Тени минувших дней

      

Часть I. Искупление

«У старых грехов длинные тени.»

      

«Вечно сознавать, что кто-то пострадал по твоей вине, — это самая тяжкая кара, которая может постигнуть человека.»

« – Ты веришь в искупление?

– В то, что хорошими делами можно загладить плохие? Верю, но примеров не встречал. Обычно плохие люди становятся ещё хуже.»

***

             Резко вдыхаю и тут же давлю крик – привычка, выработанная слишком поздно. Странное ощущение в области шеи, будто кожа помнит прикосновение, которого уже нет. Я машинально тянусь рукой к горлу, сжимаю пальцы, проверяю: цела. Только холодный пот и бешено колотящееся сердце.              Что это было?              Я перевожу дыхание и провожу ладонью по постели – туда, где должен быть Пит.              Пусто.              Я резко сажусь, шарю руками снова. Никого. Только жёсткая ткань простыни и деревянный край кровати, знакомо царапающий ладонь. Слишком знакомо. Глаза начинают привыкать к темноте. Медленно, будто сами не хотят видеть, что проявляется вокруг. Сначала очертания, потом углы. Низкий потолок. Шкаф. Стол. Окно, занавешенное тонкой тканью. Замираю.              Я знаю эту комнату. Знаю, как скрипит здесь пол, если встать неосторожно. Знаю пятно на стене, которое так и не отмылось, сколько бы мама ни тёрла. Знаю запах – старое дерево и угольная пыль.              Такого не может быть. Это мой дом в Шлаке.              Мысли путаются, цепляются друг за друга. Дом уничтожен. Его нет. Капитолий стёр Двенадцатый с лица земли. На этом месте теперь стоит мемориал, посвященный жертвам, не пережившим бомбёжку. Я видела это своими глазами.              Поворачиваю голову. С противоположенной стороны ещё одна кровать. На ней лежат две фигуры. Под одеялом, плечом к плечу. Потом одна из них шевелится и чуть глубже упирается лицом в подушку. Вторая – тихо вздыхает.              Мама и… Прим?              У меня перехватывает дыхание. Кажется, если я встану, то пол уйдёт из-под ног. Я не решаюсь подойти ближе, будто одним движением всё разрушу. Единственное объяснение, которое приходит в голову, – это кошмар. Точно. Один из тех, где всё выглядит слишком настоящим. Где тебе дают то, по чему ты больше всего тоскуешь, чтобы потом отнять снова. Я сжимаю простыню в кулак и жду, когда проснусь.              Первые лучи солнца медленно просачиваются в комнату. Узкие полосы света ложатся на пол, на стену, на край одеяла. Я прикусываю щёку изнутри, почти до вкуса крови во рту. Сейчас что-то должно случиться. Так всегда бывает. В моих снах тишина никогда не длится долго.              Прим шевелится и поднимает голову. Свет попадает ей прямо на лицо, и у меня вырывается тихий, сорванный вдох.              Какая же она маленькая. На вид ей не больше десяти. Худое лицо, ещё детское, без той настороженной взрослости, которую оставляет война. Светлые волосы растрёпаны, будто она всю ночь ворочалась. Голубые глаза смотрят прямо на меня с тревогой.              – Ты чего не спишь? – спрашивает она шёпотом.              Я не отвечаю. Просто смотрю. Боюсь моргнуть, потому что вдруг именно в этот момент всё исчезнет. В голове, как ядовитый дым, подкрадывается мысль: сейчас за окном раздастся свист, и капитолийские парашютики спустятся с неба. А Прим – снова превратится в горящий факел.              – Ещё рано, Китнисс, – говорит она и осторожно сползает с кровати. Лютик недовольно урчит где-то в ногах мамы, переворачиваясь и пряча морду лапой. Сестра подходит ко мне и садится рядом, как делала сотни раз раньше. – Тебе опять снился папа?              – Хуже, – выдыхаю я наконец.              И прежде чем она успевает спросить что-то ещё, я тянусь к ней и крепко обнимаю. Слишком резко. Прим тихо ойкает от неожиданности, но не отстраняется. Я прижимаю её к себе так, будто моя сила – единственное, что удерживает её в этом мире. Будто стоит мне ослабить хватку хотя бы на секунду, и я снова её потеряю. Она тёплая. Живая. Пахнет сном, травами и козьим молоком. Её дыхание щекочет мне шею, голос звучит совсем близко.              