Тени минувших дней

             Для начала привожу себя в порядок. Тщательно умываюсь в надежде спрятать усталость и следы ночных кошмаров. Поправляю выбившиеся из косы пряди, затягиваю её плотнее. Отражение в зеркале подсказывает, что всё не так уж и плохо. Сегодня я никому не позволю увидеть, какой была вчера. Я больше не имею права на отчаяние.       На полу лежит мамино голубое платье. Оно ещё чистое, только немного мятое. Осторожно поднимаю его, разглаживаю ладонями складки. Я могу переодеться во что-то другое – шкаф полон самой разной одежды, – но снова надеваю его. На секунду закрываю глаза и позволяю себе представить, что его нежная ткань – это мамины объятия. Мне нужна эта иллюзия. Нужна её поддержка, даже если она существует только у меня в голове. Обвожу пальцами золотую брошь с сойкой. «На этот раз ты не доставишь мне проблем» – думаю я.              Отправляюсь на поиски Хеймитча. Я хочу поговорить с ним наедине. Знаю, что он пошлёт меня куда подальше в такую рань, поэтому открываю дверь в его купе без стука. И сразу жалею об этом.              Запах тяжёлого перегара бьёт в нос, густая вонь оседает на языке. К горлу подступает тошнота, и я задерживаю дыхание, чтобы не дать слабину. В купе пусто, но повсюду разгром: постельное бельё сорвано и скомкано, кресло опрокинуто, словно здесь кто-то дрался с невидимым противником. На полу засохшие пятна рвоты. Под подошвой хрустят осколки стекла. Значит, он ещё и бутылку разбил. Представляю, с каким восторгом капитолийцы будут приводить это место в порядок. Я неуверенно двигаюсь к ванной комнате. Боюсь увидеть в ней то, к чему не буду готова. Но там его тоже нет.              В конце концов нахожу Хеймитча в вагоне‑ресторане. Он сидит за столом, уткнувшись лбом в деревянную поверхность. Стул под ним перекошен, но он не падает – держится на каком-то упрямом равновесии. Одна рука лежит перед головой, пальцы расслаблены, почти касаются бутылки с белым ликёром. Вторая безвольно свисает вниз. На нём только кое‑как запахнутый халат. Хеймитч спит. Я наклоняюсь ближе и с удивлением понимаю: перегаром не пахнет. Неужели Питу снова пришлось его отмывать?              Я кладу ладонь ему на плечо и слегка трясу.              – Доброе утро, Хеймитч.              Ноль реакции. Повторяю ещё раз. Сопение становится только громче, и меня это злит. Я хватаю металлический купол от бара и со всей силы бью вилкой по его внутренней стороне прямо у уха ментора.              – ХЕЙМИТЧ, ВСТАВАЙ!              Он дёргается так резко, что стул скрипит по полу. Его правая рука рефлекторно ныряет в рукав халата раньше, чем я успеваю моргнуть. Нож выскакивает ему в ладонь, лезвие направлено вперёд на уровне моего живота. Перехватываю его запястье обеими руками и выворачиваю кисть вниз. Нож почти выпадает, но Хеймитч цепляется пальцами. Я прижимаю его руку к столу и бью запястье о деревянный край. Его пальцы разжимаются, нож падает. Тут же подхватываю его и отхожу.              Как он пронёс его в поезд? Нас ведь проверяли на наличие оружия.              – Ты в своём уме?! – орёт Хеймитч. – Я же спал!       – У меня мало времени. – Я сажусь напротив, не выпуская лезвие из рук. – Через несколько часов мы будем в Капитолии.              – Что тебе от меня нужно? – бурчит он, морщась.              – Скоро проснётся Пит, и ты будешь давать ему советы по выживанию на арене.              – Да с какой стати после такого пробуждения я тебе что-то должен? – Хеймитч тянется к бутылке, но я реагирую раньше и бью ножом в стол. Сталь входит в дерево с глухим треском, едва не задев его пальцы. Он ошарашено переводит взгляд на меня. – Ты совсем с катушек слетела?!              Я выдёргиваю нож и подхожу ближе. Прижимаю лезвие к его горлу. Холод металла касается кожи, и я чувствую, как он сглатывает.              – Нравится тебе это или нет – ты будешь помогать.              Двери вагона распахиваются. Я в последний момент успеваю спрятать нож за спиной. В столовую врывается Эффи в одном халате. На ней ни макияжа, ни парика.              – Что вы тут устроили?!              Я натягиваю самую обворожительную улыбку, на которую только способна.              – Эффи, тебе так идёт твой натуральный цвет волос.              – Спасибо, – смущается она, поправляя светлые локоны. – Прошу вас больше так не шуметь.              Двери за ней закрываются. Хеймитч медленно откидывается назад, потирая горло, и бормочет ей вслед:              – Давай, принцесса, отоспись за нас всех.              Я сажусь за стол, заказываю горячий шоколад и булочки. Капитолиец подаёт еду с безупречной вежливостью, без намёка на то, что несколько минут назад здесь стоял такой грохот, что казалось, поезд сорвётся с рельсов. Почему никто из них не обратил внимание на наши крики? Наверное, им нет никакого дела до дикарей из нищего дистрикта. Будто проще позволить нам перегрызть друг другу глотки, чем возиться с нами.              Беру булочку, разламываю её пальцами и макаю в тёмную вязкую жидкость. Шоколад стекает по корочке и капает обратно в чашку. Позволяю себе насладиться его приторной сладостью. Да, этот день уже становится лучше.              Хеймитч молча наблюдает, как я ем. Его рука почти незаметно тянется к ножу, который я оставила рядом с тарелкой. Накрываю лезвие ладонью раньше, чем он успевает его коснуться.              – Не хочешь вернуть мою вещицу? – интересуется ментор.              – Обойдёшься. Ты всё равно не в состоянии ею пользоваться.              Он тяжело вздыхает.              – Ты сказала, что помощь нужна только твоему дружку. Это глупая самонадеянность или тут нечто большее, чем просто беспокойство за жизнь земляка?              – Не задавай лишних вопросов, Хеймитч. – Перехватываю рукоять ножа между пальцами, позволяя ему скользить по ладони. Лезвие описывает короткую дугу в воздухе, останавливается у запястья и снова прячется в кулак. Ментор не сводит глаз от моей руки. Ловлю его взгляд и напоминаю: – Твоя работа – вернуть одного из нас домой живым.              – Чтобы её выполнить, мне нужно больше информации. Надо как-то представить вас публике. Должна быть какая-нибудь запоминающаяся история, о которой невозможно молчать.              – Одноклассники, встретившиеся на сцене у Дома правосудия в день Жатвы. Вот тебе история!              Клинок делает оборот между пальцами и остриём с тяжёлым скрежетом врезается в столешницу. Чашка подскакивает, по поверхности шоколада пробегает дрожь. Я возвращаю нож в руку.              – Это скучно, – раздражённо тянет Хеймитч, сдвигая брови. – Почти все трибуты нашего небольшого дистрикта были знакомы по школе. Но никто из них не кидался друг к другу в объятия. Не хочешь объяснить?              – Это было лишнее!              Без предупреждения пускаю лезвие в паре сантиметров от его уха, едва не задев сальные волосы. Сталь врезается в стену между двумя панелями. Хеймитч отшатывается назад, хватаясь за голову.              – Вот стерва! – его крик полон ужаса и удивления. – Угомони, наконец, свою истеричку!              – Отличный бросок, – слышится за спиной. Пит стоит у дверей вагона, как вкопанный, и не отрывает взгляда от ножа, торчащего в стене.       – Ты вовремя. Наш ментор как раз собирался давать советы.              – Ваш ментор как раз собирался опохмелиться, – ворчит Хеймитч и делает повторную попытку добраться до бутылки. Я перехватываю её раньше и швыряю на пол. Стекло разлетается, и алкоголь растекается по проходу белым пятном. – Это была последняя капля!              Он перегибается через стол, хватает меня за рукав и дёргает на себя. Я упираюсь ладонью ему в грудь. Пит перехватывает руку ментора у локтя, резко уводит её в сторону, выворачивая сустав. Прижимает его к столу, наваливаясь всем весом.              – Только посмей её тронуть.              Хеймитч шипит от боли и пытается вырваться из крепкой хватки Пита. Пока они сцепились между собой, подхожу к стене и вытаскиваю нож из панели.              – Хорошо-хорошо! Я понял, – хрипит ментор. – Вы, голубки, друг друга стоите.              Пит его отпускает. Хеймитч проводит ладонью по растрёпанным волосам.              – Предлагаю сделку: вы не мешаете мне пить, а я остаюсь достаточно трезвым, чтобы вам помогать. При условии, что вы будете выполнять всё, что я вам скажу.              – Идёт, – соглашается напарник.              В проёме появляется Эффи. На ней ядовито-зелёного цвета платье с острыми складками, торчащими в стороны, и высокий сиреневый парик. Она окидывает взглядом мокрый пол, разбитую бутылку, Хеймитча в перекошенном халате и нас с Питом.              – Почему я слышу вас даже в своём купе? – цедит она звенящим от возмущения голосом. – Вы ведёте себя как стая невоспитанных гиен!              – Дорогая, проведи с ними профилактическую беседу. А то эта сладкая парочка меня скоро до могилы доведёт, – жалуется ментор и с улыбкой победителя выходит из столовой.              Эффи устраивает нам сцену на целых пятнадцать минут. Она ходит из угла в угол, размахивая руками. Требует, чтобы мы взяли себя в руки и проявили хоть каплю уважения к Капитолию, который дал нам комфортные условия для подготовки к смерти Играм. Мы – лицо нашего дистрикта и обязаны вести себя достойно. Но её писклявый капитолийский акцент доводит нас с Питом почти до истерики. Мы чуть ли не падаем в кресла, сдерживая смех, пока Эффи, не замечая того, продолжает своё театральное осуждение. Вскоре ей это надоедает, и она, прихватив кофе, покидает вагон.              Нам подают завтрак. На подносе стоят тарелки с пышным омлетом, хрустящими тостами, блинчиками с мёдом и ягодами. В изящном кувшине апельсиновый сок, в стаканах – чай и горячий шоколад. Прозрачная ваза набита множеством фруктов.              Пит сидит рядом. Я старательно пытаюсь сосредоточиться на еде, но мой взгляд постоянно ускользает к его левой ноге. Как странно: я быстро привыкла к отсутствию ожогов на его теле, но не к обычной ноге вместо протеза. Напарник прочищает горло. Я слегка смещаюсь на стуле, чувствуя, что он поймал меня на слишком откровенном разглядывании.              – Красивая брошь, – замечает Пит. – Разве она не принадлежит Мадж Андерси?              – Она решила, что эта побрякушка будет хорошо смотреться на моём трупе.              – Зря ты так. Моя мать уверена, что у нашего дистрикта в этом году появится победительница.       – Плевать, что там думает эта ведьма. Прости, – быстро спохватившись, добавляю я. – Просто она не имела права говорить такое своему ребёнку.              – Ничего. Я привык.              В столовую возвращается Хеймитч. На нём тёмный костюм и свежая рубашка. Влажные волосы зачёсаны назад. Он присаживается напротив, и я с удивлением замечаю, что от него даже пахнем мылом. Поистине редкое зрелище. На секунду мне кажется, что ментор действительно начнёт есть, но моя радость не длится долго. Вместо этого он берёт стеклянный сосуд и наливает янтарную жидкость в стакан.              – Завтрак победителей, – бросает он и делает глоток.              Мы с Питом почти одновременно устало вздыхаем. Но Хеймитч прав: многие выжившие после арены предпочитают алкогольную диету. Я поворачиваюсь к напарнику.              – Ты мне доверяешь?              Его взгляд скользит по трещинам от лезвия на красном дереве. По вмятине в панели от ножа, который я метнула, чтобы заткнуть наставника. И Пит без колебаний отвечает:              – Абсолютно.              – Я предлагаю заключить союз.              – Ты сейчас серьёзно?              – А почему нет? В мои планы не входит твоя смерть. И вместе мы продержимся куда дольше.              – Я согласен.              Мы пожимаем руки. Хеймитч наблюдает за нами поверх стакана с той самой кривой ухмылкой, будто только этого и ждал, и указывает на середину вагона.              – Ладно, неразлучники, встаньте передо мной.       Мы послушно выходим вперёд. Ментор обходит нас кругом, как покупатель на рынке. Разглядывает с ног до головы, сжимает наши плечи, проверяет плотность мышц, изучает лица и оценивающе хмыкает. Снова садится за стол, делает глоток и заключает:       – Ну, вроде, не всё так безнадёжно. – Переводит взгляд на меня и поднимает ладони перед лицом. – Это я не о тебе, крошка. Ты великолепна.              Я закатываю глаза и скрещиваю руки на груди.              – Пит сильный. Я видела, как он на рынке бросает огромные мешки с мукой. А на прошлогодних школьных соревнованиях по борьбе занял второе место, уступив только старшему брату. Думаю, если он раздобудет оружие, то сможет сражаться не хуже профи.              – Откуда ты?..– хмурит брови Пит. – Неважно. Вряд ли мне это поможет.              – Нельзя себя недооценивать. Если дела обстоят так, как сказала Китнисс, то у тебя есть шансы. – Хеймитч поворачивается ко мне. – А ты, детка? С ножом управляться умеешь – это я уже понял.              – Стреляю из лука и бегаю быстро, – отвечаю я коротко. Мне незачем перед ним себя расхваливать, а то ещё решит сделать ставку на меня.              – Это мягко сказано, – вмешивается Пит. – Мой отец покупает у неё белок. Её стрелы всегда попадают им точно в глаз.              – Очень неплохо. К этому мы ещё вернёмся, – говорит Хеймитч и подливает себе новую порцию виски.              – Когда? – негодую я. – Сегодня Церемония открытия, затем два дня тренировок, индивидуальные показы, подготовка к интервью и шоу с Цезарем. У нас шесть дней, включая этот. Советы, Хеймитч!              – У меня от тебя голова раскалывается, – бурчит он. – Раз такая умная, может, сама что-нибудь предложишь?              – Береги ноги, – обращаюсь я к Питу.              – Откуда такая озабоченность моими ногами? – вскидывает брови он.              – Нет, парень, она права. Травмы нижних конечностей резко снижают шансы, – встаёт на мою защиту ментор.              Пит садится за стол рядом с ним, а я жду продолжения разговора. На какое-то время мы погружаемся в неловкую тишину. Хеймитч смотрит на меня так, будто получает удовольствие от того, что тянет время. Начинается глупая игра в гляделки. Я не отвожу взгляда, но чувствую, как внутри закипает ярость. Что за детский сад? Он вдвое старше нас. И вместо того, чтобы выполнять свою работу, он наслаждается тем, что выводит меня из себя.       – Мне надоело с тобой нянчиться, – говорю я Хеймитчу и беру в руки нож. – Следующий бросок будет промеж глаз.              – Ну хорошо. Вот пара советов для будущих мёртвых, – сдаётся он. – Во-первых, если хотите прожить дольше тридцати секунд, то после удара в гонг неситесь ко всем чертям подальше оттуда. Рог изобилия – это мясорубка. И угадайте, кто в ней мясо.               С клинком в руках опускаюсь на диван и вытягиваю ноги. Ищу, чем себя занять, прокручивая лезвие между пальцами. Я и так всё прекрасно знаю. Помощь ментора нужна только Питу.              – Во-вторых, неситесь подальше от Рога! – повышает голос Хеймитч.              Я подкидываю нож невысоко вверх и ловлю, не глядя. Повторяю ещё раз. Лезвие описывает дугу и возвращается обратно.              – В-третьих, … – Наставник грубо вырывает нож из моей ладони. – Ты будешь меня слушать? Сама ведь просила сыпать советами.              – Да поняла я: бежать от Рога. Что дальше?              – Искать источник пресной воды. Сверхтехнологичной водоочистительной системой я вас не обеспечу, но если переживёте бойню, йод для вас достать смогу. На данном этапе всё ясно?              Мы с Питом покорно киваем.              Хеймитч говорит о выборе места для ночлега, о простых укрытиях. Всё зависит от вида арены. Главное – не дать себя обнаружить. Под его тяжёлым взглядом мы торжественно клянёмся, что будем дрожать от холода и покрываться инеем, но ни в коем случае не разведём огонь ночью. Когда речь заходит о пище, мне приходится признаться, что я умею ставить силки. Но ментор сразу предупреждает: все растения и мясо дичи могут оказаться ядовитыми – как на его Играх. В таком случае придётся рассчитывать только на спонсоров. Жаль, я не могу рассказать, что нас ждёт. Это избавило бы от половины этих разговоров.       – Как нам завоевать спонсоров? – интересуется Пит.              – Это отличный вопрос, парень. Вам нужно нравиться. Это я говорю о тебе, крошка, – указывает на меня ментор и снова обращается к Питу: – Не смотря на все протесты твоей подружки, на публике вы будете всегда держаться вместе. От вас уже этого ждут. Беритесь за руки, обнимайтесь, смейтесь, – он ловит мой недовольный взгляд и закатывает глаза, – делайте вид, что смеётесь. Мне вообще начхать. Вы пообещали делать всё, что я скажу.       Внезапно свет гаснет, и весь поезд погружается в темноту. Только тонкая полоска аварийного освещения дрожит под потолком. Мы въехали в туннель сквозь горы. Воздуха становится меньше. Создаётся ощущение, будто нас заживо замуровали в земле. В памяти всплывают дни в бункере при атаке на Тринадцатый. Я вжимаюсь в диван и обнимаю себя руками. Поезд мчится, но тоннель не заканчивается. Ни просвета, ни намёка на выход.              На своём плече чувствую тёплую ладонь Пита. Удивляет его поддержка и полное доверие, ведь он ещё совсем меня не знает. Для него я просто напарница по Жатве, когда он для меня – целая прожитая жизнь.              Наконец поезд начинает сбавлять скорость. Вагон заливает спасительный свет. Нас встречает Капитолий – самый величественный город Панема. Мы с Питом подходим к окну и наблюдаем высокие здания с огромными стеклянными фасадами, отражающими солнце. Между ними – аккуратные площади и фонтаны, сверкающие даже издалека. По широким проспектам разъезжают шикарные машины. Неосознанно сравниваю увиденное с тем, в каком состоянии была столица после войны. По большому счёту, она почти никак не изменилась.              Хеймитч кладёт руки нам на спины, вырывая меня из приступа меланхолии.       – По прибытии вас передадут стилистам. Приятного в их работе будет мало. В любом случае не сопротивляйтесь. Никто не любит неженок.       За окном появляются первые люди в ярких несуразных нарядах. Они узнают поезд и с интересом рассматривают нас – будущих трупов на кровавой арене. Интересно, на кого они уже поставили свои деньги? Наверняка, на Цепа или Катона. Я откидываю руку ментора и спешу удалиться вглубь вагона. Пит остаётся у окна, улыбается и машет зевакам в приветственном жесте. Он выбрал старую тактику. И мне нравится эта его предсказуемость.       – Брала бы пример с парня, – советует Хеймитч.              – Ещё чего. Ответственным за зрительские симпатии будет Пит.              – А ты? – усмехается напарник.              – За выживание.              