Под старым платаном

      На следующее утро Чичи проснулась с чувством, которого не испытывала уже много месяцев.       Предвкушение.       Она лежала в постели, глядя в потолок, и осознавала, что ждёт. Не урока танцев, не примерки, не очередного письма от жениха. Она ждала, когда наступит её свободный час, чтобы выскользнуть в сад. В груди разливалось что-то тёплое, почти забытое — чувство, которое она не смела назвать надеждой.       Глупо, — сказала она себе. — Ты видела его всего дважды. Ты даже не знаешь его по-настоящему.       Но это не имело значения. Впервые за долгое время мир за окном не казался ей врагом. Даже утренний воздух, проникавший в комнату через неплотно закрытую створку, пах иначе — не воском и лавандой, а чем-то живым, свежим, обещающим.       Утро прошло в привычной суете. Уроки, наставления, взгляды госпожи Эвелин. Чичи механически кивала, повторяла заученные фразы, улыбалась, когда требовалось. Но внутри неё горел маленький огонёк, и она чувствовала его тепло даже сквозь корсет, даже сквозь тяжесть платья.       Скоро, — думала она. — Скоро я выйду.       И когда наконец наступил полдень, она бесшумно выскользнула в сад. Солнце палило нещадно, и воздух дрожал от зноя, но Чичи не замечала жары.       Сад сегодня выглядел иначе. Или, может быть, это она сама смотрела на него иначе. Листья на деревьях казались зеленее, воздух — свежее, даже птицы пели громче. Чичи шла по гравийной дорожке, чувствуя, как сердце бьётся быстрее обычного, а подошвы туфель хрустят по камням. Он будет там, — убеждала она себя. — Он сказал, что приходит каждый день.       Она повернула за угол, и дерево предстало перед ней.       Пустое.       Чичи остановилась. Почувствовала, как надежда, такая хрупкая, такая новая, вдруг начала таять. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на траве причудливый узор, но под деревом было пусто. Только трава, чуть примятая там, где он сидел вчера, и запах коры, смешанный с запахом нагретой земли.       Конечно, — подумала она с горечью. — Почему он должен быть здесь? У него есть свои дела.       Она уже собралась развернуться и уйти, когда услышала знакомый голос:       — Вы искали меня?       Чичи резко обернулась. Эймон стоял за её спиной, прислонившись к стволу соседнего дерева. В руках у него была лютня, и солнечный свет падал на струны, заставляя их вспыхивать серебром.       Сегодня на нём не было шутовского колпака. Его серебряные волосы были открыты, и ветер играл с ними, делая его похожим на кого-то из старых легенд. Чичи смотрела на него и не могла отвести взгляд.       — Я... нет, — солгала она.       Он улыбнулся — той самой полуулыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.       — Тогда почему вы смотрите на пустое дерево так, будто оно вас предало?       Чичи почувствовала, как к щекам приливает жар. — Я просто гуляла.       — Конечно, — согласился он. — Просто гуляли. В той же части сада, где я сижу каждый день. Случайно.       Она хотела возразить, но не смогла. Вместо этого неожиданно для себя рассмеялась — и звук её смеха, чистый и искренний, разнёсся по пустому саду, вспугнув птицу в ветвях.       — Хорошо. Я искала вас.       Эймон чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Я знал. Я ждал.       Они сели под деревом — она на траву, он рядом, на расстоянии, но достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие. Трава была влажной и прохладной, и её запах смешивался с запахом коры и нагретой земли. Лютня лежала на коленях у Эймона, но он не играл — просто держал её, как будто она была частью его самого.       Чичи молчала. Она знала, кто он теперь. Видела его в центре зала, в шутовском колпаке, с бубенчиками, под взглядами сотен гостей. И не знала, как говорить с ним после этого.       Эймон, словно прочитав её мысли, тихо сказал:       — Вы вчера были на пиру.       Это не было вопросом. Это было утверждение.       Чичи кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Я видела вас, — сказала она. — Там. В центре зала.       — Знаю, — он не отвел взгляд. — Я видел вас. Вы сидели на возвышении рядом с королём. Вы смотрели на меня так, будто я был призраком.       Она хотела сказать, что это не так, но он продолжил:       — А потом вы отвели глаза. Первой.       Она почувствовала, как щёки заливает краска. Он заметил. Он заметил всё.       — Я не знала, что вы... — она запнулась, подбирая слова. — Что вы шут.       — А теперь знаете, — он не выглядел обиженным. Скорее, задумчивым. — И что изменилось?       Чичи задумалась. Хотела сказать, что ничего, но это было бы ложью. Хотела сказать, что она растерялась, но это было бы правдой.       — Я не знаю, — честно ответила она. — Вчера, когда я увидела вас... я не могла понять. Как вы можете говорить со мной о свободе, о книгах, о жизни — и при этом каждый вечер стоять перед толпой в колпаке с бубенчиками?       Она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле.       — Простите. Я не должна была этого говорить.       Эймон посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В его глазах не было обиды.       — Вы думаете, что шут — это тот, кто кривляется для толпы? — спросил он.       — Я не знаю, — тихо ответила она.       — Шут — это тот, кто умеет говорить правду в лицо тем, кто никогда не слышит её, — сказал он. — Иногда правда звучит смешно. Иногда она звучит горько. Но если человек смеётся, он хотя бы слышит.       Чичи молчала, переваривая его слова.       — А что вы делаете под деревом, Чичи? — вдруг спросил он. — В те моменты, когда никто не видит?       