Тени минувших дней

             – Раньше я часто ловил себя на мысли, что пережил слишком много боли, слишком много утрат. Но ни смотря ни на что, я всё ещё здесь. Странным образом именно эта боль показывает: я живу, – говорит Пит. – Живи, чтобы жить, Китнисс. Не ради будущего, которое ещё не наступило, или прошлого, которое уже не вернётся.              «Живи, чтобы жить…».              Пит часто повторял это, когда казалось, что в мире не осталось места для надежды. Сначала я кивала, соглашалась, делала вид, что понимаю. Эти слова казались мне пустыми. Красивыми, но бесполезными – как обещание о будущем, в котором я для себя не видела места. Я жила по инерции. Шаг за шагом. Вдох – выдох. Иногда забывая, зачем вообще нужно вставать по утрам.              «Живи, чтобы жить…».              И я продолжала жить. Я не верила словам Пита, но держалась за них, как слепец держится за трость – не потому что верит в чудо, а потому что она помогает двигаться вперёд. Не потому, что они обещали свет, а потому, что не давали окончательно упасть.              Прошло много дней. И однажды я поймала себя на мысли, что больше не повторяю эти слова про себя с сомнением. Я верю в них. Они стали не утешением, а опорой. Источником силы, который не требует объяснений.              По утрам дом наполняется запахом свежей выпечки. Тёплым, сладковатым, уже ставшим родным. Пит работает на кухне, и этот простой звук – скрип досок, шорох муки, тихое напевание – почему-то говорит мне больше, чем любые речи о будущем. Он рядом. Мы рядом. И этого достаточно.              Теперь мы живём вместе. Я даже не помню, как это произошло. Просто в какой-то момент это стало фактом, как погода или время суток.              Дистрикт-12 тоже оживает. Люди постепенно возвращаются. Сначала по одному, потом семьями. Те, кто выжил, снова тянутся назад – к улицам, где слишком много воспоминаний, и к домам – вернее тому, что от них осталось. Капитолий ввёл программу реновации пострадавших дистриктов. Сейчас это приоритетная задача. Единичные кое-как уцелевшие здания восстанавливают, на руинах – строят новые. На освободившихся землях люди сеют хлеб, выращивают овощи. На месте угольных шахт столичные машины роют котлован для фармацевтической фабрики.              Двенадцатый всё меньше напоминает застывший памятник боли. Он шумит, спорит, строится. Учится быть чем-то большим, чем просто местом, до которого никому нет дела.              Каждую неделю в городе появляются новые лица. Те, кто не помнят запаха угольной пыли. Некоторые выжившие успели создать союзы с жителями Тринадцатого. Люди из-под земли поднимаются сюда, к свету, от которого с непривычки щурятся. Многим надоело жить в бетонных коридорах и считать лампы вместо звёзд. Они выбрали Дистрикт-12 своим новым домом.              Я по-прежнему охочусь – не из нужды, а скорее попривычке. Новое правительство оставило компенсационные выплаты оставшимся в живых победителям Игр. Мы их называем деньгами «за боль». Несложно выделить небольшую сумму, когда платить почти некому.              Пит восстанавливает пекарню. Медленно, упрямо, будто возводит не здание, а сам город. Иногда мне кажется, что когда он закончит, Дистрикт-12 снова научится дышать.              Вечерами, когда Пит возвращается домой уставшим, наша кухня превращается в поле боя. Он берёт меня за руку, показывает, как месить тесто, как раскатывать корж, как аккуратно вырезать печенье. Я стараюсь, но, честно говоря, пекарь из меня никакой. Мои творения чаще напоминают что-то среднее между кирпичами и мокрой глиной, и официально опасны для жизни.              Пит не сдаётся. Он улыбается, иногда тихо вздыхает, но без упрёков исправляет мои ошибки. А когда я ругаюсь, что у меня ничего не получается, он пробует мою «выпечку», подмигивает и говорит: «Ты на верном пути. Нужно лишь капельку терпения».              