Тени минувших дней

             Грохот захлопнувшейся двери заставляет меня вздрогнуть. Этот звук проходит сквозь стены и остатки сна, оседая в груди тяжёлым эхом. Пит, похоже, решил не ограничиваться разбитой доской.              Я хочу догнать его. Разобраться, что произошло, и как это исправить. Его нестабильное состояние в последние дни не даёт мне покоя. Завтра Игры, и если он продолжит в том же духе, нам конец. Но стоит мне сдвинуться с места, как голос Хеймитча останавливает меня.       – Дай ему время остыть.       Ментор присаживается на корточки, кряхтит, как старый пёс с больными суставами, и неторопливо собирает фигуры с пола с тем же скучающим видом, с каким потягивает спиртное из фляги. Будто подобные сцены уже стали частью его утренней рутины наравне с похмельем.              – Что это с ним? – спрашиваю я, присоединяясь к устранению последствий шахматной катастрофы.       Хеймитч поднимает голову. Выглядит он почти так же паршиво, как и я. Взгляд мутный, под глазами темнеют круги, на белках разрослась красная сетка сосудов. Он трёт лицо ладонью и шумно вздыхает, как учитель, который в сотый раз объясняет прописную истину.       – Солнышко, у вашего возраста есть ужасный недостаток – юношеский максимализм. Любую неприятность вы принимаете слишком близко к сердцу. Отсюда задетое самолюбие, вспышки гнева и ощущение, что мир несправедлив. Издержки взросления.       – Неприятность? – уточняю я, выстраивая комбинацию фигур на доске за мгновения до этой «вспышки». – Он бы следующим ходом тебе мат поставил.       Ментор оценивает импровизированную партию и смотрит на меня притворно-изумлённо.       – И давно ты у нас стала гроссмейстером? – язвит он и тут же, посерьёзнев, добавляет: – Я не о нашей с ним игре.       Пазл в моей голове начинает складываться в цельную, пугающе очевидную картину. Перепады настроения Пита: от пылкой раздражённости до холодной отстранённости; и всё это на фоне настораживающего спокойствия ментора.       Меня осеняет.       – Вы что-то в тайне от меня замышляете.       Хеймитч качает головой, насмешливо улыбаясь.       – А теперь она ударилась в конспирологию.       – Допустим, я рехнулась. Но это не я веду себя как парочка доморощенных интриганов. Кто вообще начинает утро с шахмат и разговоров о последней воле?       – Крошка, твою «волю» мы уже обсудили. Было бы нечестно не спросить парня о его желаниях.       – Попробую угадать. Пит попросил тебя помочь мне. Там, на арене. Так ведь? Но вот проблема: я уже променяла свой шанс на твоё обещание, а ты оказался меж двух огней. Остаётся вопрос: кому из нас ты не соврал? – Вижу, как ментор поджимает губы и хмурится, и разочарованно усмехаюсь. – Понятно. Можешь не отвечать.       – Интересное предположение, но мы говорили о другом. – Он поднимается на ноги и указывает в сторону столовой: – Пойду налью себе. Тебе тоже не помешает выпить. Чтобы унять свою паранойю.       – Ну и брехло же ты, Хеймитч! Или ты скажешь, что вы задумали, или я… – осекаюсь, потому что не знаю, чем угрожать человеку, которому уже нечего терять. Резко встаю и разворачиваюсь к выходу. Здесь я точно не добьюсь правды.       – Или ты что? – посмеивается он мне в спину. – Детка, у тебя явно проблемы с доверием.       – Завали! – бросаю я через плечо и под громкий хохот ментора удаляюсь из гостинной.       Не сбавляя скорости врываюсь в комнату Пита. Она – зеркальное отражение моей, но без той казённой пустоты, которая делает мои стены чужими. Всюду рисунки и наброски, приколотые к панелям – целая галерея, собранная за какие-то несколько дней.       Пит стоит посреди номера, в его правой руке нож ментора. Хеймитч носит его с собой повсюду, даже спит с ним. Но напарник, видимо, стащил, пока старый хрыч храпел после вечерней бутылки. Пит тренируется метанию. Сейчас мишенью служит герб Панема, нарисованный на двери ванной. Криво, наспех, большими размашистыми линиями, но узнаваемо. Птица с расправленными крыльями, стрелы в когтях, хищный клюв, раскрытый в беззвучном крике. В ней уже дюжина отметин.       – Тебя не учили стучать? – ворчит Пит и делает бросок – лезвие входит ровно в центр клюва с расстояния пяти шагов.       – Давай выкладывай. Какие у вас с Хеймитчем секреты?              Он выдёргивает нож из двери и оборачивается. Глаза тёмные, точно небо перед грозой. Лицо бледное, вымотанное.       – Что, прости? – в его голосе сквозит плохо скрываемое возмущение. – Кажется, ты что-то путаешь. Секреты – это по твоей части, Китнисс.       Напарник возвращается на исходную и снова метает лезвие. На этот раз оно попадает чуть ниже центра, в лапу птицы.       – Не понимаю, о чём ты, – упрямо отпираюсь я.       – Да что ты? – Пит подходит ближе, нависая надо мной. – Ладно, я тебе помогу. О твоём показе. И обо всём, что за ним последовало.       – Откуда ты?..       Хеймитч! Чёртов предатель!       Меня захлёстывает такое острое негодование, что я едва не срываюсь обратно в гостиную, чтобы впечатать в его вечно пьяную физиономию ту самую шахматную доску. Скрещиваю руки на груди, удерживая рвущиеся наружу ругательства.       – Поверь, я тоже не в восторге, что узнал об этом не от тебя, – не унимается Пит. – Но знаешь, что самое паршивое? Ты даже не собиралась меня в это посвящать. И, кстати, на будущее: из тебя просто отвратительная лгунья. – Он принимается подражать моему голосу: – «Я так понравилась этому дядьке, что наш ментор разгромил свою комнату».       – Очень смешно, – бубню я и присаживаюсь на край его постели, принимая поражение. – Я не видела смысла втягивать тебя в то, к чему ты не имеешь никакого отношения. Это ничего бы не изменило. Тогда зачем давать повод для тревоги?       – Ты моя напарница, Китнисс. Всё, что ты делаешь, имеет ко мне отношение. – Он плюхается рядом со мной и говорит уже мягче, без прежней злобы: – Хватит тайн. Я не требую откровений, но, пожалуйста, не ври мне. Даже ради моего спокойствия.       – А ты, значит, от меня ничего не скрываешь? – отвечаю я и замечаю свой портрет над изголовьем его кровати.       Вчера это был набросок, сегодня – законченная работа. Наверное, он трудился над ней всю ночь. Я стою у края крыши, облокотившись на перила, и весь мир позади меня – багрово-оранжевый закат. Ветер играет с распущенными волосами, на лице лёгкая полуулыбка, а в глазах какая-то загадка, разгадать которою не под силу даже мне. Пит всегда видел меня лучше, чем я есть.       Он отслеживает мой взгляд и, смутившись, проводит рукой по затылку.       – Иногда мне кажется, что ты и так знаешь обо мне больше, чем хотелось бы, – едва слышно произносит Пит. – Тебе правда так важен этот лук?       – Помимо защиты он бы обеспечил нас едой. Ну да ладно, придумаю что-нибудь.       В комнату заходит Эффи. Сияя деловой важностью, она напоминает о «самом важном дне в нашей жизни» и приглашает на завтрак.       Мы спускаемся в столовую. Хеймитч уже поел и теперь развалился за столом, покачивая стакан с выпивкой. Наши взгляды сталкиваются. В свой я вкладываю каждое обвинение, каждую каплю презрения, которое к нему испытываю. И уже готовлюсь высказать всё, что о нём думаю, как ментор бросает: «Покемарю пару часиков» и уходит в свой номер, оставляя меня гадать о причинах его трусливого бегства.       Вскоре появляется Цинна в сопровождении своих помощников. Я устраиваюсь перед зеркалом. Вения занимается волосами, Флавий красит ногти, а Октавия превращает кожу в блестящий атлас.       – Что это?! – вскрикивает она и разворачивает мою ладонь вверх, открывая вид на подсохшие рельефные царапины.       – Ужас! – морщится Вения. – Холст испорчен!       – В следующий раз, – бормочет Флавий, – предупреждай, если планируешь себя калечить.       – В следующий раз, – отвечаю я, – меня уже не будет.              Он замолкает. Октавия тихонько фыркает. Вения, опустив голову, перебирает шпильки на столике. Цинна осматривает мои руки. Не ругает, не ворчит, а спокойным тоном даёт команду помощникам.       – Используйте силиконовый гель. Несколько слоёв тонального крема и мерцающий финиш исправят положение. И постарайтесь побыстрее.       Группа возвращается к работе. Чтобы сгладить неловкость, завожу разговор о перьях, украшениях и прочей ерунде. Меня это не трогает, зато команда подхватывает тему – и вот уже все увлечённо болтают без умолку, а напряжение тает, уступая место творческому азарту.       К вечеру мой образ доводят до совершенства. Кожа будто светится изнутри, покрытая невесомой золотистой пыльцой. В косу вплетены огненно-красные пряди. Чёрный лак на ногтях дополнен тонкими узорами. Подведённые ресницы обрамляют глаза, стрелки тянутся к вискам, делая взгляд выразительным, а губы окрашены в насыщенный алый цвет. Платье окутывает меня, словно живое пламя. Оголённые плечи, приталенный силуэт, ткань целиком состоит из сверкающих драгоценных камней. При движении она мерцает, как раскалённый металл, а по поверхности пробегают всполохи, напоминающие танцующие языки огня. Мне помогают надеть украшения и туфли и подводят к зеркалу.       – Какая красота, – шепчу я, стараясь не думать о том, куда привела Цинну его гениальность.       По окончании всеобщего восхищения Цинна отпускает команду и просит меня пройтись, чтобы удостовериться, что уроки Эффи прошли не зря. Длина платья и удобные туфли нисколько не мешают движению. Но, чтобы развеять его сомнения, я всё же демонстрирую способность передвигаться без риска свернуть себе шею.       Цинна хмурится, наблюдая за мной.       – Китнисс, я тебя не узнаю. Что с тобой?       – Просто нервы.       – Это из-за интервью?       Интервью – это последнее, что меня волнует. Сказать ему или нет? Наверное, стоило бы. Но если учесть, что Хеймитч оказался редкостным треплом, то все остальные и так скоро обо всём узнают.       – Не хочу выворачивать душу перед людьми, которые будут делать ставки на мою смерть.       – И не надо, – отвечает он. – Конечно, Цезарь попытается залезть поглубже. Это его работа. Но ты дай ровно столько, сколько сама посчитаешь нужным. Люди уже любят тебя. В Капитолии только о тебе и говорят.       Цинна пытается меня поддержать, но ещё одно подтверждение особого отношения к моей скромной персоне не даёт повода расслабиться.       Я беру его ладони в свои.       – Спасибо, Цинна. Нужно будет покружиться?       – Обязательно. Пусть все запомнят твой выход на всю жизнь.       – Куда они денутся.       В комнату влетает встревоженная Эффи. На ней ослепительно-розовое платье и парик, который, кажется, выше, чем мои шансы пережить завтрашний день.       – Китнисс, выглядишь умопомрачительно! – восклицает она и, будто вспомнив зачем пришла, спрашивает: – Вы не видели Пита и Хеймитча? Нигде не могу их найти.       – Нет, – с прищуром отвечаю я.       – Может, они уже внизу? – отзывается Цинна и смотрит на часы. – Как-то рано.       