, — подмигнул он, и её сердце ёкнуло. Он заметил её в толпе. — Берегите себя и приходите ещё! — Он нарисовал рядом с автографом маленькое сердце, и его рука накрыла её ладонь на прощание тёплым, дружеским пожатием. Сынмин. Он слушал с таким вниманием, будто разгадывал сложную математическую задачу. Его вопросы были неформальными и вдумчивыми. — Боми-сси, вы случайно не читали последний роман Ким Ёнхи? — спросил он неожиданно, подписывая открытку. Этот вопрос выбил её из колеи. Это был автор, чьи книги стояли в её лавке. — Я... я её продаю, — выдохнула она. — У меня книжная лавка. Его глаза вспыхнули неподдельным интересом. — Правда? Как круто! Тогда вам, наверное, наша новая песня про заблудившегося в лабиринте чувств показалась особенно глубокой? — он лукаво улыбнулся, и в его взгляде читался острый, живой ум. Она лишь снова кивнула, ошеломлённая. Он поймал её на слове и мгновенно выстроил мостик. — Тогда жду вашего профессионального отзыва в следующий раз! — с этими словами он вернул ей открытку, и его пальцы ненадолго задержались на её, будто передавая невысказанное понимание. И вот... очередь сдвинулась. Стол приблизился. Сердце заколотилось где-то в горле, пульсируя в висках. Следующий... Минхо. Он сидел, откинувшись на спинку стула. Его поза казалась расслабленной, но в уголках губ таилась лёгкая усталость, а взгляд, скользивший по фанатам, был профессионально-отстранённым. Подойти. Протянуть открытку. Его пальцы — длинные, умелые, знакомые до боли — взяли её. Мимолётное, прохладное прикосновение. — Ваше имя? — его голос был ровным, тёплым, но безличным, как эхо из другого измерения. Она сделала над собой нечеловеческое усилие, чтобы её собственный голос не дрогнул. — Боми. Он кивнул, опустил взгляд к открытке, готовый вывести знакомые буквы. Ручка в его руке замерла на миллиметр от бумаги. И в этот миг её рука, лежавшая на столе для устойчивости, непроизвольно повернулась ладонью вверх. Прямо перед его глазами лежал его собственный, потёртый кожаный браслет. Всё произошло в одно мгновение. Его пальцы вдруг разжались, и ручка с лёгким стуком упала на стол. Он не смотрел на неё. Он смотрел на браслет. Его дыхание прервалось. Он медленно, будто против своей воли, поднял руку и кончиками пальцев коснулся потёртой кожи на её запястье. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но от него по всему её телу пробежал разряд тока. Он замер. Время вокруг них остановилось, растянулось, лопнуло. Звуки зала — смех, крики, голоса других участников — ушли в гулкую пустоту. Потом он поднял на неё взгляд. И всё — усталость, отстранённость, профессиональная маска — рухнуло, смытое внезапно нахлынувшей лавиной. Его глаза, тёмные и бездонные, расширились. В них вспыхнул шок, затем стремительная, хаотичная вереница образов — узнавание, боль, недоумение, и наконец — ясность. Та самая, что была в его глазах перед тем, как разжалась рука с заколкой. Он смотрел на неё, и в его взгляде был целый мир, который она считала навсегда утраченным. Его губы дрогнули, шепча что-то беззвучное. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе дар речи, и его голос, когда он наконец заговорил, был низким, срывшимся от нахлынувших эмоций, предназначенным только для неё: — Ты... носишь его. Это была не фраза. Это был выдох. Признание. Ключ, повернувшийся в замке. Вся кровь отхлынула от лица Боми, оставив ледяное спокойствие. Внутри всё кричало, плакало, рушилось и строилось заново. Но снаружи она лишь чуть заметно дрогнула. Ни одной слезы. Только её пальцы инстинктивно сомкнулись вокруг его запястья в ответ, крепко, как когда-то в бухте, — молчаливый, стремительный мостик через два года тишины. Охранник позади него сделал шаг вперёд, время вышло. Но Минхо, не отрывая от неё взгляда, резким жестом остановил его. Он не отпускал её руку. Взяв упавшую ручку, он быстрыми, уверенными движениями что-то написал на открытке — не просто автограф, а несколько строчек. Затем он сунул руку в карман своих дизайнерских штанов и достал оттуда... обычную шариковую ручку, дешёвую, с потёртым колпачком. Ту самую, что она когда-то обронила в его старой квартире. Он вложил её ей в ладонь вместе с открыткой, его пальцы снова сомкнулись вокруг её, и он наклонился чуть ближе, так что его шёпот был горячим и ясным у неё в ухе: «Жди у служебного выхода. Через час. Никуда не уходи.» Он отпустил её руку. Физически. Но связь, только что восстановленная, была прочнее стали. Она сумела кивнуть — один чёткий, короткий кивок, полный понимания, — прежде чем охранник мягко, но настойчиво подтолкнул её к следующему участнику. Она прошла вдоль всего стола на автомате, не видя и не слыша остальных. В кулаке, прижатом к груди, она сжимала две вещи: открытку и старую ручку. Эпилог её книги был отложен. История только что перелистнула страницу и начала новую главу.