Я начала водить Пита в лес. Он давно просил, а я всё откладывала. Лес всегда был моим убежищем, моей территорией, местом, где я могла дышать свободно. Решиться впустить туда кого-то ещё оказалось сложнее, чем я думала.              Я показываю ему тропы, которые не видны с первого взгляда. Объясняю, где земля мягче, где лучше ставить силки. Рассказываю разные истории с охоты и где чаще всего видела оленей. Он слушает внимательно, с тем самым выражением лица, будто каждое слово для него важно. Я вожу его к местам, о которых знали только я и мой отец, показываю, где прячу лук, и где свои оставлял папа. В такие моменты я чувствую, что делюсь не тайной, а частью себя.              Пару раз мы были в домике у озера. Пит был поражён, будто не верил, что такие края ещё существуют. Я учу его плавать. С протезом это даётся ему сложнее, но он старается. Всегда старается. И в воде, и в жизни.              Иногда среди тишины и запаха хвои, я думаю о Гейле. Он всё ещё во Втором. По-настоящему мы так и не поговорили. Ходят слухи, что он женился. Не знаю, правда ли это, и, если честно, мне неинтересно. Свой выбор я сделала уже давно. Но до сих пор злюсь, что после нашей короткой встречи в Капитолии, он даже не пытался наладить со мной контакт. А теперь я и сама не делаю шаг навстречу.              Воспоминания о Прим всё ещё ранят меня, как раньше. Но наряду с болью в моей душе появилось место чему-то тёплому. Я ловлю себя на том, что пытаюсь представить, какой бы она стала: выше ли, увереннее, ещё смелее. Наверное, всё сразу – и при этом такой же нежной. Теперь я вижу Прим повсюду: в лёгком дуновении ветра, в солнечных бликах на листьях.              Думаю, она бы улыбнулась, увидев нас с Лютиком. Мы с её котом всё-таки приняли друг друга. Он долго шипел, демонстративно отворачивался и делал вид, что я не существую. Но теперь иногда запрыгивает рядом, позволяет себя погладить и даже засыпает неподалёку. Прим бы точно рассмеялась и сказала, что он просто долго выбирал.              Хеймитч всё так же пьёт. Трезвеет он лишь по вине расписания поездов, и тогда страдают все вокруг. В этом нет ничего нового. Но иногда, между глотками белого и язвительными замечаниями, Хеймитч говорит, что хочет завести гусей. Я не имею ни малейшего понятия, зачем ему эти злобные, вечно голодные птицы. Возможно, чтобы путались у нас под ногами и доводили меня до бешенства.       А мама… После того единственного разговора мы больше не общались. Она вычеркнула меня из своей жизни, как ошибку в старом аптечном рецепте. Будто я стала напоминанием о боли, которую невозможно пережить. Я не жалуюсь. Но моя обида на неё никуда не делась. И вряд ли это уже может что-то исправить.              Мы всё ещё заполняем нашу книгу памяти. Каждая страница начинается с лица. Фотографии, если они уцелели. Или с рисунка Пита – по описанию, по памяти, по тем деталям, которые невозможно не отметить. Потом то, о чём нельзя позволить себе забыть.              Открываешь книгу – и они снова здесь. Все близкие и родные сердцу люди, с жизнью которых судьба была слишком несправедлива. Воспоминания о них льются рекой. Страница за страницей. Больше, чем я когда-либо хотела помнить. И меньше, чем они заслужили.              Недавно, после долгих уговоров, к нам присоединился Хеймитч. Он долго сопротивлялся, отмахивался, злился. А потом просто сел за стол и молча начал писать. Наша книга пополнилась историями о сорока шести трибутах – о тех, кого ему пришлось вести на верную смерть. Не как ментору. Как человеку, который знал их имена, привычки, страхи. Он даже доверил нам историю о своём младшем брате Сиде. И о ещё совсем молодой маме, вынужденной работать не покладая рук, чтобы одной прокормить двух сыновей.              А сегодня в книге появилась новая страница. Красивое лицо, смуглая кожа, зелёные глаза. Совсем юная девушка. Под изображением – имя: Ленор Дав Бэйрд. Ниже – всего одна строка: «Люблю, огнём горю!». Хеймитч долго сидел над её портретом. Не прятал слёз. О ней он всё ещё не готов говорить. И мы не торопим.              