Мы укладываемся в мою постель. Прим прижимается ко мне боком, и я чувствую, как её дыхание постепенно выравнивается, становится глубоким. Проходит совсем немного времени, и она снова засыпает. А я лежу, уставившись в потолок, и боюсь даже пошевелиться. Мысли кружат, как птицы над падалью, и ни одна не приносит облегчения. Это очередной кошмар? Или я окончательно сошла с ума?              Может, всё было наоборот? Может, Игры, война и смерти тысяч людей – это был сон? Долгий и очень жестокий. Но сразу понимаю: так не бывает. Сны не оставляют после себя такой тяжести в груди. Всё было по-настоящему.              Я медленно поднимаю ладони перед лицом и застываю, будто вижу их впервые. Кожа чистая. Ни белых рубцов, ни неровных ожогов. Эти руки не держали лук под прицелом камер. Я осторожно выбираюсь из кровати, стараясь не разбудить Прим, и подхожу к зеркалу у стены. Отражение в нём… моё и не моё одновременно.              Передо мной стоит юная версия меня. Ниже ростом. Волосы длиннее. Рёбра отчётливо проступают под кожей. Лицо ещё не успело ожесточиться, но глаза уже пустые, настороженные, слишком взрослые для этого тела. Я провожу рукой по плечу, груди и животу – по тем местам, где должны быть ожоги. Провожу снова, сильнее. Потом сжимаю кожу пальцами до боли.              Ничего не происходит. Никакого пробуждения.              На стуле у стены аккуратно сложена одежда: коричневые брюки и голубая рубашка. Под стулом – старые кожаные ботинки. Я одеваюсь не торопясь. Боюсь, что любое резкое движение может вырвать меня из этой реальности. Перед дверью я останавливаюсь. Стою и не решаюсь взяться за ручку. Сердце колотится, как перед выходом на арену. Что я увижу там? Руины? Пепел? И всё же открываю дверь.              На улице меня встречают нетронутые дома шахтёров. Заборы не сожжены, не перекошены взрывами. Воздух тёплый, утренний, пахнет угольной пылью и сырой землёй. Дым поднимается из труб. Где-то слышны голоса. Шлак выглядит так, будто ничего не произошло. Словно история ещё не дошла до того момента, когда мир перевернулся.              Я моргаю, надеясь это может что-то изменить. Провожу ладонями по лицу, трогаю виски, зажмуриваюсь и снова открываю глаза. Жду, что в следующую секунду небо разрежут планолёты Капитолия, и Дистрикт-12 снова будет уничтожен.              Делаю шаг. Потом ещё один. Ноги слушаются, будто это самое обычное утро, словно я не должна быть где-то совсем в другом месте. Заставляю себя впитывать каждую деталь, что вижу вокруг: трещину на стене, облупившуюся краску, старую калитку, которую кто-то так и не починил. Я иду, не думая о направлении. Деревня победителей появляется впереди. Рассвет уже догорает, небо светлеет, но улицы пусты, как и всегда. Наши с Питом дома стоят, словно чужие, – в них никто никогда не жил. Его здесь нет. Я прохожу мимо, не останавливаясь. Почему-то не могу заставить себя смотреть на них дольше.              На веранде у своего дома сидит Хеймитч. Но не тот, каким я помню его в последние месяцы. Лицо осунувшееся, почти серое, глаза красные от слёз. Спутанные волосы, давно не мытые, торчат в разные стороны. Он сгорбился на скамейке, в руке – полупустая бутылка. И смотрит на линию горизонта так, будто видит в нём то, чего не вижу я.              – Я снова тебя подвёл, – говорит он куда-то в пустоту. Подносит бутылку к губам. Пьёт.              Мне приходит в голову глупая, неуместная мысль: утро ещё толком не началось, а он уже пьян. Значит, всё на своих местах.              Он замечает меня не сразу. Щурится, приподнимает голову, оценивает – как оценивают чужака.              – Чего тебе, деточка? – голос хриплый, насмешливый. – Неймётся рискнуть жизнью и променять свою лачугу в Шлаке на безбедное существование?              Похоже, он меня не узнаёт. Знает, но не узнаёт.       Его слова царапают внутри что-то, зажившее неправильно. Голодные игры. Выживание, которое всегда стоило слишком дорого. Я не думаю, прежде чем ответить. Оскорбление вырывается почти с облегчением:              – Придурок!              Я разворачиваюсь и ухожу в сторону города, не оглядываясь. Если это правда сон, пусть он подождёт. Я ещё не всё здесь рассмотрела.              