Едва поезд успевает остановиться, как перрон наполняют репортёры. Их камеры щёлкают без перерыва, словно стая насекомых. Я чувствую, что меня снова выставили на витрину. Стараюсь держаться чуть поодаль, почти прячусь за спинами сопровождающих. Хеймитч будет мною недоволен, но притворяться, что мне это хотя бы на каплю интересно, – нет ни сил, ни желания.              В то же время Пит даёт людям то, что они хотят увидеть – обаятельного парня из Двенадцатого. Камеры мгновенно разворачиваются к нему. Толпа оживает, кто-то выкрикивает его имя. А он словно впитывает их восторг и возвращает его обратно, удваивая. Пит ещё не знает, насколько важны эти секунды. Насколько спонсоры любят тех, кто умеет нравиться. Но инстинкт у него работает безупречно. Где-то глубоко внутри я понимаю: он уже сейчас учится управлять этой толпой.              В Центре преображения пахнет терпкими духами, лаком и чем-то стерильно-чистым. Нас ожидают помощники стилистов для подготовки к Церемонии открытия. Первой на меня бросается Вения, женщина с волосами цвета морской волны и золотистыми татуировками над бровями. Флавий поправляет оранжевые локоны и драматично прижимает ладони к щекам. Октавия, полная дама с кожей бледно-зелёного цвета, сияет так, будто перед ней лучший проект сезона. Я ловлю себя на том, что искренне улыбаюсь. Приятно видеть их необременёнными тяготами войны.       – Мы сделаем из тебя чудо! – восторженно объявляет Флавий.       – Я согласна на всё, только оставьте мне это платье с брошью, – говорю я.       – Конечно, дорогая! Мы передадим его твоему стилисту, – отвечает Вения.       Меня усаживают в кресло и раздевают. В столице люди по-своему относятся чужой наготе, для них это привычное дело. Начинается моя трёхчасовая пытка. Сначала ванна. Кожу натирают до покраснения. Потом удаление волос – самая неприятная часть. Я цепляюсь пальцами в подлокотники кресла. Вения что-то щебечет об идеальной текстуре кожи. Октавия извиняется каждый раз, когда мне больно. А Флавий уже обсуждает цвет лака для ногтей. Когда они заканчивают, я почти не узнаю себя. Человеческий вид, как они говорят.              – Видишь? Совсем другое дело! Пора звать Цинну, – сообщает Октавия.       Цинна.       Я снова попадаю в комнату подготовки трибутов перед второй ареной, где его избили на моих глазах. Помню, как он пытался удержаться на ногах. Помню свою собственную беспомощность. Пытаюсь отогнать эти мысли. Смотрю на своё отражение в зеркале и пытаюсь подготовиться к этой встрече. Троица выходит из комнаты, а я остаюсь сидеть на кушетке, подавляя желание набросить накидку.              В дверях появляется Цинна. Я едва сдерживаюсь, чтобы не кинуться к нему в объятия. С нашей последней встречи он ничем не изменился. Тёмная кожа, коротко подстриженные каштановые волосы и зелёные глаза. По меркам Капитолия он одет до неприличия сдержанно. Никаких перьев, блёсток и безумных причёсок. На нём чёрная рубашка и брюки, вокруг глаз – его фирменная золотистая подводка.              – Я так рада тебя видеть!              – Привет, Китнисс. Никогда бы не подумал, что девушке из дистрикта может прийтись по душе моё общество. Итак, приступим.              Стилист неспешно обходит меня, не прикасаясь. Его сосредоточенный взгляд методично изучает каждый сантиметр моего обнажённого тела, пока пальцы скользят в воздухе, останавливаясь у моей косы. Я говорю, что её заплетала мама.              – Прекрасная работа. У твоей мамы умные руки. Видно, что она плела её с любовью, – отмечает Цинна. – Тебе очень дорого то голубое платье, верно?              – Оно мамино. Если так можно сделать… я бы хотела, чтобы меня вернули домой в нём.              – Откуда такие мысли? Нельзя себя так настраивать. Но если ты так просишь, я попробую что-нибудь придумать.       Стилист предлагает мне одеться, и мы переходим в соседнее помещение. Окна в пол открывают вид на город: разноцветные башни, изогнутые мосты, сады на крышах зданий. Голые стены и светлый пол отражает небо. В комнате стоят два красных дивана с белым низким столиком посередине. Я присаживаюсь за один из них. Цинна нажимает на кнопку сбоку стола, и на нём появляется еда: нежнейшая тушёная говядина в кремовом соусе, гарнир из овощей и лёгкий мусс с ягодами, которые выглядят так, будто их только что сорвали с куста. Он дожидается пока я поем и начинает обсуждение моего образа на этот вечер.              – Это мой первый год в качестве стилиста на Голодных играх. Моя коллега Порция работает с Питом. Вместе мы хотим привнести кое-что новое в подачу вашего дистрикта. У нас есть несколько идей. Чтобы определиться, скажи мне кое-что: вы пара?       – Почему ты так думаешь?              – Хорошо, что сначала спросил. Тебе, наверное, неизвестно, но весь Капитолий только об этом и говорит.              Меня пробирает истерический смех. Вот это ирония. Я сама своей выходкой на Жатве продала им идею о несчастных влюблённых. Ладно Хеймитч – он всегда был себе на уме и придумывал для нас дурацкие прозвища. Но теперь мне становятся понятны косые взгляды Октавии, усмешки Флавия и придыхания Вении.              – Нет, Цинна. Не в этой жизни, – говорю я в попытке вернуть самообладание.              – Это только к лучшему. Надеюсь, ты не боишься огня, Китнисс?              О нет. Мне уже сполна хватило этого огня.              – Может, лучше мы будем изображать шахтёров? – торгуюсь я. Цинна машет головой. – Я готова обмазаться угольной пылью, что угодно – только не это.              – Не бойся, он будет ненастоящим. Наша задача сделать своих трибутов незабываемыми.       – Забыть такое невозможно.       Мои жалкие попытки отговорить его от этой идеи не венчаются успехом. И спустя несколько часов я облачена в платье графитового цвета, почти чёрного, но с мягким бархатным отливом. Оно струится за спиной тёмным шлейфом, касаясь пола, но спереди обрывается на уровне колен. От груди вниз по ткани спускается тонкая вышивка медной нитью, напоминая трещины в углях. Цинна подожжёт её перед нашим выездом на колесницах. На ногах высокие кожаные ботинки в цвет платья. Кожа усыпана сияющими блёстками, будто на ней осели искры пламени. На лице минимум косметики. А волосы заплетены в сложную косу.              