Да, обычно мы спускались за считанные минуты до начала шоу. Что-то не припомню, чтобы кто-то из нас отличался желанием провести побольше времени в обществе других трибутов. Поэтому их внезапная пунктуальность заставляет задуматься.       – Если вы тоже готовы, то не вижу причин задерживаться, – говорит Эффи.       Интервью проводится на сцене, установленной перед Тренировочным центром. Для особо важных персон перед ней амфитеатром расставлены кресла. Первые ряды занимают стилисты и наставники. Просторный балкон одного из зданий у сцены отведён распорядителям Игр, а остальные – оккупируют телевизионщики со своими камерами и оборудованием.       Попрощавшись с Цинной и Эффи, я иду за кулисы, где уже собрались трибуты. С моим появлением атмосфера меняется, я становлюсь центром их внимания. Разговоры стихают на полуслове, никто не может отвести от меня глаз. Чувствую, как в этом зале начинает пахнуть завистью, обидой и, возможно, даже открытой ненавистью. Но причина явно не в моём образе, хотя он и правда эффектный.       Среди участников Квартальной бойни – тех, кто уже видел смерть, кто сам прошёл через этот ад, – мои «успехи» не вызвали такого ажиотажа. Они знали, что оценки с выступлений не гарантируют победу. А вот на этих детей, ещё неокрепших умом, с пелёнок пропитанных пропагандой до мозга костей, мои результаты подействовали как личное оскорбление каждому. Особенно на профи. Они привыкли быть лучшими, а я посмела их затмить.       У столиков с напитками расположились ребята из Первого и Второго дистриктов. Когда я прохожу мимо Мирты, та демонстративно отворачивается и громко говорит:       – Эта выскочка думает, что она особенная. Посмотрим, сколько она продержится.       – Минуту? Две? – подхватывает Марвел.       – Её и Цепа уберём первыми, – заключает Катон, по-хозяйски закидывая руку на плечи своей напарницы. Она довольно хмыкает, будто мой портрет уже высветился в небе.       В дальнем углу замечаю разодетого в пух и прах Хеймитча. Он ведёт светскую беседу с Блеском и Энобарией – наставниками этой своры. Недалеко от них стоит Пит, на нём чёрный костюм, расшитый языками пламени – под стать моему платью. И всё бы ничего, но что он забыл в компании Финника и его подопечных?       В Четвёртом дистрикте их растили как профи, но в этом году добровольцем вышел только юноша. Он невысокий, с кудрявыми русыми волосами и пронзительным взглядом. Девушка хрупкая, но в осанке чувствуется какая‑то внутренняя сила.       Стоит мне приблизиться, как Пит замирает, будто его поймали на месте преступления. Не ожидал, что я стану свидетелем их встречи?       При виде меня Финник лениво разводит руками.       – А вот и наша звёздочка из Двенадцатого. Кай, Сирена, познакомьтесь с Китнисс.       – Мы виделись на тренировках, – напоминаю я.       – Да, – подаёт голос Кай, – ты тогда здорово… – он проводит рукой в воздухе, имитируя метание копья. – Хороший глазомер. Для движущихся целей в самый раз.       Меня накрывает необъяснимое беспокойство. Это так странно. В тренировочном зале он ничем не выделялся, не хвастался навыками, не пытался произвести впечатление. Был тихоней и казался случайным элементом в блестящем отряде профи. На Играх Кай умер в бойне, что нетипично для ребят из первых дистриктов, и поэтому его легко было не принимать всерьёз. Но сейчас во мне просыпается какой-то первобытный инстинкт, который велит мне держаться от него подальше.       – Пит, можно тебя на пару слов? – спрашиваю я.       – Уже уходишь? – Финник приподнимает бровь. – А мы только перешли к самому интересному.       – Финник спросил, чем я занимался дома, – поясняет напарник.       – Пит рассказывал про выпечку, – мурлычет Сирена, одаривая его взглядом из-под ресниц. – Не думала, что можно так увлекательно говорить о тесте и булочках. У нас в Четвёртом парни обычно впечатляют размером... улова. – Она прикусывает нижнюю губу и касается кончиками пальцев своей шеи, отбрасывая каштановые пряди назад. Напарник слегка краснеет.       Во мне бурлит коктейль из неприятных чувств. Что это? Ревность? Обида на то, что я не умею так же кокетливо поправлять волосы? «Нет, всё дело в моих подозрениях», – убеждаю я себя, изображая равнодушие, которое, судя по ухмылке Финника, никого не обманывает.       Сирена поворачивается ко мне.       – Китнисс, твой поступок меня очень растрогал, – говорит она вполне искренне. – У меня тоже есть младшая сестра. Если бы на Жатве вытянули её имя, не знаю, смогла бы я...       – Давай без соплей, – рявкает Кай. – Эвердин, ты мне нравишься. Ты не ноешь по пустякам, как эти пустоголовые девки.       – Лучше помолчи, – холодно осекает его Финник и как бы невзначай добавляет, заглядывая мне за плечо: – Кажется, там подают лимонад.       – Ой, что-то в горле пересохло, – отзывается Сирена и с озорной улыбкой обращается к юношам: – Составите компанию?       Не дожидаясь ответа, она берёт их под локти и утягивает за собой. Неожиданно даже для самой себя я хватаю Пита за руку. Между нами повисает неловкая пауза.       – Эй, я его не украду, – хихикает Сирена.       – Я потом всё объясню, – произносит Пит, высвобождая ладонь.       Презрительно фыркаю, наблюдая, как эта троица удаляется к столикам с напитками. Финник давит смешок и, облокотившись о стену, начинает следить за ними вместе со мной.       – Ну вот. Остались только ты и я. Моя Сирена смотрит на твоего бойфр... – он ловит мой колючий взгляд, – твоего пекаря как на десерт. Впрочем, её трудно осуждать: он объективно хорош собой. Я бы тоже на её месте...       – Так о чём вы говорили? – отрезаю я.       – О жизни, о смерти... О тактике, – его губы расплываются в лукавой улыбке. – Я тут кое-что предложил, но Пит ответил, что у него уже есть свои планы. Наверняка амбициозные. Но будь я вашим ментором, то поинтересовался, с кем он эти планы обсуждал.       – Не переживай, Финник. Со мной.       – Правда? – невинно тянет он, оглядываясь на наших ребят, к которым, к моему удивлению, уже присоединилась Диадема. – Знаешь, Китнисс, у меня всё из головы не выходит: как девчонка из окраины умудрилась настроить против себя половину трибутов?       – Не могу сказать, – отвечаю я, сдерживаясь, чтобы не пойти вслед за Питом. – Распорядители делают из этого тайну государственной важности.       – О, моя любимая тема, – оживляется Финник, потирая ладони. – Слышал, недавно у одной юной леди произошёл небольшой инцидент с головным убором весьма уважаемого человека. А ещё, судя по слухам, там фигурировала какая-то надпись. Должно быть, очень остроумная, раз он из-за неё уже второй день сидит на успокоительных. Видимо, высшее руководство оказалось лишено чувства юмора. Жаль, после произошедшего в арсенале у девушки стало на одну игрушку меньше. Боюсь, ей придётся очень постараться, чтобы эта маленькая шалость не стала её последним приключением.       Пока он с явным удовольствием наблюдает за моей реакцией, я мысленно перебираю тех, кто мог бы перепутать его спальню с исповедальней.       – Ах, Капитолий... – тоскливо вздыхает Финник. – Здесь тебе простят убийства, отравления, инцест и даже плохой вкус в одежде. Но стоит назвать влиятельного человека тем, кем он является на самом деле, – и у всех внезапно портится настроение. Печально всё это, не находишь?       Вероятно, есть что-то отвратительно мелочное в желании упрекнуть его за то, что он научился извлекать выгоду из роли, навязанной ему Сноу. Но я слишком раздражена, чтобы быть великодушной, и потому парирую тем же ангельским голосом:       – Просто поразительно, как быстро закрытая информация перестаёт быть секретом, если удачно выбрать компанию на ночь. Говорят, самыми скандальными сплетнями делятся в самых укромных местах. Например, в чужих постелях.       – А самыми скучными – в закулисьях перед интервью, – невозмутимо подхватывает он.       С другого конца помещения доносится громкий, непринуждённый смех. У столиков с напитками теперь собралась вся элита – шестеро профи, которым завтра представится возможность прикончить нас с Питом. Или только меня?       Мой напарник, который так уверенно отверг идею о союзе с ними, стоит в центре их компании. Сирена наклоняется к нему, стряхивая невидимую пылинку с лацкана его пиджака. Катон и Марвел смотрят на него с неожиданным одобрением, будто принимают новичка в стаю. Кай наблюдает за этим с пустой улыбкой, от которой у меня зудит ладонь в поисках ножа. Мирта с Диадемой спорят о чём-то, но Пит вставляет реплику – и все, кто должен был стать нашими врагами, хохочут над его шуткой.       Финник приобнимает меня; его горячее дыхание обжигает кожу у виска.       – Я смотрю, твой друг стремительно набирает популярность. Неудивительно. Он легко сходится с людьми. И, в отличие от некоторых, действует не на эмоциях.       Пит оборачивается, его взгляд задерживается на нас – точнее, на отсутствии дистанции между нами. Сирена тут же перехватывает его внимание, шепча что-то у самого уха, и он возвращается к разговору, будто ничего и не было.       Я делаю шаг в их сторону, но Финник крепко сжимает мои плечи.       – Я всё это к чему? – говорит он, не отпуская. – Завтра вас отправят в неизвестное место. Пустыня, джунгли, ледяная пустошь – какая разница? – Он начинает жестикулировать свободной рукой. – Просто представь: звучит гонг, полный хаос, кто-то бежит к Рогу, кто-то от Рога. А кто-то оглядывается и понимает: драться со всеми подряд – это глупо. Мои ребята не дураки. Вы с Питом, судя по всему, тоже.       – Мы отказались от союзов.       – Речь не о союзе. Я предлагаю нейтралитет.       – Нейтралитет не может длиться вечно. Вдруг мы окажемся в финальной четвёрке?       – Тогда пусть победит сильнейший. Я не стану держать на тебя зла. Честно. – Его улыбка меркнет. – Но если ты убьёшь Сирену – она, кстати, очень милая девочка, – я расстроюсь. А я не люблю расстраиваться.       Снова слышен смех его подопечной. Финник не сводит с неё взгляда. В нём нет ни привычного игривого огонька, ни флиртующей лёгкости. В его глазах смесь тихой грусти и отчаянья. Он смотрит на неё так, будто заранее знает, что она не вернётся.       – Она не Кай, – говорит Финник. – Он... получает удовольствие от процесса. Ментор должен желать победы всем своим трибутам. Наверное, я плохой ментор.       – Я её не трону. Но попробуешь обмолвиться о моём так называемом секрете – и твоя смазливая мордашка перестанет радовать окружающих.       – Я коллекционер, а не доносчик, – отвечает он с упрёком в голосе.       Неожиданно на наши спины обрушиваются чьи-то тяжёлые ладони. Я напрягаюсь, но стойкий запах алкоголя сразу выдаёт владельца. Хеймитч.       – Не ведись, Одэйр. Она блефует, – хрипит он. – Весь день угрозами сыпет, а толку?       Они обмениваются дружеским рукопожатием.       – Ну что, золотая рыбка, как тебе мои сорванцы? – спрашивает Хеймитч.       – С характером, – отзывается Финник, глядя на меня. – Уже свёл их со своими. Надеюсь, они не перегрызут друг другу глотки в первый же час.       Ментор хлопает Финника по плечу, как сообщник, довольный удачно провернутым делом. Пока эти гении подпольной дипломатии перебрасываются язвительными остротами, я прожигаю Хеймитча взглядом. Я ещё не забыла, как он растрепал Питу о моих неприятностях. А с учётом этого сговора ему рано рассчитывать на моё прощение. Хотя у этого есть свой плюс: у нас стало на два потенциальных убийцы меньше, а в нашем случае – это уже какой-никакой повод для радости.       Пожелав мне успехов на интервью, Финник подходит к нашей новоиспечённой троице и что-то им говорит. Пит усмехается, бросает на меня короткий взгляд и пожимает ему руку. Так он тоже был в курсе? Замечательно. Я опять узнаю обо всём последняя.       – Проблемы с доверием, говоришь? – киваю я на напарника, когда тот снова входит в круг профи.       – А парень молодец, – ухмыляется Хеймитч. – Наставники Первого и Второго тяжело приняли ваше нежелание сотрудничать. Их подопечные тоже. Может, ему удастся усмирить их буйный нрав?       – Переметнувшись на их сторону?       – Для него гораздо безопаснее находиться среди первоклассных убийц с доступом к еде и оружию, чем рядом с тобой, ходячей мишенью.       Его слова подтверждают мои худшие опасения, но вместо ответа я продолжаю сверлить Хеймитча взглядом.       – Это только моё мнение, – оправдывается он, поднимая руки в притворной капитуляции. – И прекрати на меня так смотреть. Пит меня две ночи пытал. Две. Ночи.       – Чем? Настольными играми? Или припугнул, что выльет в раковину всё твоё пойло?       Сигнал возвещает о скором начале шоу.       – Иди блистай, – на прощание бросает ментор. – Уверен, я ещё успею дать тебе повод ненавидеть меня сильнее.       Трибуты выстраиваются цепочкой у кулис, по очереди занимая места на возвышении в задней части сцены. Я встаю в конец линии с ощущением, что упускаю что-то важное. Когда приходит наш с Питом черёд выходить, я преграждаю ему путь и берусь бережно поправлять воротник его рубашки, хотя в этом нет необходимости – всё сидит идеально.       – Касательно публичных заявлений, – говорю я нежно, почти ласково. – Смотри не ляпни что-нибудь… лишнее. – Сжимаю ткань у шеи так, что она слегка впивается ему в горло. – Иначе, клянусь, я прикончу тебя прямо на сцене.       Пит косится на мою руку и, сглотнув, уточняет:       – Это предостережение или угроза?       – Это радикальная забота о твоём благополучии, – уверяю я и отпускаю рубашку, разглаживая образовавшиеся складки.       – Так вот, как ты это называешь, – с улыбкой тянет он. – Я-то надеялся, что Хеймитч и Финник были вершиной твоей криминальной карьеры. А ты, оказывается, планомерно запугиваешь всех мужчин в своём окружении.       – Серьёзно, Мелларк. Не испытывай судьбу.       Пит с минуту молчит, обдумывая ответ.       – Хорошо, – выдаёт он наконец. – Я не скажу ничего такого, о чём бы ты не знала. Обещаю.       – Ты уж постарайся, – отвечаю я и выхожу за кулисы.       Едва я опускаюсь в кресло и успеваю принять грациозную позу, достойную заветов Эффи, как на сцену выскакивает Цезарь Фликерман в своём неизменном тёмно-синем костюме, усыпанном тысячью крохотных лампочек, и разогревает аудиторию отточенной харизмой.       Около полувека так умело развлекать страну задушевными беседами с будущими покойниками – талант специфический, но редкий. И стоит отдать ему должное, он действительно в этом хорош. Настолько, что даже после революции остался любимцем публики. Невероятно. Человек десятилетиями делал себе имя на чужих трагедиях, с тем же энтузиазмом вёл провластные передачи во время войны, а потом спокойно перекочевал в вечерние новости, продолжив работать уже на победителей. Но свой образ ему всё же пришлось сменить: его разноцветные волосы, веки и губы не пришлись по вкусу новому начальству.       На интервью приглашается первый участник. Оно проходит по давно отлаженной схеме: трибуту выделяют три минуты, чтобы успеть понравиться, вызвать жалость или с треском провалиться. По их истечении звенит звонок, и его сменяет следующий. Начинают с девушек, поэтому я буду предпоследней.       Диадема, как и прежде, придерживается образа сексапильной блондинки. Марвел выражает признательность за честь представлять свой дистрикт. Мирта намекает на зрелищные сцены с её участием. Катон играет бицепсами и обещает побить рекорд по убийствам на одного человека. Ребята из Третьего заметно нервничают после такой демонстрации силы. Сирена же не строит из себя легкомысленную простушку. Отвечает чётко, без наигранности, но в её тоне – вызов, который слышен только у людей, знающих себе цену.       С Каем всё иначе. Сначала он кажется немного заторможенным, но когда речь заходит о хобби, его глаза загораются. С жгучей страстью, смакуя каждое слово, он рассказывает о разделке рыбы. О том, как проводит ножом вдоль хребта, чувствуя скольжение лезвия между костями. Как одним плавным движением, без усилий отделяет кожу от мяса. Как потрошит тушу, аккуратно раскладывая внутренности по кучкам. Мне становится жутко. И не только мне. Тишина на площади оглушает.       