Дистрикт постепенно просыпается. Где-то скрипит дверь, кто-то выходит на крыльцо, на перекрёстке появляется первая фигура. Потом ещё одна. И ещё. Женщина с корзиной – жива. Я помню её обуглившееся тело под завалами, придавленное балкой собственного дома. Мужчина, прихрамывая, идёт к мастерской – он тоже жив. Его казнили на площади незадолго до Квартальной бойни. Люди проходят мимо меня, и я всматриваюсь в лица каждого.              Ты умер. И ты тоже. Твоя семья сгорела у тебя на глазах. А твой брат был объявлен без вести пропавшим после штурма Капитолия. Тебя повесили на рассвете. А тебя застрелили у ворот.              Вас всех убила я.              Хочется схватить кого-нибудь за плечи, встряхнуть, убедиться, что мне всё это не мерещится. Но я не подхожу – только смотрю. Пристально. Люди начинают это чувствовать. Кто-то замедляет шаг. Кто-то оборачивается. Взгляды цепляются за меня – настороженные, тревожные. Я вижу, как меняется выражение лиц: от равнодушия к смутному беспокойству. Будто я не человек, а дурное предзнаменование. Одна женщина уводит ребёнка в сторону. Мужчина хмурится и ускоряет шаг. Я понимаю, что смотрю на них, как смотрят на мёртвых, которые по какой-то ошибке продолжают ходить.              Часы тянутся. Я блуждаю по городу без цели, позволяя улицам вести меня. Провожу ладонями по стенам домов, смотрю на витрины магазинов. Всё так, как и было до того дня, когда Двенадцатый перестал существовать. В каждом окне, в каждой лавке я ищу лица. Я знаю, кто должен стоять за прилавком. Знаю, кто погиб. Кто исчез. Но город упрямо показывает мне другую версию.              Я впервые позволяю этой мысли сформироваться до конца: это точно не сон. Но если это реальность… Не знаю, что страшнее.              Иду дальше и резко останавливаюсь. Запах. Это свежая выпечка. Хлеб, ваниль и что-то ещё – едва уловимое, но родное, как дом. Аромат, который когда-то держал меня на ногах сильнее любого слова. Ноги сами меняют направление. Я не думаю – просто иду за ним.              На месте, где должна быть стройка, организованная Питом, – двухэтажное здание. В окнах пекарни горит тёплый свет, из труб лениво валит дым, растворяясь в утреннем воздухе. На первом этаже витрина. За ней – кексы, печенье, торты. Крем выведен ровными завитками, ягоды выложены так аккуратно, будто каждая заняла своё место не случайно. На одном торте – сахарные цветы, на другом – тонкие узоры, нарисованные рукой художника. Я узнаю в них работы Пита. Ни один другой человек не стал бы тратить столько времени на красоту, которая в нашем дистрикте всегда считалась излишеством. У меня дёргаются губы, и я вдруг понимаю, что улыбаюсь.              Открывается дверь. Пит стоит на пороге и глядит на меня так, словно не ожидал увидеть здесь именно меня.              Он ниже, чем я помню. Пепельные волосы падают на лоб вьющейся чёлкой. Его голубые глаза слишком светлые: в них нет боли, нет того осторожного, выученного взгляда человека, который знает, как легко всё потерять. Они смотрят открыто, почти наивно, внимательно, с любопытством. Лицо ещё хранит немного детские черты, но уже ясно: он не ребёнок.              Я машинально ищу отметины, которые должны быть на нём. Над правой бровью ни шрама, ни памяти о взрыве, который должен был оставить свой след навсегда. Его шея чистая, гладкая – ни намёка на обожжённую кожу, которая когда-то тянулась неровным рубцом, как застывшее пламя. Широкие плечи, сильные руки без побелевших участков. На нём серая футболка и зелёные шорты. Мой взгляд скользит ниже, и дыхание сбивается.              Его левая нога настоящая. Не привычный протез – живая. Из плоти и крови.              Слышу собственный вздох и не могу его остановить. Пит замечает это. Его изучающий взгляд снова поднимается к моему лицу.              Я подхожу ближе. Жду хоть какой-нибудь реакции. Узнавания. Взгляда, в котором мелькнёт то же самое осознание, что сжимает мне грудь. Мысль о том, что он тоже здесь не случайно, что он помнит, что прошёл вместе со мной, вспыхивает и тут же гаснет. Пит молчит. Просто смотрит. И с каждой секундой становится всё яснее: я здесь одна.       