Не знаю, почему выбор Цинны пал в пользу этого наряда. В прошлый раз он одел меня в чёрное трико с разноцветными лентами. В нынешнем образе я выгляжу более уязвимой, но в то же время бойкой. Может, он увидел во мне это? Цинна никогда не делает ничего случайно.       – Как настрой, Огненная Китнисс? – интересуется он.              – Не уверена, что получу хоть какое-то удовольствие от участия в этом мракобесии.              – Понимаю, но тебе необязательно его получать. Просто включи холодный расчёт. Дай людям то, что они хотят увидеть, и они полюбят тебя.       – Мне не нужна их любовь.       – Но нужна их поддержка.       Любовь публики – самая опасная вещь, с которой я когда-либо сталкивалась. Когда толпа кричит твоё имя, когда повсюду снова и снова мелькает твоё лицо, легко поверить, что это сила. Но эта любовь никогда не принадлежит тебе. Она принадлежит тому образу, который придумали люди. А я прекрасно знаю, чем заканчивается это обожание.       Сначала им понадобилась влюблённая девушка с огненными платьями. Потом – непокорная искра, символ. Каждый раз они любили по-разному. И каждый раз – не меня. А когда образ исчерпал себя, когда я стала неудобной, они отвернулись и забыли обо мне.              Но Цинна прав. Без восторга нет спонсоров. А без спонсоров нет шансов пережить ещё одну ночь на арене. Если их восхищение – это валюта, то их слёзы – инвестиции. Я могу презирать их любовь, могу бояться её. Но если я хочу подарить Питу возможность вернуться домой живым, то должна сделать всё, что от меня потребуется.       Скоро начнётся Церемония открытия Голодных игр. Мне нужен воздух. Не дожидаясь напарника и наших стилистов, спускаюсь в лифте на первый этаж. Он представляет собой огромную конюшню с высокими сводами. Свет льётся сквозь широкие проёмы, падая полосами на стойла. Другие трибуты уже на месте, и каждый их костюм буквально кричит о своём дистрикте. Я стараюсь не смотреть на соперников, шагая в сторону нашей колесницы. И вдруг замираю.       Прямо передо мной – Финник Одэйр собственной персоной. Золотистая кожа, чуть растрёпанные бронзовые волосы и глаза цвета бирюзы, от которых теряет голову половина Панема. Он одет просто, но в своём стиле: на нём нежно-голубой пиджак поверх голого торса и брюки того же оттенка.              Тут же забываю, где нахожусь. Хочется броситься ему на шею и просить прощения за то, что бросила его в тёмных туннелях Капитолия. За то, что обрекла на страшную смерть своей выдумкой о приказе убить Сноу. Сказать, что с Энни всё хорошо, а он стал отцом прекрасного мальчишки так похожего на него самого. Но здесь он ещё жив, и я несусь к нему навстречу, не скрывая глупой улыбки.              Финник замечает меня, лениво отходит от своих трибутов и с лёгкой усмешкой в голосе произносит:       – У меня появилась новая поклонница? Я бы дал тебе автограф, да только ручку не взял. – Он медленно смеряет меня взглядом. – Ты та девушка-доброволец из дальнего дистрикта.              – Китнисс Эвердин.              – Не обещаю, что запомню. Если пришла меня чем-нибудь удивить, то я весь во внимании. Иначе не отнимай моё драгоценное время.              Улыбка сходит с моего лица, и я вскидываю брови. Надо же, боль от его потери затмила память о том, каким самовлюблённым он может быть. Финник Одэйр – человек, который долгие годы находится под гнётом самого президента Сноу, раздувает собственную значимость перед незнакомой ему девчонкой. Мне никогда не понять этого парня.              – Не глупо ли набивать себе цену в твоём-то положении?              – Моё положение куда лучше твоего, – парирует он.              – Очень в этом сомневаюсь.              Финник прищуривается и внимательно изучает моё лицо, будто пытается решить задачу, ответ на которую ему не нравится. Подходит ближе, почти вплотную.              – Ну раз пошли такие разговоры, то раскрою тебе один ма-аленький секретик, – тянет он, наклоняется и нежно шепчет на ухо: – В твоих же интересах не возвращаться с этих Игр живой.              – А я и не планирую.              Раньше его слова я бы восприняла как угрозу, но теперь всё иначе. Финник действительно не желает для меня судьбы некоторых победителей – вынужденной проституции под протекцией президента. Я задумываюсь о Пите. Если он выживет, его тоже ждёт этот путь? Запрещаю себе эти мысли. Моя задача в том, чтобы не дать ему умереть в ближайшие несколько недель. Хотя бы ради наших земляков. Его победа даст им возможность получать призовые пайки в течение года. Они не должны голодать.              – Кажется, твой бойфренд тебя заждался, – ухмыляется Финник.              – Он не мой бойфренд!              – Да? А смотрит так, будто я прямо сейчас увожу у него подружку, – невинно удивляется он. – Ладно, Китнисс Эвердин, постарайся продержаться подольше. Мне будет любопытно взглянуть на тебя на арене, – подмигивает мне и удаляется к своим трибутам.       Я направляюсь к нашей колеснице, запряженной четвёркой угольно-чёрных лошадей. Рядом с ней стоят напарник и стилисты в сопровождении своих помощников. Воздух пропитан возбуждением. Все предвкушают какой эффект мы сейчас произведём. На Пите костюм того же графитового оттенка, на вороте и манжетах медная нить, на ногах высокие ботинки. Он подходит ко мне и с показным безразличием говорит:              – Что тебе нужно было от Финника Одэйра?              – Автограф хотела взять.       Пит хмыкает в ответ и поворачивает голову в сторону Цинны, который что-то оживлённо обсуждает с Порцией.              – Как тебе их идея с огнём? Разве это безопасно? – беспокоится он, оценивает мою реакцию и делает вывод: – Похоже, тебя это совсем не волнует.              – Это точно. Хочу видеть твоё лицо, когда нас подожгут. Только представь: звуки гимна, восторженные крики людей, нас охватывает пламя…       – Уже представил. Я смотрю, наставник Четвёртого поднял тебе настроение.              – Да. Жаль, Финник не наш ментор. Он такой милый парень.              Пит скучающе вздыхает и скрещивает руки на груди.               Наконец слышится музыка. Цинна и Порция указывают нам, как встать в колеснице, и поправляют наши наряды. Массивные двери разъезжаются, открывая вид на огромные толпы людей по обеим сторонам улицы. Первой выезжает колесница Дистрикта-1. Зрители встречают их громкими овациями. Через несколько минут настанет наша очередь. Я беру Пита за руку и ловлю его взгляд.       – Цинна сказал, так будет лучше, – объясняю я.       Мы наблюдаем, как трибуты других дистриктов постепенно покидают конюшню. Хеймитча и Эффи до сих пор нет. Наверное, ведут светские беседы со спонсорами, нахваливая нас. Как только трогается колесница Одиннадцатого, к нам подбегает Цинна с небольшим устройством в руке.              – Вы сами додумались? – кивает он на наши переплетенные руки. – Только хотел предложить.              Пит смотрит на меня, приподняв бровь.              – Тебе не нужно придумывать повод, чтобы…              – Ой, да молчи уже, – перебиваю я, заливаясь румянцем.              Цинна одним движением зажигает наши наряды. Огонь вспыхивает тонкой линией по медной нити, вплетённой в ткань. У груди он почти скромный, будто отблеск заката. Чем ниже, тем ярче он становится. У подола – густое пламя с алыми всплесками. Пит тоже горит. Его пламя зеркалит моё: начинается с тихого свечения у воротника и разливается вниз мощным потоком к краю костюма. Огонь обнимает нас, подчёркивая каждую линию тела.              – Фух, работает! – судорожно переводит дух Цинна.              – Улыбайтесь, ребята! – перекрикивает музыку Порция. – Выше голову!              Наша колесница торжественно пускается вперёд. Копыта лошадей отбивают ритм по камню, и этот звук тонет в гуле толпы. А потом гул превращается в рёв. Мы набираем скорость, и чем быстрее мы движемся, тем ярче разгорается пламя на наших костюмах, оставляя за собой шлейф искр в вечерних сумерках. Зрители в восторге. Они кричат наши имена и номер дистрикта, как боевой клич. «Двенадцатый! Двенадцатый!» – слышится отовсюду. Их голоса сливаются в один сплошной поток, в волну, которая накрывает с головой.              С раздражением смотрю куда-то вдаль, не замечая этого безумия. Капитолийцы аплодируют будущим похоронам. Им интересно, как мы будем гореть на арене. Чувствую, насколько крепко Пит сжимает мою ладонь. Ради него я должна попытаться сделать вид, что мне не всё равно. Нам нужны спонсоры. «Просто включи холодный расчёт», – звучат в голове слова Цинны.              С глубоким вздохом натягиваю улыбку, но по мере приближения к Круглой площади она становится вполне искренней и даже счастливой. Я вижу это место таким, каким оно было в день казни: Сноу, прикованный к столбу, захлёбывается в собственной крови, пачкая ею белоснежную розу на лацкане. Это воспоминание – моё личное сокровище. Приветственно машу свободной рукой так, чтобы это выглядело естественно, а не наигранно. Зрители сходят с ума, решив, что я наслаждаюсь их обожанием. Они тянутся к нам и забрасывают цветами. Если бы они только знали…       – Здесь живут самые богатые люди Капитолия. Нам нужно постараться, – говорю я, когда мы въезжаем на площадь.              – Всё-таки решила разделить со мной бремя поиска зрительских симпатий? – отвечает Пит, наклоняясь ближе. Наши плечи соприкасаются. Толпа визжит от этого простого жеста.              – Только на этот раз.              Балконы и окна соседних домов забиты до отказа. Толстосумы смотрят на нас сверху вниз, как на дорогие товары перед аукционом. И всё же они решают кому жить дольше. Я смеюсь, заигрываю с публикой, посылаю воздушные поцелуи в надежде заполучить для нас их поддержку. Деньги не пахнут. Даже если они пропитаны кровью. И если потребуется, я стану самой очаровательной девушкой в огне, которую они когда-либо видели.              Пит тоже не отстаёт, но делает это иначе. Он ловит взгляды людей. Тепло улыбается в ответ, будто благодарит каждого из них лично. Кладёт ладонь на сердце и склоняет голову, принимая их восхищение с искренней признательностью. В какой-то момент он поднимает вверх наши переплетённые руки. От движения пламя вспыхивает ярче, искры срываются в воздух. Я замечаю, как в одном из окон пожилая женщина в ярком платье прижимает пальцы к глазам, вытирая слёзы, и что-то восторженно говорит соседке. Отлично. Пусть плачет. И раскрывает кошелёк.              Лошади подтягивают колесницу к президентскому дворцу. На кафедру выходит Кориолан Сноу. Он делает это с такой важностью, словно она принадлежит ему по праву рождения. Его лицо транслируют на экране. Седина волос светится под прожекторами, на коже ни единой морщинки, будто само время боится к нему прикасаться. Она бледная и на этом фоне особенно резко выделяются голубые глаза. В них нет тепла – только холодное спокойствие хищника. На нём безупречный костюм цвета слоновой кости, на лацкане привычная белоснежная роза. Сноу позволяет толпе увидеть его мягкую, почти отеческую улыбку. Но я замечаю, что она не касается его глаз. И всё же он выглядит идеально. Так и должен выглядеть тот, кто управляет страхом.              Гремят фанфары, музыка стихает. Вся площадь замолкает раньше, чем Сноу открывает рот.              – Граждане Панема и дорогие трибуты! Сегодня мы вновь собрались здесь, чтобы почтить традицию, которая объединяет нашу страну. Традицию, рождённую из боли прошлого и ставшую символом настоящего. Голодные игры напоминают нам о цене мира. О том, что хаос и мятеж приводит лишь к страданиям. И о том, что порядок – величайший дар, который Капитолий бережно хранит для всего государства.              Пока звучит речь, телевизионщики показывают на экранах трибутов. Их лица сменяют друг друга – испуганные, решительные и растерянные. Но камеры возвращаются к нам с Питом чаще остальных. Ловят каждое движение, каждую искру в пламени наших костюмов. Любимцы публики. Их красивая история и надежда на хороший рейтинг.              – Каждый из вас, юные трибуты, – продолжает Сноу, скользя змеиным взглядом по нашим лицам, – стоит сегодня здесь как представитель своего дистрикта. Пусть эти Игры станут для вас возможностью проявить силу, стойкость и преданность Панему. А мы, – он смотрит на балконы, где расположились самые влиятельные жители столицы, – будем наблюдать, поддерживать и восхищаться вашей смелостью.              Вот урод! Ах, если бы у меня сейчас в руках были лук и стрелы…              – Счастливых вам Голодных игр! – объявляет Сноу, разводя руками в благословляющем жесте. – И пусть удача всегда будет на вашей стороне!              