Тени минувших дней

             Чистый страх. Лишающая рассудка паника не даёт вдохнуть, и я понимаю, что вот-вот потеряю сознание. Не знаю, испытывала ли подобное когда-то раньше. Передо мной появляется Мадж. Я почти не вижу её лица – только глаза, и в них отражение меня самой: побелевшие губы, дрожащий подбородок, взгляд человека, который уже на краю.              – Ты сейчас упадёшь, Китнисс, – тихо говорит она и крепко берёт меня за руки. – Дыши со мной. Вдох… выдох.              Я подчиняюсь. Её дыхание задаёт ритм, и мир постепенно собирается обратно.              – Дамы вперёд! – звонко объявляет Эффи.              Эти слова окончательно возвращают меня в момент. Площадь замолкает. Все вокруг думают об одном и том же. Но у меня в голове другое, единственное: «Только бы не снова она». И вместе с этим приходит тяжёлая уверенность, что ничего не изменится.              Я принимаю неизбежное и уже готовлюсь сделать шаг к сцене, когда Эффи опять читает имя моей сестры как приговор.              Мадж застывает. Её пальцы сжимаются так сильно, что становится больно. Я вырываюсь из рук подруги и проталкиваюсь вперёд. Толпа ещё не понимает, что произошло. Люди мешкают и не сразу пропускают меня. Я вытягиваю руку и кричу, стараясь придать голосу уверенности:              – Я доброволец! Я хочу участвовать в Играх!       Эффи и мэр Андерси впутываются в глупый спор о правилах и формальностях, предписывающих их действия в сложившейся ситуации. Поднимаюсь по ступеням в мыслях о том, что сбылся один из моих самых страшных кошмаров: я снова вернусь на арену. Хочется сбежать, спрятаться, свернуться калачиком в укромном месте, чтобы никто не нашёл. «Не сейчас, Китнисс. На тебя люди смотрят» – думаю я, пытаясь унять дрожь в коленях.              За спиной слышу полные отчаяния крики Прим. Моя бедная младшая сестра. Ни в прошлой жизни, ни в этой нас не могут оставить в покое. Гейл перехватывает её почти у самой сцены, крепко удерживает, не давая вырваться, и уносит подальше отсюда.              Эффи оживляется и с показным восторгом просит, чтобы я представилась. Громко произношу своё имя в микрофон. Пока она рассуждает о нашем с Прим родстве, всматриваюсь в толпу и нахожу маму – она изо всех сил прижимает сестру к себе, но та так и норовит сбежать обратно к сцене. Капитолий снова сделает на этом шоу.              Я ищу Пита, успокаивая себя тем, что двойного совпадения быть не может. Он смотрит на меня с выражением немого ужаса на лице. И вдруг словно выходит из оцепенения, прикладывает три средних пальца левой руки к губам и протягивает в мою сторону. Не успеваю осознать увиденное, как кто-то за его спиной повторяет жест. Потом ещё один. И ещё. Волна тихого несогласия снова прокатывается по площади.              Хеймитч встаёт со стула и, шатаясь, ковыляет ко мне, чтобы поприветствовать. От него жутко разит спиртным, но теперь его объятия кажутся почти родными. Он снова орёт о том, какая я молодец, и тычет указательным пальцем в камеру у края сцены.              – Вы – трусы! – заключает он и в следующий момент валится вниз, теряя сознание. Я закатываю глаза – даже в этом история повторяется.              Это осознание так пугает, что я машинально возвращаю взгляд на Пита. Я смотрю на него и беззвучно, одними губами, в отчаянной мольбе повторяю снова и снова: «Только не ты. Пожалуйста. Это будешь не ты».              Но это он.              У меня подкашиваются ноги. Подступающие слёзы жгут глаза, и я кусаю губы до боли, чтобы не дать им пролиться. Пит твердым шагом направляется к своему месту на сцене. Добровольцев не находится. Мэр Андерси зачитывает «Договор с повинными в мятеже дистриктами», а я, не отрывая взгляда, смотрю на напарника, пока в голове одна мысль сменяет другую.              