Он откашливается и нарушает тишину, будто она начала его смущать.              – Привет. Если ты пришла к моему отцу…              – Вообще-то я к тебе, – отвечаю, не успев подумать.              Он удивляется. Брови чуть приподнимаются, взгляд становится рассеянным – пытается понять, не ослышался ли. Пару раз хлопает ресницами, быстро и неловко. Выглядит это довольно мило.       И вот тут меня накрывает. Что я вообще делаю? До Игр мы не сказали друг другу ни слова. А теперь я стою у его пекарни, смотрю так, будто знаю о нём больше, чем он сам, и заявляю, что пришла по делу. Нужно как-то объяснить свое внезапное появление. В голову приходит единственная здравая мысль, что я должна прекратить вести себя, как контуженная идиотка, и сказать что-то стоящее. Вот только что?              В то время нас объединяло только одно событие. Очень важное для меня самой. Давно было пора перестать прятаться.               – Я хотела поблагодарить тебя. Ты тогда здорово помог. Я всё не знала, как подойти.              Пит морщит лоб, в глазах – непонимание.              – Ты о чём? – наконец спрашивает он. Задумывается, потом осторожно добавляет: – Ты про ту историю с хлебом? – я киваю. – Это было много лет назад. Мелочь.              – Не мелочь! – резко говорю я и беру его за руки. Я хочу, чтобы он понял. Чтобы почувствовал, насколько это важно. – Ты действительно спас жизнь моей семье. Мы долгое время голодали. Если бы не ты, меня бы просто не было в живых.              Я говорю уже не только о хлебе, но он этого не знает. Не может знать. А я вспоминаю всё сразу: на первой арене он заключил «союз» с профи, чтобы защитить меня; был рядом, когда меня мучали кошмары; собирался пожертвовать жизнью на Квартальной бойне; даже когда Сноу подвергал его пыткам, он всё равно нашёл способ предупредить Тринадцатый о бомбёжке; не позволил мне съесть капсулу с морником на площади, когда я убила Койн; а после войны, в Двенадцатом, день за днём, шаг за шагом вытаскивал меня из непроглядной тьмы, не требуя благодарности и не напоминая, сколько раз уже спасал меня раньше.              Я выжила не потому, что была сильной. Я выжила потому, что рядом со мной всегда был Пит – мой любимый мальчик с хлебом.              – За это я навсегда у тебя в долгу, – продолжаю я тише.              Он смотрит на меня ошарашенно. Молчит. Опускает взгляд на наши переплетённые руки. Его уши слегка краснеют. Но он не отдёргивается.              – Нет никакого долга, Китнисс.       Я резко разжимаю пальцы и отступаю на шаг. Разочарованно качаю головой. Пит это замечает и быстро меняется: выпрямляется, торопливо подбирает слова, словно боится, что сказал что-то не так.              – Ладно… – начинает он и заминается. – Мы будем квиты, если… – он делает вдох. – Мы с компанией – я, Делли и Оуэн – хотим прогуляться по городу сегодня вечером. После Жатвы. Ты присоединишься к нам?              Я смотрю на него, и, должно быть, моё лицо говорит больше, чем хотела бы. Просто застывшее выражение человека, которому внезапно выбили воздух из лёгких.              – Я не настаиваю, – поспешно добавляет он. – Просто подумал…              – После Жатвы? – перебиваю я.              Сегодня Жатва?              Я оглядываюсь по сторонам, словно город должен был это скрывать от меня намеренно. И только сейчас замечаю то, что раньше упрямо ускользало от взгляда: вывески, плакаты, объявления на стенах и столбах. Один из них висит прямо напротив пекарни. Чёрные буквы на белой бумаге режут глаза:              «4-го июля в 14:00 на площадь у Дома правосудия приглашаются юноши и девушки от 12 до 18 лет для проведения 74-ой церемонии Жатвы. Явка строго обязательна!»       Семьдесят четвёртая.              Теперь я знаю, где я. Мои пальцы холодеют. Сердце сжимается так, будто я снова стою в толпе, ещё не зная, что сегодняшний день станет для меня приговором.              – Да, – отвечает он. – Или у вас с кузеном другие планы?              С кузеном. Гейл. Пит ведь сам говорил, что всегда наблюдал за мной издалека. Конечно, он знал о нём. Знал и делал свои выводы.              – Гейл не мой кузен.              Что-то едва заметно меняется в его лице. Разочарование. Он только что потерял удобное объяснение, которое позволяло ему держаться на расстоянии. Я продолжаю, не давая ему времени додумать лишнее:              – Планов нет. Разве что пережить сегодняшний день.              И это почти правда. Насколько я помню, планы были. Но какой в них смысл, если меня снова могут вытащить из толпы, усадить в поезд до Капитолия и оставить рыдать весь вечер по былой жизни?              – Тогда до встречи?              Я коротко киваю и разворачиваюсь. Иду прочь, не ускоряя шаг. Боюсь, что если пойду быстрее, он поймёт, как сильно у меня дрожат руки. Ухожу достаточно далеко и всё же оглядываюсь. Пит всё ещё стоит на пороге пекарни. Смотрит мне вслед, приподняв ладони, будто не до конца верит, что это действительно произошло. Рядом с ним один из его старших братьев – Рай. Он выше, шире в плечах, но сходство сразу бросается в глаза. Он кладёт руку на плечо Питу, что-то говорит и усмехается.              Надо же. Пит действительно был влюблён в меня уже тогда. Задолго до арены. Сейчас это настолько очевидно, что даже смешно. А я и не замечала.              Пекарня Мелларков находится всего в паре кварталов от Дома правосудия. Я сворачиваю за угол и вижу площадь. Рабочие уже здесь. Они таскают металлические конструкции, собирают сцену, проверяют крепления. Всё выглядит буднично, почти скучно. Будто сегодня не решается судьба чьих-то жизней.       Голова идёт кругом, и меня накрывают воспоминания:       Карточка с именем Прим.       Я вызываюсь добровольцем.       Жест несогласия толпы – три поднятых вверх пальца.       Обернувшийся ко мне Пит — и его рукопожатие. Крепкое. Успокаивающее. Словно он уже тогда знал, что нам понадобится держаться друг за друга, чтобы выжить.       Арена. Смерть двадцати двух детей.       Игра во влюблённых под прицелом камер. Поцелуи, которые должны были спасти нас обоих.       Угрозы Сноу, произнесённые спокойно, почти ласково. Его розы. Его обещания расплаты, от которых стыло внутри.       Бунты в дистриктах.       Квартальная бойня.       Уничтожение Двенадцатого.       Пропагандистские ролики.       Война.       Охмурённый Пит. Чужой взгляд. Его голос, говорящий слова, которые ранили сильнее любого лезвия.       Смерти. Слишком много смертей. И все они из-за меня.       И, наконец, взрыв у ворот президентского дворца, унёсший жизнь моей маленькой невинной сестрёнки.              Я зажмуриваюсь, делаю резкий вдох. Передо мной всё та же площадь. Всё те же рабочие. Сцена ещё не готова, но место уже пропитано страхом.              Как несправедливо. Думала, что всё позади – я уже отстояла свою боль, оплакала своё прошлое, отдала земле тех, кого любила так отчаянно, что сама едва не исчезла. Но жизнь вдруг распахнула дверь туда, откуда я с таким трудом выбралась. В те дни, где всё только начиналось.              – Где тебя носит, Кискисс?              Голос бьёт в спину, и я оборачиваюсь. Гейл стоит чуть поодаль, руки закинуты за плечо ремнём сумки. Почти такой же, каким был в нашу последнюю встречу. Высокий, тёмноволосый, резкие черты лица. Только чего-то не хватает. Нет той жёсткой, солдатской выправки, которую он обрёл в Тринадцатом. Нет тяжести, осевшей в плечах. Он ещё не воевал.              Смотреть на него странно. Мы расстались неправильно. Слова, которые нельзя забрать назад, обиды, которые въелись глубоко. Но здесь он ещё ничем меня не предал. Не предал себя.              – Я несколько часов ждал тебя на нашем месте, – продолжает он, подходя ближе. – Зашёл к твоим – они понятия не имеют, куда ты пропала.              Я всё ещё смотрю на него и пытаюсь совместить этого Гейла с тем, кого помню. Он замечает взгляд.              – Эй, у тебя всё нормально?              – Я сегодня сама не своя, – отвечаю не сразу.              – Жатва, точно. Смотри, на что я выменял пару индюшек в Котле, – оживляется он и раскрывает сумку.              