На площадь обрушиваются оглушительные аплодисменты. Я чувствую, как немеют кончики пальцев – так крепко мы с Питом держимся за руки. Пытаюсь аккуратно вытянуть свою ладонь из его, но он сжимает её сильнее. В ушах всё ещё звенит голос президента. Во мне полыхает ненависть, которую не имею права показывать, но я больше не могу себя сдерживать. Ещё раз тяну руку, но теперь решительно. Напарник вопросительно смотрит на меня, когда я начинаю хлопать вместе со всеми с выверенной благодарностью на лице.       – Какая вдохновляющая речь, – произношу я с мечтательным придыханием. – Моё сердце прямо замирает от заботы нашего любимого президента. Страшно представить, как бы мы без него жили.              Я стараюсь спрятать сарказм под интонацией чистого обожания. Поворачиваю голову и ловлю взгляд Пита. В его глазах – неподдельный интерес. Он уловил. Конечно, уловил. Отвечаю ему безмятежной улыбкой, той самой, которую любят камеры. Пусть думают, что я хлопаю от восторга.              Под звуки национального гимна наша колесница начинает финальный объезд Круглой площади. Краем глаза вижу, что экраны снова и снова выхватывают нас. Значит, игра продолжается. Снова беру Пита за руку, расправляю плечи и кладу свободную ладонь на грудь. Моргаю чаще, подношу пальцы к уголку глаза, словно стираю слезу. Делаю вид, что каждая нота гимна трогает меня до глубины души. Из кожи вон лезу. Потому что знаю, что большая часть наших будущих спонсоров настоящие патриоты Капитолия. Люди, которые вкладывают деньги не просто в трибутов, а в саму идею. Им нужно чувствовать, что мы благодарны за шанс умереть красиво.              Когда ворота Тренировочного центра раскрываются перед нами, я почти вижу, как на наши счета уже падают первые монеты. К нам сразу же подбегают стилисты. Цинна помогает нам спуститься с колесницы, поддерживая за локти. Порция осторожно тушит остатки пламени на наших костюмах. Их помощники пищат от возбуждения, рассыпаясь в комплиментах нашему незабываемому прокату. Я чувствую себя выжатой до последней капли. Щёки ноют от улыбок, плечи ломит от напряжения. Внутри – глухая пустота.       Другие трибуты уже выстроились у лифтов. Всё их внимание обращено на нас с напарником. Мы в самом деле затмили всех на этом параде. Но на Играх косые взгляды почти равносильны объявлению войны. Мирта стоит, опершись о стену и что-то говорит на ухо Катону. Потом злобно смотрит на меня и показывает два средних пальца. В ответ посылаю ей воздушный поцелуй, вспоминая, как Цеп проломил ей голову камнем. Лифт звенит, двери открываются. Катон кладёт руку Мирте на плечо и уводит внутрь, не отрывая от меня глаз.       Стеклянные стены кабины отражают огни Капитолия. Несколько секунд, и мы оказываемся на этаже нашего дистрикта. Я направляюсь в сторону своего номера. Он огромный. Панорамные окна во всю стену, за которыми мерцает вечерний город. Широкая кровать, диван и кресла. На журнальных столиках вазы с живыми цветами, которые, наверное, стоят больше, чем годовая зарплата шахтёра. В ванной – белый мрамор, прозрачные перегородки, панели управления с десятком или сотней режимов подачи воды. Она шумит, скрывая меня от внешнего мира. Усталость, которую я держала весь вечер, наконец накрывает. Игра на публику выматывает больше, чем бег в лесу. Там я хотя бы чувствую себя свободной. Кожа уже краснеет, пальцы морщатся, но мне не хочется выходить.       Скоро начнётся ужин. Эффи будет восторженно щебетать о «триумфальном старте» и её старательной борьбе с предубеждениями капитолийских шишек в отношении угольного дистрикта. Хеймитч будет пить и притворяться, что ему есть до этого дело, а стилисты – принимать поздравления. Мне не нужна эта бессмысленная болтовня об удачном начале Игр. Сейчас мне нужно просто смыть с себя этот день.              Когда я выхожу из ванной, комната уже не кажется пустой. Она стоит у окна неподвижно, будто часть интерьера. Рыжие волосы убраны в пучок, руки сложены перед собой. На ней белая туника, на шее – тонкий металлический ошейник. Это Лавиния, безгласая-служанка, которая вынуждена выполнять все наши пожелания, пока мы находимся в Тренировочном центре.              Я снова вспоминаю день, когда мы с Гейлом встретили её в лесу в сопровождении юноши. Они пытались бежать в Дистрикт-13, но что-то пошло не по плану. Капитолийский планолёт насмерть пронзил копьём парня, а девушку забрали и отрезали язык. Но вместе с этим я помню и дальнейшую её судьбу: во время восстания Сноу использовал Лавинию для психологических пыток Пита – на его глазах её замучили до смерти на электрическом стуле. И всё только потому, что она прислуживала мне во время Игр.              Лавиния тоже узнаёт меня – вижу это по испуганному лицу. Нам нельзя выдавать нашего знакомства. Она наказана за измену, а с преступниками мы не имеем права общаться кроме как в приказном тоне. И у неё, и у меня могут быть проблемы. Она уже из-за меня пострадала. Но чувство вины никуда не деть.              – Я не буду выходить к ужину. Принеси еду в номер, – говорю я, неуверенно выводя пальцами жест «прости меня» на груди, которому меня научил безгласый Поллукс. Не знаю, поймёт ли она.              Взгляд Лавинии опускается к моей руке и снова возвращается к лицу. На её губах появляется еле заметная тёплая улыбка – она поняла. Потом поднимает мои платье и ботинки с пола и выходит из комнаты.              Почти весь вечер я провожу в постели, игнорируя приглашение Эффи присоединиться к трапезе. Служанка приносит ужин: грибной суп, жаренное мясо с кровью, паста в зелёном соусе, ассорти из разного вида сыров и кусочек торта. Я ем прямо на кровати, не заботясь о нормах и приличиях. Переодеваюсь в светлую кофту и мягкие штаны и иду в коридор.              Из столовой доносятся оживлённые голоса наших стилистов, Эффи и Хеймитча. Я слышу лишь обрывки фраз. Что-то о том, как Пит смотрел на меня на Церемонии. Как я обняла его на Жатве и взяла за руку до того, как это предложил сделать Цинна. А ещё неуместные рассуждения о статусе наших отношений. Мне совершенно не нравится, что они распускают сплетни, и решаю вмешаться.              – Вообще-то я вас слышу.              