Если с самого начала вести игру в нежно влюблённых – а теперь даже притворяться не придётся, – то мы обеспечим себя поддержкой спонсоров, которая даст нам шанс дожить до финала. Я знаю, как обмануть распорядителей. Мы оба снова можем вернуться домой.               Но память догоняет меня. Моя выходка с морником в последствии привела к гибели стольких людей. Бунты в дистриктах. Публичные казни. Восстание, которое сожрало больше жизней, чем десятилетия Голодных игр. Я смотрю на лица в толпе, которые заплатили за нашу «надежду», и у меня сжимается сердце. Мне плевать на слова о достижении великой цели всеми доступными средствами. Плата за свободу любой ценой была слишком высока.              Так что же мне делать?              Метнув взгляд на Хеймитча, которого уносят подальше от камер, вспоминаю слова, сказанные им во время вылазки в Капитолий: «Ты и я, мы обещали друг другу спасти его. Помнишь? Вспомни и спасай».              На Квартальной бойне я собиралась пожертвовать собой ради него. Без Пита мир станет пустым, лишённым смысла, как дом без огня в очаге. Пит – как обещание, что у него ещё есть шанс быть чем-то большим, чем просто выживанием. Если кто-то должен заплатить жизнью – пусть это буду я.       Моя смерть на арене станет искуплением.              Мэр заканчивает свою речь и предлагает нам с напарником пожать друг другу руки. Его большой палец скользит по тыльной стороне моей ладони – короткое, почти незаметное движение, будто он пытается меня успокоить, но в его глазах вижу лишь след умирающей надежды.              Я поддаюсь порыву, тяну его за руку и обнимаю за шею, прижимаясь к груди. Пит на секунду замирает, но потом отвечает. Свободной рукой он неуверенно обхватывает меня за талию. На короткий миг всё исчезает: нет сцены, нет зрителей, нет Игр. Есть только мы двое, цепляющиеся друг за друга, как за последнюю возможность не сойти с ума.              – Всё будет хорошо. Верь мне, – шепчу ему и отстраняюсь.              Эффи и мэр Андерси теряются. Ни у одного из них не находится слов, чтобы прокомментировать произошедшее. Пауза затягивается, и её спешно заполняет гимн Панема. Мы поворачиваемся к толпе. В лицах присутствующих читается недоумение. Никто из них не имеет ни малейшего понятия, что нас что-то связывает. Что это не показной жест и не попытка выделиться среди трибутов других дистриктов. До меня никто так не приветствовал своего соперника.              Я уже начинаю жалеть о содеянном. Хотя какая разница? Для меня финал уже написан. Мне больше нечего терять. Единственное, чего боюсь, – Пит может неправильно понять мои намерения.       Как только последние ноты гимна затихают, нас тут же берут под охрану. Всё происходит быстро и без лишних слов: крепкие руки по бокам, чёткие указания, движение вперёд. Уже в Доме правосудия я замечаю простую, почти нелепую деталь – всё это время мы с Питом держались за руки. Не осознанно. Нас настойчиво разводят в разные комнаты для прощаний. Его тёплая ладонь теряет мою, и пустота ощущается холодом в пальцах.               Давно я не видела это место. Интерьер здесь нарочито вычурный: светлые стены, тяжёлые шторы, отполированная мебель из тёмного дерева. Ковёр под ногами мягкий, кресла удобные. Роскошь далекая от капитолийской, но намёки на столичный стиль хорошо узнаваемы.              Первыми входят мама и Прим. Сестра в слезах бросается в объятия, устраиваясь на моих коленях, как маленькая. Я не даю себе времени на чувства и начинаю говорить почти без пауз, повторяя прежние советы: Прим будет продавать молоко и сыр в Котле, а мама – делать лекарства из трав, которые будет ей носить Гейл из леса. Он им поможет. У нас с ним договор. Сестра не будет брать тессеры и бросать школу. Без меня у них есть шансы справиться. В прошлый раз же справились.              