Гейл достаёт аккуратно сложенные вещи: кусок плотной ткани для заделки крыши, моток крепкой бечёвки, несколько металлических крючков, шнурки для ботинок Рори, баночку с тёмной мазью для Хейзел. Раньше я бы оценила, но сейчас почти не смотрю.              Я думаю о своей злости. О том, какая она необъяснимая и тяжёлая. О том, как трудно притворяться, что ничего не было, когда для меня было всё. Даже если в этом времени правда ещё ничего не случилось.              – Пойдём к мэру, – говорит Гейл, убирая вещи обратно. – Наверняка, он уже заждался своей земляники.              Мы идём рядом. Он что-то рассказывает о силках, о ценах в Котле, о том, что скоро пойдёт работать в шахты. Я слышу слова, но они проходят мимо. Отвечаю с задержкой и коротко. Гейл это замечает. Вижу, как он бросает на меня быстрые взгляды и хмурится, но ничего не говорит. И за это я благодарна.              Чем ближе дом мэра, тем сильнее мне не по себе. Ноги становятся тяжелее, будто я иду не по утоптанной дороге, а по пеплу. Я уже видела это место разрушенным. Видела, как поисковая группа находила останки всей его семьи. Эти воспоминания накладываются на реальность, и от этого начинает подташнивать.              Дверь открывается, и на пороге появляется Мадж. На ней всё то же красивое белое платье, в волосах – розовая лента.              Мы были подругами – не близкими, но настоящими. После Игр мы стали проводить больше времени вместе: часто ходили друг к другу в гости, я водила её в лес и показывала, как стрелять из лука, она же учила меня игре на пианино. Сейчас мне хочется обнять её, сказать что-нибудь важное, но я не решаюсь.              И вдруг я замечаю золотую брошь. Сойка-пересмешница блестит на её платье, ловя солнечные лучи. Я знаю эту вещь слишком хорошо. Источник всех моих проблем. Символ, который станет знаменем и проклятием – поводом для войны.              Мадж замечает мой взгляд и прерывает разговор с Гейлом.              – Она когда-то принадлежала моей тёте Мейсили, – говорит она с лёгкой улыбкой. – Правда, красивая?              – Очень, – вру я.              Гейл и Мадж продолжают болтать о чём-то, а я стою рядом, чувствуя, как внутри всё сжимается, пока разговор не сворачивает туда, куда он всегда сворачивает в этот день. Гейл снова поднимает тему карточек для Жатвы:              – Сколько раз вписано твоё имя, Мадж? Пять? Моё – сорок два раза.              – Даже не начинай, – резко говорю я. – Не желаю слушать этот бред. Хоть сотню раз твоё имя впиши – всё равно не вызовут.              Тут же вспоминаю о Прим. О том, что её имя было вписано единожды. О Пите – строго по возрасту. И кого это спасло? Сама мысль о том, что Гейл собрался судить Мадж за то, в чём нет её вины, бьёт по старой ране. В этом он не изменился. Вечно злится на весь мир и на обстоятельства, не подвластные ему.              Мадж расплачивается, забирает ягоды и кивает нам на прощание. Мы с Гейлом уходим.              – Я тебя чем-то обидел? – спрашивает он, когда дом мэра остаётся позади.              – Ещё нет.              Мы молча направляемся в сторону Шлака, и мысли накатывают волнами. Жатва, сама идея выбирать детей на смерть – я уже почти забыла, каково это бояться объявления имён. Не понимаю, почему я здесь. Не понимаю, повторится ли история точь-в-точь или я могу хоть что-то изменить. Есть ли у меня право вмешиваться? Или любое решение только приблизит неизбежное?              Мы подходим к моему дому, и Гейл нарушает тишину.              – Я так понимаю, вечером мы не встретимся? – я киваю. – Слушай, я не знаю, что у тебя стряслось, но будь так добра – не веди себя со мной, как с врагом народа.              – Хорошо, – сухо отвечаю.              – Когда был у твоих, оставил пару белок и утку. Вот, держи, – он протягивает мне деньги. Я отказываюсь. Пока он охотился, я бродила по городу, как умалишённая. Мне не за что их брать. – В следующий раз с тебя причитается. Увидимся на площади.              Он разворачивается и уходит. До Жатвы остаётся совсем немного времени. Когда я захожу домой, мама с сестрой уже готовы. На Прим блузка с оборками и юбка, что в прошлый раз. До меня, наконец, доходит вся серьёзность моего положения. Я подхожу к ней и крепко обнимаю.              – Ты такая красивая, утёнок, – шепчу я, заправляя край выбившейся блузки.              Целую её в одну щёку. Потом в другую. Потом ещё раз, будто боюсь, что этого окажется недостаточно. Перед глазами вспыхивает другая Прим – её лицо в адском пламени.              – Я так сильно тебя люблю.              – Я тоже тебя люблю, Китнисс, – отвечает она встревоженно. Моё поведение её пугает. Я вижу это, но ничего не могу с собой поделать. Если всё и правда повторится, в этот раз я сделаю всё, чтобы она не умерла. Любой ценой.              – Где ты была? – строго спрашивает мама. Я оборачиваюсь, и злость поднимается во мне, не оставляя места для разума.              – А какое тебе до меня дело? – срываюсь я. – Тебя когда-нибудь по-настоящему интересовало то, чем я живу? И как живу?              Мама ахает, как от удара, и молча выходит из комнаты. А я остась стоять на месте, тяжело дыша. Мне не за что на неё обижаться. Она не бросала меня после смерти сестры, потому что здесь Прим ещё жива.              Меня ждёт лохань с подогретой водой. Обычная, металлическая, с паром, поднимающимся к потолку. В Шлаке горячая вода является роскошью, добытой трудом. Её приходится самостоятельно таскать вёдрами из колодца, когда напор в кранах особенно слабый, и нагревать на печке. Я так отвыкла от этой простоты. От того, как всё делается руками. В нашем с Питом доме в Деревне победителей была ванна, не требующая стольких усилий для простого купания.              Мне нужно расслабиться. Привести мысли в порядок, если это вообще возможно. Вода отрезвляет и не даёт раскиснуть.              Перед первыми Играми Гейл предлагал бежать в лес вместе с нашими родными. Тогда я отказалась. Побоялась. Не поверила, что это возможно. А после тура победителей не раз возвращалась к этой мысли.              А если сейчас? Если в этот раз мне действительно стоит сбежать?              Каким бы ни было моё отношение к Гейлу, я не могу просто бросить его здесь. Он ещё ни в чём не виноват. Он бы точно согласился. Но без Пита я никуда не уйду. Только как его убедить? Я прямо представляю этот разговор:              «Пит, давай сбежим в лес? Вот прямо сейчас. Да, пару часов назад мы с тобой впервые поговорили. Думаю, самое время вывести наши отношения на новый уровень. Кстати, с нами пойдут моя семья и Гейл с роднёй. Как тебе идея?»              Я фыркаю и нервно смеюсь. И всё же мне почему-то кажется, что даже сейчас Пит согласился бы на такую авантюру. Просто посмотрел бы этим своим внимательным взглядом, пожал плечами и сказал: «Если ты уверена – я с тобой». Но его родители и братья не поддержат нас. Если мы исчезнем, их ждут пытки и показательная казнь на площади. Капитолий не прощает таких вещей. Они уже умирали. Я не имею права допустить этого ещё раз.              С какой вероятностью Эффи снова вытащит карточку с именем Прим на Жатве? Одна из тысяч. Логически – почти ничтожная. Но я уже видела, как «почти невозможно» становится реальностью. Я больше не верю в случайности. А если вызовут другую девушку? А если вместе с ней – Пита?              Если я вмешаюсь – могу всё испортить. Если не вмешаюсь – всё может повториться. Я выбираю третий вариант. Самый трусливый.              Плыть по течению. Делать вид, что это обычный день. Что я просто девочка из Шлака, которая боится Жатвы, как и все остальные. Пусть будет так. Пока что.              Я выбираюсь из воды, насухо вытираю волосы и подхожу к кровати. На ней меня ждёт мамино голубое платье. Делаю глубокий вдох и одеваюсь.              – Давай я тебя причешу, – настаивает мама. Я сопротивляюсь, долго отнекиваюсь, ворчу и придумываю отговорки. Но в конце концов соглашаюсь.              Мама берёт гребень, аккуратно проводит им по моим волосам. Пока она старательно укладывает их в привычную косу, я осознаю, как сильно мне не хватало её прикосновений, её заботы. Я позволяю себе насладиться этими мгновениями, вдыхая запах её волос, тепло рук на голове, и понимаю, что такой простой акт – самый дорогой подарок, который я могла получить сегодня.              