Воцаряется мёртвая тишина. От неожиданности кто-то роняет вилку. Кажется, это Эффи. Она застывает с приподнятой рукой и неловко улыбается. Порция напряжённо поправляет салфетку на коленях. Цинна сидит спокойно, откинувшись на спинку стула. Хеймитч развалился в кресле с бокалом в руке и единственный не выглядит смущённым.              – Детка, ты не видишь? Тут взрослые разговаривают, – ворчит он. – Иди лучше поворкуй со своим голубком. Встретимся за завтраком.       Теперь я знаю, как выглядят эти «разговоры взрослых». Они обсуждают не нашу будущую стратегию, не слабые места соперников и даже не то, как нам помочь на арене. Их больше интересует наша личная жизнь. Ну уж нет. До таких разговоров я уже доросла.       С демонстративным осуждением сажусь на свободный стул у овального стола. Беру открытую бутылку с игристым вином из ведёрка, наливаю себе в бокал и делаю глоток. Мне действительно интересно, о чём они будут говорить дальше. Но они молчат, прячут глаза и делают вид, что внезапно очень заинтересованы своими тарелками.       – Разве я неясно выразился? – возмущается ментор.              – Разве я похожа на ребёнка?              – Ты и есть ребёнок. Всё, кыш отсюда!              Медленно допиваю вино, поднимаюсь из-за стола и отодвигаю стул так, чтобы ножки громко скрипнули по полу. Смотрю на каждого по очереди, забираю бутылку и направляюсь в сторону лестницы.              – Спокойной ночи, взрослые.              Крыша Тренировочного центра – одно из немногих мест в Капитолии, где можно почувствовать себя почти свободно, где не создаётся ощущение, будто за тобой всегда наблюдают. Редкие звёзды на небе теряются на фоне городских огней. Вдалеке мерцают голографические экраны, на которых повторяют фрагменты парада. Вдоль ограждения тянутся ряды аккуратно подстриженных кустов с глянцевыми листьями. Между ними клумбы с экзотическими цветами. По периметру расставлены столики и диваны.              Я сажусь на один из них, закидываю ногу на ногу и делаю большой глоток прямо из бутылки. Игристое щекочет язык, сладость становится приторной, но я пью не из-за вкуса – скорее от злости и усталости. По груди и шее расползается тепло, а эмоции теряют остроту. Запрокидываю голову, глядя в чёрное небо.              – Завтра тренировка, – раздаётся неподалёку. Пит стоит в нескольких шагах и смотрит на выпивку в моих руках.              – Какая разница? Меньше, чем через неделю, нас отправят на убой, – отвечаю я и отпиваю ещё одну порцию спасительной жидкости.              Напарник тяжело вздыхает и садится рядом.              – Тебе не нужно переживать. На этой дурацкой процессии ты была единственной, на что стоило смотреть. Не из-за платья. Нет, огонь тебе явно к лицу, но… – Он замолкает, гладя мне в глаза, и, будто спохватившись, добавляет: – Я о том, что спонсоры тебя заметили. У тебя будет поддержка.              Я изучаю бутылку. Пузырьки поднимаются к горлышку, лопаются и исчезают. Если бы я могла так же исчезнуть. Провалиться сквозь этот чёртов диван. Не знаю куда мне деть руки, куда деть глаза и это лицо, которое сейчас, наверное, горит, как тот костюм с пламенем.       – Ты тоже молодец. Уверена, пара богатых одиноких старушек уже готовы тебя спонсировать, – вырывается у меня.              Пит застывает с совершенно непередаваемым выражением – смесь удивления, неверия и чего-то ещё, что я не могу распознать, – и начинает безудержно смеяться.              – Богатые старушки, – сквозь смех тянет он. – Вот это комплимент.              – Ну… – Я цепляюсь в бутылку мёртвой хваткой. – Ты симпатичный. И печёшь хлеб. Это… ценится.              – Богатые старушки любят хлеб, – кивает он, но в глазах пляшут смешинки.              Я смотрю на него. Пит смотрит на меня. И я не знаю, смеяться мне или умереть на месте.              – Забудь, – бормочу я и, отвернувшись, делаю большой глоток вина.              – Ни за что. Лучший комплимент в моей жизни, – в его голосе столько тепла, что хочется плакать; снова подношу бутылку к губам. – А я и не думал, что ты такая…              – Расчётливая? Циничная? – предлагаю варианты в надежде, что он не скажет «алкоголичка». Хеймитч уже забрал эту роль в нашей команде.              – Хорошая актриса, – заканчивает фразу Пит; я выдыхаю. – Ты убедительно играешь, когда того требуют обстоятельства.              Он это серьёзно? Хотя, если подумать, вся моя жизнь – сплошная игра на камеру. Сначала играла, что люблю, теперь – что не люблю. А сегодня играла для капитолийских свиней, чтобы они дали ему шанс.              – У меня огромный опыт по этой части.              – Буду иметь в виду.              Мы погружаемся в тишину. Пит не спрашивает, откуда у меня этот опыт. Просто сидит и смотрит на город. На всё это столичное великолепие, которое сменится потом и кровью на арене. Перевожу взгляд на его лицо. Знакомые скулы, линия челюсти, губы, которые я так любила целовать в прошлой жизни. Вкус вина смешивается с воспоминаниями о нём из другого времени. Я скучаю по нему так, что грудь сжимается. Хочется закрыть глаза и оказаться в его объятиях. Чувствовать тепло его тела и слышать успокаивающий голос.              Я смотрю на руку Пита, лежащую на колене. Рукава рубашки закатаны чуть выше локтя, открывая вид на чистую от ожогов кожу. Помню, как водила пальцами по ним, пока он спал. Пит улыбался сквозь сон и что-то бормотал – моё имя. Всегда моё имя.              Алкоголь горячим туманом проникает в мою голову, и я перестаю различать, где мой Пит, а где чужой. Один и тот же парень, который смотрит на меня так, будто я единственное чудо в его жизни. Нежно веду пальцами по его запястью там, где должны быть ожоги. Он не двигается, а я поднимаюсь выше – по внутренней стороне предплечья, по локтевой ямке, по плечу. Чувствую, как напрягаются мышцы под кожей. У самого основания шеи был глубокий шрам. Накрываю это место, ощущая, как сбивается пульс.              – Китнисс…              Ладонь ложится на щёку, большим пальцем провожу по нижней губе. Пит вздрагивает и, приоткрыв рот, тихо выдыхает. На мгновение кажется, что он едва сдерживается, чтобы коснуться меня поцелуем. Пит подаётся навстречу, встречаясь со мной взглядом, – и в нём читается столько обнажённого, незащищённого желания, что меня возвращает в реальность.