Она удивилась вопросу.       — Я... прихожу сюда, чтобы побыть одна.       — И чтобы дышать, — он улыбнулся. — Как я. Потому что здесь можно быть собой.       Она не знала, что ответить. Он смотрел на неё так, будто видел больше, чем она хотела показывать.       — Вы сегодня не в шутовском колпаке, — заметила Чичи, меняя тему.       — Сегодня я не работаю, — ответил он. — У меня выходной.       — У шутов бывают выходные?       — У меня бывают, — он усмехнулся. — Я сам себе хозяин.       Чичи задумалась.       — Как это — быть самому себе хозяином?       — Трудно, — честно ответил Эймон. — Но лучше, чем быть чьей-то вещью.       Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень боли.       — А я, — тихо сказала она, — никогда не была сама себе хозяйкой.       Эймон не ответил. Просто ждал. И Чичи, сама не понимая почему, начала говорить. Слова лились из неё, как вода из прорванной плотины:       — Я не хочу этой свадьбы. Я даже не знаю его. Принца Альдрика. Я читала его письма, сотни писем. И ни одного настоящего слова. Только политика, только расчёты. Он говорит о границах и налогах так, будто это и есть любовь. — Она замолчала, удивлённая собственной откровенностью. — Простите. Я не должна была этого говорить.       — Почему? — спросил Эймон.       — Потому что это неподобающе. Будущей королеве не положено жаловаться.       — А просто Чичи? — он посмотрел на неё внимательно. — Просто Чичи может жаловаться?       Она встретила его взгляд. Ветер качнул ветви, и солнечные зайчики заплясали на её руках, на его лице. И она поняла: он действительно хочет знать. Ему не нужна принцесса, ему нужна она.       — Мне страшно, — призналась она почти шёпотом. — Не перед свадьбой. Перед тем, что будет после. Я не знаю, кто он. Я не знаю, какой он на самом деле. А слухи... слухи о нём хуже всего.       — Что говорят? — спросил Эймон тихо.       — Что он жесток. Что он пьёт. Что слуги в его замке не задерживаются дольше месяца. И что у него уже было четыре помолвки, и все расторгнуты.       Она замолчала, чувствуя, как ком подступает к горлу.       — Я боюсь, что выхожу замуж за монстра. И что мне придётся жить с этим всю жизнь.       Эймон не стал говорить пустых утешений. Вместо этого он заговорил о другом:       — Моя мать тоже вышла замуж за незнакомца. Ей было семнадцать. Ему — сорок. Она думала, что привыкнет. Что любовь придёт со временем.       — И что? — спросила Чичи.       — Она не привыкла. Он не был жестоким — он был просто равнодушным. А равнодушие иногда хуже жестокости. Она угасала медленно, год за годом. И умерла, когда мне было пятнадцать.       Чичи почувствовала, как внутри всё сжалось. — Я не знала...       — Я не рассказываю это, чтобы тебя напугать, — сказал он. — Я рассказываю, чтобы ты знала: если ты чувствуешь, что это неправильно, — ты не ошибаешься. Твои чувства имеют значение.       Она смотрела на него, и впервые за долгое время ей не хотелось ни улыбаться, ни притворяться.       — Спасибо, — прошептала она.       — За что?       — За то, что ты не врёшь мне.       Эймон улыбнулся — грустно, но тепло.       — Я никогда не буду врать тебе, Чичи. Это я могу обещать.       Они сидели в тишине, и солнечные блики медленно ползли по траве, отмечая течение времени. Где-то в ветвях неутомимо стрекотал сверчок, и этот звук казался Чичи самым мирным, что она слышала за последние годы.       — Эймон, — сказала она, — я хочу тебя о чём-то спросить.       — Спрашивай.       — Почему ты смотришь на меня так... по-настоящему?       Он задумался на мгновение, и его лицо стало серьёзным. Ветер коснулся его серебряных волос, и запах леса — хвои, влажной земли, свободы — стал отчётливее.       — Потому что я вижу тебя. Не принцессу, не невесту, не будущую королеву. А тебя. И я думаю, что, может быть, если кто-то увидит тебя настоящую, ты не исчезнешь.       Чичи почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она быстро отвернулась, чтобы скрыть их, но Эймон заметил.       — Ты не должна плакать одна, — сказал он тихо. — Если хочешь — плачь. Я подожду.       И она заплакала. Тихо, беззвучно, впервые за многие месяцы позволяя себе быть слабой. Слёзы текли по щекам, и она чувствовала их вкус — солёный, настоящий. А он сидел рядом и не говорил пустых слов. Просто был здесь. Этого оказалось достаточно.       Когда Чичи наконец успокоилась, солнце уже начало клониться к закату. Свет стал тёплым, медовым, и тени под деревом вытянулись, став длиннее.       — Мне идти, — сказала она.       — Знаю, — ответил он. — Я провожу тебя до края сада.       Они пошли по дорожке, и Чичи чувствовала, как что-то внутри неё меняется. Как будто она оставила часть своей тяжести под этим деревом, рядом с ним.       — Эймон, — сказала она у входа в галерею, — я не знаю, что будет завтра. Но я хочу, чтобы ты знал: этот разговор для меня... он важен.       Он остановился, посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах отражался закат, и они казались тёплыми, как сам свет.       — Я тоже хочу, чтобы ты знала, Чичи. Если тебе понадобится сбежать от всего этого... я буду здесь.       Она хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент за её спиной послышались шаги. Госпожа Эвелин, за которой бежала взволнованная служанка.       — Ваше Высочество! — воскликнула гувернантка. — Где вы были? Вас ищут по всему дворцу!       Чичи бросила прощальный взгляд на Эймона. Он стоял в тени старого дерева и улыбался ей — той улыбкой, которая грела душу.       Она развернулась и пошла обратно.       Но впервые за долгое время она знала: у этого мира есть выход.