Трибуты следуют друг за другом. Изворотливая Лиса из Пятого, её напарник Коул, которого профи встречают освистыванием – их конфликт с Катоном явно не был забыт. Шестой. Седьмой. Девушка, чьё имя не задерживается в моей памяти, делится гипотезами о возможной арене. Да, их дистрикту в этом году крупно повезёт. Восьмой. Девятый. Десятый с его мальчиком-калекой, пережившим на Играх большую часть соперников. Одиннадцатый. Рута. Не нахожу в себе сил смотреть на это маленькое эфемерное существо в воздушном платьице и отвлекаюсь на балкон с распорядителями.       Пока все наслаждаются представлением, вальяжно потягивая шампанское, Хевенсби следит не за шоу, а за мной. Вообще, я должна быть ему благодарна: без его предупреждения завтра меня бы ждал огромный сюрприз. Но теперь с его лица исчезло то превосходство, с каким он сообщал мне эту новость. Плутарх сидит как на иголках, нервно барабаня пальцами по подлокотнику. Похоже, ему и правда аукнулся мой непрозрачный намёк на его противоречивую личность. И, как бы по-детски это ни звучало, осознавать это приятно. Пусть впервые почувствует, каково это – по-настоящему трястись за собственную шкуру.       После неразговорчивого Цепа объявляют моё имя. Нацепив обворожительную улыбку направляюсь в центр сцены в надежде, что эта каторга побыстрее закончится. Цезарь протягивает мне руку и доверительным тоном говорит:       – Китнисс, ты стала самой обсуждаемой участницей этого сезона. И причина всем ясна: твой образ, события на Жатве и совершенно неприличные баллы. Но начнём мы, пожалуй, с самого волнующего. – Он понижает голос до заговорщического шёпота: – Скажи, нам нужно держать огнетушители наготове? А то мы все немного нервничаем после вашего грандиозного появления на Церемонии открытия.       Площадь наполняется многоголосым смехом. В первом ряду нахожу Цинну. Он едва заметно кивает.       – Если вам станет спокойнее, могу убедить, что это платье не представляет угрозы для общества, – я заставляю себя проглотить смешок, вспоминая своё превращение в сойку-пересмешницу на этой сцене.       – Как именно ты собираешься это сделать?       – Обычно в таких случаях мне предлагают покружиться.       Цезарь подхватывает мою ладонь и раскручивает меня, как танцовщицу. По залу проносится безумный визг. Языки пламени вспыхивают на юбке, отражаясь в сотнях глаз. Я растягиваю момент насколько это возможно, стараясь занять как можно больше эфирного времени бесполезным красованием на камеру. Пусть лучше любуются платьем, чем копаются в моей жизни.       – Осторожнее, Китнисс! – восклицает Цезарь, останавливая меня. – Ещё один оборот, и я начну переживать за тебя. В Двенадцатом у нас уже был один победитель, который не смог благополучно покинуть сцену.       – Чтобы повторить достижение Хеймитча, мне потребуется особый вид подготовки.       Камеры мгновенно переключаются на моего ментора, отличившегося эффектным падением на Жатве. Он поднимает флягу в знак приветствия и добродушно отмахивается от операторов под дружный смех публики.       Цезарь галантным жестом приглашает меня сесть в кресло. Очень вовремя. После бесконечного кружения перед глазами всё плывёт.       – Что ж, теперь, когда мы убедились, что платье не представляет угрозы ни для общества, ни для ведущего, – говорит он, присаживаясь, – мы можем признать: твой стилист в очередной раз заставил весь Панем ахнуть.       – Цинна замечательный, – мои губы трогает искренняя улыбка. – Он умеет видеть в людях то, чего они сами в себе не замечают. И каким-то образом превращает это в одежду.       – Похоже, у него сегодня появилось ещё несколько тысяч поклонников.       – Заслуженно.       – А вот у тебя поклонников, кажется, стало ещё больше после демонстрации навыков на показах. Двенадцать баллов! Не намекнёшь, как тебе удалось получить столько?       Внезапно в моей голове что-то щёлкает. Вот оно – вопрос, который может всё изменить!       Я поднимаю взгляд на Плутарха.       – Мне нечего скрывать. От моей меткости земля из-под ног...       – Ах! – Цезарь вдруг хлопает себя по лбу. – Дорогие друзья, простите мою забывчивость! Мы же здесь не только за этим, правда?       Что за?.. Почему он меня перебил?       Всё становится на свои места, как только вижу надменную гримасу Хевенсби. Он ехидно ухмыляется и салютует мне бокалом – я только что подтвердила его самые смелые ожидания. И он меня переиграл. Вот сволочь!       Я сжимаю челюсть до скрипа зубов, борясь с желанием сказать что-то, что заставит Плутарха пожалеть о своём ночном визите, и натыкаюсь на сердитое лицо Хеймитча. Он смотрит на меня в упор и проводит пальцами по уголкам губ, как бы говоря: «Улыбайся, дура!». И я улыбаюсь. Да так, что скулы сводит.       Цезарь тем временем продолжает:       – На Жатве мы стали свидетелями весьма неожиданного события. И я не могу не спросить, ведь все мы просто сгораем от любопытства. – Он наклоняется вперёд, игриво дёргая бровями. – Твоё объятие с напарником по дистрикту, Питом Мелларком. Между вами что-то есть?       Целый зал замер в ожидании сенсации. Разумеется. Куда же без этого?       – Нет, – отвечаю я резче, чем следовало.       – Не верю! – Цезарь бьет себя по бедру. – Подробности! Подробности!       Народ одобрительно улюлюкает.       – Мы друзья. Я обняла Пита, потому что мне... хотелось его поддержать.       – Прости, что лезу в личное, но наши зрители не дадут мне соврать: это не выглядело, как просто дружеская поддержка.       На экранах транслируют повтор этой сцены, и до меня доходит, почему это вызвало такой резонанс. Ведущий поворачивается к площади.       – Я прав? – Публика согласно гудит. – Вот видишь. Так что давай, не стесняйся.       