Телевизор шумит в углу гостиной. Наш новый президент Пэйлор стоит перед камерой, за её спиной флаги, а в голосе – торжественность, которую я пока не могу принять. Она объявляет завтрашний день Днём скорби. Скорби по детям, чьи жизни унесли Голодные игры и жестокость прежнего мира.       День проведения Жатвы становится Днём скорби. Названия разные, но боль всё та же.       Время идёт неумолимо быстро. Если бы не революция, завтра я могла бы вздохнуть полной грудью. Это был бы первый год, когда моё имя больше не находилось в ёмкости с карточками для Жатвы. Свобода от страха казалась бы подарком.              Но теперь всё иначе. Война оставила шрамы на всех, кто выжил. Я думаю о смысле всего этого: о битвах, обстрелах дистриктов, о жертвах, которых можно было избежать. Стоило ли оно того? За все семьдесят пять лет проведения Игр умерло меньше людей, чем за несколько месяцев войны. И не просто меньше. Как вид мы снова оказались на грани выживания.              Пит чувствует моё напряжение ещё до того, как я что-либо скажу. Он наклоняется и выключает канал. Потом берёт меня за руку и обнимает, и вдруг всё, что казалось важным исчезает.              – Завтра надо рано вставать, – шепчет он. – От нас ждут церемониальную речь. Репортёры приедут, и Дистрикт-12 снова будет у всех на ушах.              Мы поднимаемся в спальню, и я чувствую, как усталость оседает на плечи. Лёжа в постели, замечаю, как у Пита дрожат руки. Приступы всё ещё случаются. Реже, но они не проходят до конца. Как и мои ночные кошмары. Они – напоминание нам об ужасах прошлого.              Вместе мы учимся справляться с ними. Пит спасает меня своими объятиями и успокаивает, пока сон снова не возьмёт свое. А я в его минуты слабости беру его за руку и тихо пою:              А звёзды меркнут рядом с тобой       Я верю: ты справишься, кто твой герой?       Всё это пройдет, я ведь рядом с тобой       Держи за руку крепче, пойдем домой…              Теперь я делаю это чаще. Пение напоминает мне об отце. Но не как раньше. Сейчас это светлые воспоминания. Каждая песня словно хранит частичку души моего папы. И когда я пою, боль становится легче. Легче дышать, легче просыпаться и видеть, что вокруг ещё есть тепло и забота.              Питу эта перемена во мне очень нравится. В такие минуты он слушает меня с каким-то зачарованным вниманием – не подталкивая, не прося, не требуя. В его глазах читается тихое восхищение.              Он засыпает под мой голос, и я чувствую, как он расслабляется, будто каждая нота успокаивает его так же, как и меня.              Находясь в его объятиях, я всё чаще ловлю себя на мыслях о том голоде, который я почувствовала на пляже, во время нашего поцелуя на Квартальной бойне. Жажда близости, которая оставила во мне след, как отпечаток на мокром песке. И теперь, когда мы рядом, когда руки Пита обвивают меня, а его дыхание тёплым потоком касается моей шеи, этот голод снова оживает.              Все слова, все признания уже сказаны. Мы оба знаем, что значим друг для друга. Но Пит не думает спешить. Он хочет, чтобы всё произошло правильно. Считает, что у нас не было времени на нормальное развитие отношений. Благо теперь у нас его с лихвой.              Я лежу в его объятиях и постепенно погружаюсь в сон. Медленно, как в тёплую воду. Всё вокруг уютное и безмятежное: дыхание Пита рядом, приглушенный свет, запах свежего постельного белья. Мне кажется, что весь мир замер – и это ощущение безопасности почти усыпляет меня.              Не сразу замечаю, как воздух становится плотнее, и я чувствую, что мне нечем дышать. Паника подкрадывается тихо, но уверенно. Ничего не вижу, не слышу, не могу издать ни звука. Темнота, бескрайняя и мягкая подхватывает меня и утягивает в неизвестность, и я позволяю себе раствориться в этом безвременье, ощущая нежное, почти невесомое касание на своей шее.              А потом я открываю глаза.