Затем обращаюсь к матери не с просьбой, а требованием не уходить в себя. Она прячет глаза, кивает, будто всё поняла, но я знаю – все мои слова для неё пустой звук. Она уже обещала. Обещала и всё равно покинула меня. Мама рассержено смотрит в ответ и пытается оправдать своё прежнее состояние болезнью. Только это не болезнь, а обычная слабость. Меня воротит от её слов. Не желая больше ничего от неё слышать, вновь прижимаюсь к сестре и всматриваюсь в её лицо, пытаясь ещё раз запомнить все до боли знакомые черты.              – Этот парень твой друг? – спрашивает она.              – Да, можно и так сказать.              Прим на секунду задумывается, потом поднимает на меня глаза.              – Мне так жаль, что вам придётся… противостоять друг другу, – запинается она. – Это так несправедливо.              «Разве сама идея Голодных игр справедлива?» – хочу ответить я, но мне нельзя говорить такое при ней. Вдруг повторит в школе или где-нибудь ещё. Этими словами делу не поможешь, только новых проблем наберёшь.       – Ты такая храбрая, ловкая и умная. Ты ведь попытаешься победить? Пообещай мне очень-очень постараться.              – Клянусь, – говорю я, подбирая слова как можно осторожнее. – У Дистрикта-12 появится новый победитель.              Она стискивает меня в объятиях ещё крепче. Мы снова и снова говорим друг другу, как сильно любим. Мама стоит в стороне. Она тихо плачет, но не решается подойти, словно боится потревожить нас или опять меня разозлить. Время неумолимо идёт к концу, и в дверях появляется миротворец.              – Прости меня, если сможешь, – с дрожью в голосе говорит мама. – Я очень люблю вас с Прим. Я стану сильной ради вас обеих.       В груди собирается тяжёлый, плотный ком. Может, я была к ней слишком строга? Я ведь и сама прошла через подобное, вернувшись в Двенадцатый после войны. Но я была ребёнком. Мне нужна была моя мама, а она отказалась от меня, оставила одну на растерзание внутренним демонам. И не единожды. После смерти отца роль главы семейства на себя взяла я. Охота, еда, Прим. Если бы не Пит и не мои попытки удержать нас на плаву, мы с сестрой оказались бы в приюте. Но расставаться на такой ноте я тоже не хочу. Поэтому пересилив себя, соглашаюсь:       – Я попытаюсь, – протягиваю руки для короткого объятия.              Мама нерешительно тянется в ответ. Прим тут же вклинивается между нами, обхватывая нас обеих. Мы стоим втроём, прижавшись друг к другу, спутанные руками, дыханием, теплом.              – Всё, – резко бросает миротворец.              Его терпение закончилось, и он уже подталкивает маму к выходу. Прим оглядывается на меня до последнего, пока дверь не закрывается за ними с глухим щелчком. Я остаюсь сидеть на бархатном диване, ожидая следующих посетителей.              В дверях появляется Отто Мелларк, отец Пита. Крепкий, широкоплечий мужчина средних лет, с лицом, опалённым жаром печи и годами тяжёлой работы. Он только что попрощался с сыном, и в его взгляде я читаю эту тихую боль от разлуки.              Пекарь смущённо садится на край плюшевого кресла и протягивает мне белый бумажный кулёк с печеньем. Тем самым, которое я из своего упрямства выбросила, пока поезд остановился на дозаправку. От этого воспоминания мне становится стыдно. Я коротко его благодарю. И мы погружаемся в долгое молчание, пока я снова не нарушаю тишину:       – Он вернётся домой, – твёрдо говорю я. – Живым. Для этого я сделаю всё, что в моих силах.              Его голубые глаза смотрят на меня так, будто он не уверен, что расслышал правильно. Я вижу, как в них блестят слёзы. Он не прячет их, не отворачивается. Мягкость, спрятанная в силе. Вот от кого это в Пите. Понятное дело, что не от холодной матери. Он притягивает меня к себе. Обнимает крепко, по-отцовски. Я не сопротивляюсь.              – Ну что ты такое говоришь? – шепчет он, не разрывая объятий.              – Нет, – со всей серьёзностью отвечаю так же тихо. – Я обещаю.              Миротворец входит в комнату, его шаги звучат строго и деловито. Отто медленно отпускает меня. Вытирает лицо ладонью и смотрит на меня в последний раз.              – Твоя семья не будет голодать, – говорит он. – Не сомневайся.              Я верю ему. Прим рассказывала, что пока мы с Питом были на Играх, пекарь тайком оставлял ей свежие булочки, когда покупал у неё сыр и платил больше положенного. Не торговался, когда она приходила за хлебом. И даже учил сбивать цены у продавцов в Котле. Моя семья останется в надёжных руках.              Следующей уверенным шагом заходит Мадж. Дочь мэра не плачет, на губах – ехидная улыбка, но глаза выдают её с головой.              – Вот уж не думала, что вы с Мелларком…              – Спасибо, что не дала мне упасть, – перебиваю я прежде, чем она успевает закончить. Не хочу об этом говорить. Ни с кем.              Мадж хмыкает, подходит ближе и почти сразу заводит речь о золотой броши. Подруга хочет, чтобы я взяла её с собой на Игры. Должно быть, решила, что она и правда пришлась мне по вкусу. Я отказываюсь. Не могу на смотреть на эту птичку – от неё одни беды.              – Ради нашей дружбы, – настойчиво просит она. – Пожалуйста, не снимай её на арене. Хорошо?              Не дожидаясь ответа, Мадж прикалывает брошь к моему платью. Я хочу вернуть сойку обратно, но вспоминаю останки четы Андерси, лежащие в телеге перед их домом. Сдаюсь. Будет хоть что передать семье, когда меня не станет. Она целует меня в щеку и уходит.       Наконец приходит Гейл. Он ничего не говорит – просто резко притягивает меня к себе. Раньше бы я не искала в этом ничего лишнего. Его объятия всегда были чем-то привычным. Безопасным. Мы выживали вместе, и этого было достаточно.              Теперь всё иначе. Внезапно я остро чувствую каждое прикосновение, тепло его груди, силу рук, и от этого становится не по себе. Будто это уже не просто дружба, а я не давала на это согласия. Я пытаюсь отстраниться, но он держит крепко. Через пару секунд Гейл всё-таки чувствует моё напряжение и разрывает объятия.              – И когда вы только успели? – в его голосе сожаление и боль, которую он даже не пытается скрыть.              – Это единственное, что тебя сейчас волнует? – защищаюсь я.              – Я надеялся, что у меня ещё будет время признаться тебе.       – Не надо, Гейл. Ты мне как брат. Поэтому лучше забудь меня – и дело с концом.              Вижу, как он сжимает челюсти, ловит мой взгляд. Так он смотрит, когда теряет добычу, не успев натянуть тетиву. Я отвожу глаза, стараясь не жалеть о своей резкости. Если и придётся, то лучше разбить ему сердце прямо сейчас.       – Ты охотница, Китнисс. Раздобудь лук или сделай сама. Ты стреляешь лучше всех, кого я знаю. Ты умеешь убивать.              Если бы Гейл только знал, насколько точно его слова попадают в цель. На Играх от моих действий умерло, по меньшей мере, четыре трибута. Но есть и другие смерти. Люди, погибшие потом. Восстание, бомбёжки, казни. Члены отделения 451, доверившиеся мне. Каждый раз, когда кто-то кричал «Сойка-пересмешница», где-то умирал человек. Тогда я даже не держала оружие, но это не делает мои руки чище.              – Перебьёшь всех по одному и вернёшься домой, – продолжает он, будто говорит о ловле кроликов.              – И его тоже? – Имя Пита не произношу. Оно и так висит между нами.              – Его семья сможет о себе позаботиться. А Прим, думаешь, сможет?              – Я своим ушам не верю. То есть на тебя я рассчитывать не могу?              – Ты же знаешь, что можешь. Я просто не могу поверить, что ты сдаешься уже сейчас.              