Понимаю, что мне будет сложно их переубедить, поэтому на ходу придумываю, как заставить его самому сменить тему.       – Мы не пара, но я многим ему обязана. Пит один из самых лучших людей, которых я знаю. Такому светлому человеку не место на Играх.       Камеры выхватывают изумлённое лицо моего напарника, а я вновь поднимаю взгляд на балкон.       – К тому же у него недостаточно высокий балл за выступления. То, что он сделал, – настоящее искусство выживания. А Рута из Одиннадцатого? Она заслуживает куда большего. – Сенека Крейн складывает руки крестом. – Не хочу портить интригу, но...       – Но Китнисс, – поспешно вставляет Цезарь, – ты же не подвергаешь сомнению компетентность наших многоуважаемых распорядителей?       – Ни в коем случае! – я прикладываю ладонь к груди, изображая возмущение самой идеей. – Просто нельзя недооценивать конкурентов.       – Верно-верно. Ты говоришь о Пите, о Руте. Но есть кое-кто, о ком ты не проронила ни слова. – Цезарь делает паузу и проникновенным тоном продолжает: – Примроуз Эвердин. Твоя сестра. Та, ради кого ты вызвалась добровольцем. Что ты ей сказала после Жатвы?       Только не снова. Ни за что.       По площади проносится спасительный звонок, и я выдыхаю.       – Как жаль, наше время вышло, – в моём голосе звучит лёгкая издёвка. – И эта тайна уйдёт со мной в могилу.       Из зала слышатся смешки. Они думают, я шучу.       – Китнисс Эвердин – девушка с двенадцатью баллами и сердцем, полным тайн. – Цезарь подаёт мне руку, помогая встать. – Мы желаем тебе удачи на Голодных играх.       Под громкие аплодисменты я возвращаюсь на своё место. Улыбка сползает с моего лица, едва я оказываюсь вне поля зрения камер. Теперь остаётся выяснить, возымело ли действие моё ультимативное внушение с элементами шантажа.       Пит предсказуемо быстро спевается с Цезарем. Лёгкие шутки, дурачество. Зрителям нравится эта непринуждённая химия между ними: они чуть ли не задыхаются от смеха. Но веселье длится недолго. Цезарь, как опытный манипулятор, ловко меняет курс и с хитринкой спрашивает Пита, не ревнует ли его девушка к нашей с ним близкой дружбе.       Напарник, нахмурившись, машет головой.       – У меня нет девушки, Цезарь.       – Нет? Такой красавчик – и без возлюбленной? Не может быть! Признавайся!       Пит ненадолго умолкает, собираясь с мыслями. На секунду в его глазах вспыхивает озорной огонёк, а на губах расцветает шаловливая улыбка. И тут мне становится не до шуток.       – Ну, вообще-то, есть одна девушка... Я люблю её, сколько себя помню. – По залу прокатывается восхищённый гул. – Но до недавнего времени я и не подозревал, что имею для неё хоть какое-то значение.       Меня бросает в жар. Куда тебя несёт? Остановись!       – Это прекрасно! – Цезарь хлопает Пита по плечу, подбадривая. – Значит, всё, что тебе нужно, – это победа: победишь в Играх и вернёшься к ней.       – К сожалению, победа в моём случае не выход.       – Почему же?       Я всем телом вжимаюсь в спинку кресла, затаив дыхание. Только посмей, Мелларк! Вспомни о своём инстинкте самосохранения!       – Потому что... Потому что выигрыш не решит моей проблемы, – сдавленно бормочет он.       Сложно передать, с каким облегчением я вытираю об обивку вспотевшие ладони. Если Пит задумал прокатить меня на эмоциональных горках, то у него получилось. Если проверить, как быстро я седею – тоже.       Ведущий собирается возразить, но Пит опускает голову, строя самое скорбное лицо, какое только видел этот мир. Толпа откликается сочувствием. Тихие вздохи, приглушённый плач. Они уже складывают из этого историю: несчастная любовь, бедный мальчик – ах, какая жалость! Даже у Цезаря не хватает цинизма, чтобы продолжить этот фарс.       – Тогда давай вернёмся к более приятной теме, – предлагает он. – Твоя подруга упомянула о твоём невероятном навыке. Что она имела в виду?       – Она преувеличивает, – напарник смущённо улыбается. – Китнисс так много говорила о других и почти ничего – о себе. С твоего позволения я хотел бы это исправить.       – Кто я такой, чтобы мешать искренним порывам? – подхватывает Цезарь.       Пит мечтательно вздыхает.       – Я восхищаюсь ею. Все эти горящие платья, титул «девушки в огне» – ерунда. Есть вещи, в которых она настолько хороша, что рядом с ними всё остальное просто меркнет.       – О чём ты?       Действительно. О чём это он?       – Предположим, есть вещи, которые человек может скрывать годами. Сомнения, страх, чувства. Но кое-что скрыть невозможно.       – Что же это?       Пит медлит. Нарочно. Он даёт людям время самостоятельно сделать неверные выводы. И они охотно им пользуются. По рядам идёт шорох, несколько человек присвистывают. Господи, только этого не хватало.       – Пит? – требует продолжения ведущий.       – Талант.       На площади повисает полная растерянность.       – Талант? – с неверием повторяет Цезарь. – Какой ещё талант?       – Её талант, – невозмутимо поясняет Пит. – Но самое удивительное даже не это.       – А что? – озадаченно уточняет ведущий, будто теряет нить разговора. Впрочем, как и я.       – Китнисс не осознаёт, какое впечатление производит на людей, и считает свои таланты совершенно обыденными.       – Например?       – Например, способность заставить человека замолчать.       – Одним взглядом? – Цезарь моргает. Из зала слышен смех.       – Иногда, – ухмыляется напарник. – А иногда достаточно увидеть её в деле.       – Ты говоришь загадками.       – Потому что это трудно объяснить.       – А ты попробуй.       Пит притворно задумывается.       – Допустим, что вы всю жизнь наблюдали за певцами. А потом впервые услышали человека с идеальным голосом.       – Продолжа-а-ай, – тянет ведущий.       – Или смотрели на бегунов, а потом увидели того, кто будто создан для бега.       – Мне кажется, сейчас все присутствующие пытаются понять, о чём идёт речь.              Площадь согласно гудит.       – В этом суть, – кивает Пит с обезоруживающей улыбкой.       Шум становится громче. Кто-то выкрикивает: «Да говори уже!». Улыбка напарника делается ещё шире. Засранец. Он прекрасно знает, что держит весь зал на крючке. Но чего добивается?        Пит прикладывает палец к губам.       – Терпение, – просит он. – Меня больше поражает, насколько счастливой Китнисс выглядит в такие моменты.       – Счастливой? – переспрашивает Цезарь. – Ты задался целью заставить всех влюбиться в неё?       – В том-то и дело. В неё не надо заставлять влюбляться. Достаточно один раз увидеть то, что видел я, и всё становится понятно.       – Понятно что? – чуть раздражённо уточняет ведущий.       Пит делает умышленную паузу. Неожиданно вся площадь погружается в тишину. Все навострились. Все хотят знать. Я тоже.       – Ну же! Не томи! – стонет Цезарь.       – Что это у неё врождённое. Китнисс за пару дней освоила то, на что у многих уходят годы.       Народ, недовольный неопределённостью, сходит с ума. На экранах показывают моё лицо крупным планом. Вероятно, операторы решили, что я дам подсказку. Хоть я и сама прибываю в блаженном неведении относительно мотивов моего красноречивого напарника, не могу ему не подыграть. Я поджимаю губы, будто и правда что-то скрываю. Загадочно. Так, чтобы это подлило масла в огонь. И это срабатывает. По площади проходит новая волна возбуждения. Толпа окончательно уверяется, что ответ существует и весь этот спектакль затеян не зря.       – Пит, твоё время заканчивается, – теряя терпение говорит ведущий. – Во имя Панема, если ты сейчас не скажешь, мы тебя возненавидим.       – Не отрицаю, – усмехается он. – Потому что вы тоже захотели бы увидеть это сами. Но, наверное, не судьба. Хотя вы даже не представляете, чего можете лишиться.       Теперь уже вся площадь скандирует его имя, требуя развязки. Однако Пит не спешит её давать, чем сильнее заводит зал. Он буквально маринует их, доводя до точки кипения. Цезарь театрально поднимается из кресла, словно больше не выдерживает напряжения.       – Всё. Я сдаюсь, – объявляет он под смех толпы и с драматичным видом бросает микрофон.       Пит перехватывает его и тут же выпаливает:       – Стрельба из лука.       В один миг зал затихает. Все переваривают услышанное. Я. Зрители. Распорядители. Цезарь, глядя на них, хватает ртом воздух и закрывает его ладонью. А Пит, будто опасаясь, что тот наконец опомнится и заткнёт его, начинает тараторить без заминки:       – Я жалею лишь о том, что в Рог изобилия лук кладут не каждый год: слишком мало трибутов владеют им, и ещё меньше – владеют так, как Китнисс. Но я догадываюсь, за что ей дали максимальный балл, и даже боюсь представить, какое зрелище она бы устроила на арене. Наши зрители заслуживают увидеть это. – Он обращается к аудитории: – Вы согласны, друзья?       Публика взрывается. Отовсюду раздаются возгласы поддержки: «Лук для Китнисс!». Призыв разносится по рядам со скоростью лесного пожара. Крики множатся, голоса сливаются в единый рёв. Люди вскакивают со своих мест. Аплодируют. Свистят. Толпа не просит – толпа требует. Требует обещанного зрелища. И за этим оглушительным шумом почти не слышен сигнал об окончании интервью.       На ложе распорядителей – суета. Момент для вмешательства уже упущен. Плутарх, сидящий чуть в стороне, выглядит совершенно ошарашенным и едва ли не светится от восторга. Он только что приметил человека, способного за несколько минут разогреть народ и направить его настроение в нужное русло. Неогранённый алмаз. Идеальный инструмент в правильных руках.       Я же нахожусь в каком-то странном, почти паническом экстазе. Пит загнал распорядителей в их же ловушку. Теперь им придётся либо пойти на поводу у публики, либо искать убедительные причины для отказа. Вдобавок он подарил мне готовую легенду, откуда взялось моё умение стрелять. Не идеальную, конечно: за двое суток такому не учатся, но если не включать мозги – сойдёт. Проблема только в том, что они у меня как раз включены.       Пока одна часть меня готовится расцеловать Пита, другая – сочиняет пламенную речь о том, какой он идиот. Самоотверженный идиот. Формально нет правил, запрещающих так открыто заявлять о сильных сторонах своих соперников. Но это провокация. Неповиновение. А мне, как никому другому, известно, как быстро в таких случаях «условно разрешённое» превращается в «неофициально наказуемое».       Цезарь выставляет руки, призывая публику к тишине, чтобы подвести всё к завершению.       – М-да, Пит, ты потратил почти всё эфирное время на свою подругу, – с напускным весельем замечает он. – Вы так нахваливали друг друга, что если бы не твой рассказ о даме сердца, мы бы решили, что тут попахивает взаимной симпатией.       В зале слышится смех и одобрительный свист; зрители охотно подхватывают шутку. Но мой напарник не смеётся.       – Нет, что ты, Цезарь. – Пит краснеет до кончиков ушей. – О таком я бы даже не мечтал.