На обед у нас чёрствый хлеб, сыр и молоко от козы Прим. Самая обычная еда для Шлака. Та, на которой мы жили годами – и выживали, как могли. После первых Игр, вернувшись в Двенадцатый, я больше никогда так плохо не ела. Даже в самые тяжёлые дни, когда казалось, что хуже уже некуда.              Мне становится жаль свою семью, которая не знала другой жизни и не надеялась на неё. Жаль маму, которая делила еду на порции с точностью до крошки. Жаль Прим, для которой этот хлеб привычен. Но кусок в горло не лезет. Сегодня не тот день, когда еда важна. Я откладываю остатки и заставляю себя встать.              Мы выходим к площади. Повсюду телевизионщики и вооруженные миротворцы. Флаги Панема развеваются на каждом столбе. Плакаты с лозунгами окружают людей со всех сторон. «НЕТ МИРОТВОРЦЕВ – НЕТ МИРА! НЕТ МИРА – НЕТ БЕЗОПАСНОСТИ!» и лицо президента Сноу с надписью: «МИРОТВОРЕЦ №1 В ПАНЕМЕ».              Ага, как же. Режим, который держится на том, что людям поколениями объясняли, что сопротивление бессмысленно. Но стоит страху дать трещину – и всё рухнет, утянув за собой тысячи жизней. Это была грязная война. И я больше не хочу, чтобы за свободу платили те, кто и так уже заплатил слишком много. Вот только теперь я в ловушке – между тем, что уже произошло, и тем, что может произойти. А этот ублюдок жив. Он везде. Смотрит своими змеиными глазами с этой мерзкой улыбкой на лице, как бы говоря: «Мисс Эвердин, ваших страданий было недостаточно».       Я держу Прим за руку и шепчу ей что-то успокаивающее, хотя сама не верю ни одному слову. Она кивает, сжимает мои пальцы в ответ. После регистрации мы разделяемся на группы по возрасту. Из чувства вины я стараюсь не смотреть на знакомых по школе и направляюсь туда, где выстроились девушки от четырнадцати до шестнадцати.              В толпе нахожу Пита. Он одет нарядно: рубашка и штаны, явно из тех, что надевают только по большим поводам. Он тоже замечает меня. Наши взгляды встречаются на мгновение, и он смущённо отводит глаза.              Ровно в два мэр Андерси выходит на кафедру. Голос, усиленный динамиками, разносится по площади. Он начинает читать речь – рассказывает историю Панема. Ту самую, которую я знала наизусть, но в которую отучилась верить. После революции первое, что сделало новое правительство, – переписало прошлое. По новой версии Капитолий с самого начала был не спасителем государства, а его паразитом, разоряющим население. Как ни странно, именно эта версия кажется мне куда честнее.              Андерси доходит до мятежа дистриктов. И, наконец, до «уничтожения» Тринадцатого. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Ну конечно. Бедный Дистрикт-13. Организовал восстание, подтолкнул к нему остальные дистрикты, а как только запахло жареным – ушёл под землю и выжидал нового удобного случая. А расплачивались за это мы.              Мэр заканчивает речь и объявляет единственного живого победителя Голодных игр из нашего дистрикта. Хеймитч, покачиваясь, появляется на сцене и выкрикивает что-то невразумительное в толпу. Под жидкие аплодисменты пьяной походкой идёт к Эффи, явно не определившись, собирается он её расцеловать или оскорбить. Мэр мрачнеет. Эффи поправляет розовый парик, натягивает свою фирменную улыбку для таких случаев и направляется к микрофону. В первых рядах нахожу Гейла. Он тоже смотрит на меня и пытается подавить смешок.              Но мне не смешно.              Это начинается внезапно. Воздух становится густым и тяжёлым. Грудь сжимает, как в тисках, сердце сбивается с ритма и начинает биться слишком быстро. Каждый удар отдаётся в висках. Поле зрения сужается, края темнеют. Я моргаю чаще, но это не помогает. Пальцы немеют, ноги будто налиты свинцом. И снова это ощущение – как память о чужих руках на моей шее.              Я цепляюсь за что-нибудь настоящее: за ощущение земли под ногами, за ткань маминого платья между пальцами, за встревоженный взгляд Пита из толпы. Прошлое накрывает волной, и я тону в нём, не понимая, где заканчивается воспоминание и начинается реальность.              – Счастливых вам семьдесят четвёртых Голодных игр! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!