Как же это эгоистично. Требую от него, чтобы он защищал мою семью, и при этом не даю ему ничего взамен. Даже права злиться. И не могу пообещать вернуться. Это нечестно. Я это понимаю, но по-другому не умею.              – А кто сказал, что я собираюсь так просто умереть? – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.              Гейл снова тянет меня в объятия. Я чувствую его страх и усталость. Хочу хотя бы на ненадолго унять весь их груз. Перед тем, как отпустить друг друга, прошу его напоследок:              – Не потеряй себя, Гейл.              Я остаюсь в комнате в одна и осознаю, что больше никогда их не увижу: ни маму, ни младшую сестру, ни Гейла. Я думала, что уже почти научилась жить без них. А сегодня даже появилась надежда, что всё пойдет другим путём. Что нас не разлучат снова. Но хорошо хоть так: мне дали возможность попрощаться. После второй Жатвы у меня не было и этого.       В сопровождении миротворцев выхожу на улицу и усаживаюсь в машину. Мы с Питом сидим напротив Эффи и, на удивление, пришедшего в себя Хеймитча. Салон автомобиля так же не разочаровывает. Здесь есть всё: от воды и гигиенических средств до лёгких закусок. Этого я никогда не понимала. Дорога до станции занимает не больше десяти минут.              Мы едем в тишине. Смотрю на лицо напарника – глаза покрасневшие, ресницы слиплись. В прошлый раз я думала, что это его тактика. Казаться напуганным, чтобы профи не увидели в нём угрозы, а потом сыграть на этом. Как круто всё поменялось.              Ловлю себя на мысли, что не знаю, как себя с ним вести. Быть рядом или держать дистанцию? Сближение может усложнить мою задачу. Пожалуй, дружбы будет достаточно.              – Там будут камеры, Пит. Они не должны видеть нашу слабость, – тяну влажную салфетку, чтобы он протёр лицо.              – Как в такой момент ты можешь думать о чём-то ещё? – удивляется он.              – А какой у меня есть выбор? Мы поступим так: на платформе будем стоять уверенно и смотреть на репортёров как на пустое место. Это не они посадили нас на этот поезд, а мы решили показать, что в Дистрикте-12 живут сильные духом люди. Наши семьи должны нами гордиться. Сделаем это вместе? – немного погодя он кивает. – Вот и славно.              Я беру его за руку, пытаясь передать все силы, что у меня ещё остались. Пит крепко сжимает мою ладонь в ответ. Хеймитч с интересом наблюдает за нами, делает какие-то выводы у себя в голове, и с ухмылкой выдаёт:              – Ну что ж, голубки, это будет интересно.              – Мы тебе не парочка несчастных влюблённых! – вырывается у меня.              – А кого это вообще волнует? Детка, вы уже успели привлечь внимание зрителей. Но главное – с этим можно работать. Для пущей убедительности можешь поцеловать своего дружка у поезда.              Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Пит невольно моргает, не ожидав такой прямоты. Во мне поднимается ярость. Хеймитч, как всегда, ведёт себя как заноза в заднице.              – Да пошёл ты!              – Ух, какая дерзкая! – смеётся он совсем не обиженно.              – Где твои манеры? Чтобы я больше не слышала подобных выражений в моём присутствии, – встаёт на защиту приличий Эффи, кусая меня взглядом.       На вокзале уже столпилась съёмочная группа. Операторы и фотографы выстроились плотной стеной, вспышки бьют в глаза. Пит уже не тот, каким был ещё несколько минут назад – вытянулся во весь рост, плечи расправлены, на лице почти смертная скука, будто всё происходящее его давно утомило и не заслуживает внимания. Он всегда умел вовремя надеть маску. Мне это давалось куда сложнее.              Я поворачиваю голову прямо в объектив одной из камер. Представляю, как где-то далеко прямо сейчас на меня смотрит сам президент Сноу, и позволяю всей ненависти и обидам, что грызут меня изнутри, отразиться во взгляде. Пусть видит.       Нас пускают в экспресс. Эффи проводит нас по вагону, рассказывая о невероятной щедрости Капитолия, даровавшем нам такую великую честь доехать до столицы с необычайным комфортом. Я слушаю её вполуха, с раздражением отмечая все знакомые детали в интерьере. Подхожу к окну и утыкаюсь лбом в холодное стекло. Мы несёмся так быстро, что пейзаж снаружи превращается в сплошную размазанную полосу. Неожиданно я ощущаю чьё-то близкое присутствие за моей спиной и резко дёргаюсь.              – Прости, – поспешно говорит Пит, поднимает ладони перед собой и делает шаг назад. – Я не хотел тебя напугать.       – Ничего, – отвечаю я. Мне требуется несколько секунд чтобы отдышаться.       Мой Пит никогда не подходил ко мне сзади, потому что как никто другой знал, какой след оставляет арена. Наверное, я должна радоваться, что в этом времени он ещё не думает о таких вещах, но всё равно что-то неприятное скребёт в груди. Напарник снова привлекает моё внимание:              – В машине ты привела меня в чувства. Спасибо. Рыдающий парень на станции – довольно жалкое зрелище.              – Твоя реакция вполне оправдана.              – Зато ты казалась особенно сосредоточенной. – Пит замечает кулёк в моей руке. – Откуда это у тебя?              – Твой отец заходил попрощаться. Хочешь? – протягиваю ему одно печенье.              – Нет, оставь себе. Вы с сестрой всегда ему нравились, – отвечает он с улыбкой. Но постепенно его лицо становится непроницаемым. – Гейл тоже приходил?              – Теперь это уже неважно.              Мимо нас идёт Хеймитч, тяжело переставляя ноги по полу. Он поднимает металлический купол на стойке бара и с неподдельным интересом изучает содержимое. Внутри сверкают бутылки разного размера и цвета. Он выбирает белый ликёр и направляется к выходу.              – Снова будешь напиваться? – язвительно бросаю я.              Ментор оборачивается, слегка удивлённый, и отвечает с привычным сарказмом:              – А что мне остаётся делать? Мои рабочие советы ты пропускаешь мимо ушей. Если тоже хочешь обмыть вашу неминуемую гибель, можешь присоединяться.              Я толкаю его в грудь. Хеймитч отскакивает назад от неожиданности. Пит кладёт мне руку на плечо в попытке успокоить.              – Оставь это, Китнисс. Пусть пьёт.              – Золотые слова, парень. Надо признать, ты мне сразу понравился, – отмечает ментор и поднимает бутылку в прощальном жесте. – Ну всё, бывайте.       Хеймитч покидает вагон, а я думаю о том, что нужно было принять его предложение. Алкоголь помог бы на время притупить боль, залечить душевные раны. Но передо мной появилась редкая возможность побыть наедине с собой и дать волю чувствам. Я врываюсь в своё купе и зарываюсь огромный шкаф, набитый одеждой. Здесь, среди пёстрых платьев и мягких свитеров я предаюсь жалости к себе. Пытаюсь выдавить слёзы, но без толку.              Как я тут оказалась? Я лежала в объятиях Пита и засыпала. Потом мне стало нечем дышать. И это странное ощущение рук на моей шее. Это сделал Пит? Нет, он не мог мне навредить. Доктор Аврелий хорошо с ним поработал. Уже на голосовании о проведении очередных Голодных игр для детей Капитолия он смотрел на меня, как прежде. В его взгляде не было вражды. В Двенадцатом он всегда был рядом и ни разу не набрасывался на меня. Только дрожь в руках выдавала его приступы.              Через какое-то время слышу стук в дверь. Кто-то заходит в купе и, не обнаружив никого, уходит. Так повторяется несколько раз. Но я ещё не готова предстать перед миром. Снова и снова прокручиваю события вчерашней ночи у себя в голове и не нахожу ничего, за что могу зацепиться.              Дверь шкафа открывается. Передо мной стоит взволнованный Пит.              – Она здесь! – кричит он и уже тише с кривой улыбкой добавляет: – Ты хорошо прячешься. Мы весь поезд обыскали. Пойдём, ужин стынет.              Мы возвращаемся в столовую, где нас в гордом одиночестве ждёт Эффи. Хеймитч, наверное, напился до отключки. Пит интересуется моим состоянием. Своё поведение я кое-как оправдываю особой любовью к замкнутым пространствам, но по его взгляду вижу, как плохо мне далась эта ложь.              На столе всё сверкает фарфором и серебром. Наши глаза бегают по каждой тарелке: жаренное мясо с золотистой корочкой, тушёные овощи и десерты. Но я начинаю по-своему: беру кружку горячего шоколада и печенье, что передал пекарь. Первый кусочек тает во рту. От вкуса ванили с ноткой миндаля грудь наполняется блаженством. Я снова предлагаю одно Питу, но он отказывается.              Тем временем, нам приносят новые блюда одно за другим: сочные отбивные, запечённая рыба, картофельное пюре и густые супы. Мне нужно успеть набрать вес до начала Игр, поэтому наедаюсь до отвала, стараясь удержать всю еду в себе. Эффи никак не может нарадоваться нашему поведению за столом. Мы с напарником переглядываемся и под возмущённый визг Эффи вытираем рты скатертью.       По телевизору уже начался обзор Жатвы. На экране появляется Диадема, девушка-доброволец из Дистрикта-1. Одна из моих первых жертв. Конечно, в её смерти больше замешаны осы-убийцы, но легче от этого не становится. Затем Марвел, намеренно убитый мною трибут, тоже вызывается сам. Как и Мирта с Катоном из Второго. Раньше я смотрела на них со страхом, а теперь вижу лишь затравленных пропагандой детей.               На время добровольцы заканчиваются, и меня пугает, что я угадываю всех, кого вызывают. Если бы я делала ставки, то сколотила целое состояние. Но с каждым именем во мне что-то умирает. Мне снова придется встретиться с ними на арене. Ведущие переходят к Дистрикту-11. Рута. Её потерянный взгляд на сцене становится отрезвляющей пощёчиной.              В голове пролетает её образ: она лежит на земле, по шею накрытая сеткой, с копьём в животе. Тело украшают цветы, которые я укладывала в попытке вернуть её образу «жизнь», которой лишили её Игры. Цветы повсюду: на лице, в волосах, в руках и поверх формы. Я помню, как их лепестками хотела спрятать кровь, но не смогла спрятать смерть.              Не спасла. И снова не спасу.              – Опять началось? – с тревогой спрашивает Пит. Он сидит передо мной и держит мои дрожащие руки в своих, пытаясь передать хоть каплю спокойствия.              Что значит «опять»?              Точно, он же видел меня на Жатве. Пытаюсь привести своё дыхание в порядок. Вдох – выдох. Мне нельзя показываться ему в таком состоянии. Пусть лучше беспокоится только о себе.              – Я понимаю тебя, – сочувствующе говорит Эффи. – Сегодня был очень тяжелый день для всех. Представлять свой дистрикт – большая ответственность. Но уверяю тебя, вы были великолепны. Давай представим, что каждая твоя тревога – это маленький леденец. И знаешь что? Мы их можем съесть прямо сейчас! – она кладёт в мою ладонь небольшой зелёный шарик.              Мои брови ползут вверх, а нижняя челюсть буквально падает от её слов. Но моя реакция её никак не смущает.              – Дорогая, жизнь похожа на огромную коробку с леденцами, – продолжает она. – Иногда кислое, иногда сладкое. Но мы можем выбирать, какие есть первыми. И сохранять позитивный настрой!              – Спасибо, Эффи, – сдержано благодарю я.       Встаю и возвращаюсь в своё купе, чтобы принять душ. Тёплая вода ласкает тело, растворяя накопившееся напряжение. Но жалость к себе не уходит. Её не смоешь. Я думаю о доме, о предстоящих Играх, о несправедливости, по вине которой я снова оказалась в этом времени. Сколько бы ни текла вода, внутри остаётся всё то же тяжелое чувство. Я начинаю торговаться с судьбой.              А вдруг всё-таки это сон? Может, когда я лягу спать, то проснусь в объятиях моего Пита – пережившего всё это вместе со мной. Того, кто знает мои страхи и держит так, будто мир больше не может нас разлучить.              Выхожу в комнату и переодеваюсь в пижаму. Поезд останавливается на платформе для дозаправки. Подхожу к окну и нахожу снаружи знакомый участок земли, поросший одуванчиками. Маленькие жёлтые пятна среди темноты. Я смотрю на них и не могу отвести взгляд.              Прим жива. Цинна и Финник – тоже. Пит не подвергался пыткам Сноу. А Гейл не потерял человечность. Надежда что-то изменить вспыхивает во мне ярким пламенем. Если завтра ничего не поменяется, если я проснусь и останусь здесь, то перестану жалеть себя и начну действовать.              Я ложусь в постель. Переворачиваюсь на один бок, потом на другой. Подушка слишком мягкая, а простыни – гладкие. Сон не приходит. Я отвыкла спать одна, без ровного дыхания Пита рядом. Пустота в кровати ощутимее любой тревоги. Выхожу в коридор и прошу сопровождающего принести снотворное.              По дороге обратно встречаю Пита. Края рукавов его рубашки мокрые. Волосы влажные, белокурые пряди прилипли к вискам. Он подходит ближе. Его взгляд изучающе скользит по моему лицу.              – Ты как? – интересуется он.              Я пожимаю плечами.              – Нормально. Не бери в голову.              Пит с недоверием смотрит на небольшой флакон в моих руках. Прозрачное стекло блестит в свете коридорных ламп.              – Для крепкого сна, – отвечаю на незаданный вопрос. – Ты тоже иди ложись. Завтра важный-преважный день! – добавляю я, старательно копируя интонацию Эффи.              Пит тихо смеётся, а потом поднимает глаза и смотрит так, будто видит меня насквозь. От этого взгляда мне становится не по себе. Я поворачиваюсь к двери в своё купе.              – Китнисс, подожди, – мягко говорит он. – Почему мне кажется, будто ты знала, что назовут моё имя? Ты всю Жатву так пристально смотрела на меня.              – Мы ведь планировали прогуляться вечером по городу, – быстро подбираю слова на ходу. – Не хотелось, чтобы эта встреча произошла… так.              – М-да. Неудачно вышло, – невесело усмехается Пит.              – В последнее время нельзя слишком полагаться на удачу.              Хотелось бы мне сказать ему правду. Но с какой вероятностью он не решит, что я просто сошла с ума и несу полную чушь? Наши взгляды сталкиваются. Прежде чем он успевает задать ещё один вопрос, на который я не смогу дать честный ответ, коротко киваю.              – Доброй ночи, Пит.              Сидя в постели долго смотрю на прозрачный бутылёк в ладони. Пару капель должно быть достаточно. Не хочу провалиться в глубокий сон. Или хочу проснуться побыстрее и проверить, не вернусь ли обратно в прошлую жизнь. Запиваю снотворное глотком воды, тушу свет и ложусь.              Во сне меня преследуют волки-переродки с лицами погибших трибутов. Их клыки впиваются в кожу и тянут в разные стороны. Рвут на части, пока от меня почти ничего не остаётся. Под осуждающим взглядом Руты я прошу пощады, но помощь не приходит.       Я просыпаюсь с истошным криком. Сажусь в кровати, хватая ртом воздух. Оглядываюсь кругом и понимаю: я всё ещё здесь. В купе тихо. Поезд мерно качается, не сбавляя скорость. За окном – ранее утро. Первые лучи солнца нежно ложатся на край постели, освещая сбившиеся простыни.       Я выполняю данное себе обещание. Просто принимаю новую реальность. Прежняя слабость уступает место твёрдой решимости. Я знаю арену, знаю своих противников. Я опытнее их всех вместе взятых – покажите мне хотя бы одного человека, отобранного на трёх Жатвах. Цель поставлена. Условия ясны. Значит, пора действовать. И в этом мне поможет Хеймитч.