Тени минувших дней

             Вино отступает, картинки прошлого смазываются. Остаётся только реальность: я сижу на крыше Тренировочного центра с парнем, который думает, что общается со мной второй день, и трогаю его так, будто имею на это право. Для него я вечно хмурая девчонка из Двенадцатого, которая почти ни с кем не разговаривает, а сегодня напилась и лезет к нему с нежностями.              Перевожу взгляд на свою ладонь на его щеке не в силах пошевелиться. Не могу убрать руку. Пальцы будто приросли к коже. Пит тоже не двигается – только смотрит на меня сверху вниз огромными потемневшими глазами, полными такого безоговорочного обожания, что мне становится по-настоящему страшно. Страшно от того, что я дала себе забыться. И страшно от того, что не должна была позволить себе этого.              Пит моргает, и его взгляд меняется. Мягкость остаётся, но появляется тревога. Он замечает тень паники на моём лице. Моё сбившееся дыхание и трясущиеся руки. Он чуть наклоняет голову, и на губах появляется лёгкая улыбка, за которой старательно прячет собственную растерянность. Очень нежно накрывает мою ладонь своей и снимает её со своей щеки.              – Я… я не… – слова путаются. Не могу связать и двух, чтобы как-то оправдаться.       – Тебе хватит, – говорит Пит и забирает бутылку с игристым из моих рук.              Ветер усиливается, огни города плывут перед глазами, а я метаюсь между острым желанием исчезнуть и почти болезненной потребностью провалиться сквозь землю. Цепляюсь в обивку дивана, ноги ватные, в голове шумит – то ли от вина, то ли от стыда. Я встаю, но не успеваю сделать и шага к выходу с крыши, как его пальцы уверенно обхватывают моё запястье.              – Пожалуйста, не убегай от меня, – настойчиво просит Пит и тянет меня обратно.              – Ты, наверное, думаешь обо мне невесть что, – тихо выдавливаю я.              – Я знаю, что алкоголь делает с людьми. Мой брат, когда напьётся, такое вытворяет. Может разбудить всю пекарню в три часа ночи. Может танцевать на крыльце с метлой. Может жаловаться на проблемы соседской собаке. Как-то раз пытался жениться на козе.              – На козе? – фыркаю я и закрываю лицо рукой, не сдерживая нервных смех.              – К счастью, коза была против, – вздыхает он. – Не смейся. Это семейная травма.       – Только не говори, что это был Рай.              – Да, это он, – серьёзно кивает Пит. – Ты его знаешь?              – Знаю ли я сыновей пекаря, с которым торгую последние несколько лет?              На самом деле я узнала побольше о его братьях, когда мы вместе начали заполнять нашу книгу памяти. Рай – средний по старшинству, в этом месяце ему исполнится восемнадцать. Человек он довольно непростой, но Пит отзывался о нём как об одном из немногих членов семьи, которому было до него дело.       – В таком случае ты уже в курсе, что он полный кретин, – задумчиво отмечает напарник.       Лунный свет падает на его лицо, делая его почти нереальным. Пит уже начинает привязываться. Вижу это в его глазах. В том, как смотрит на меня. В том, как держится рядом. А я такая молодец – своими пьяными выходками только подталкиваю его к этому. Я не имею права давать ему надежду. Если Пит подумает, что между нами что-то может быть, то помешает мне совершить задуманное. Вспоминаю момент, когда на первых Играх мы остались вдвоём, и распорядители решили устроить самый драматичный финал за всю историю. Как он хотел пожертвовать собой, как просил меня стать победителем ради него. Так дело не пойдёт. Нужно обозначить рамки наших отношений, и мой затуманенный вином разум подсказывает, что лучше сделать это как можно быстрее.       – Пит, я не хочу, чтобы между нами сложилось недопонимание, – запрокидываю голову к небу. – Вчера на Жатве я обняла тебя, потому что хотела поддержать. Из чувства долга. А сейчас…              – Ты перебрала, – с усталостью в голосе перебивает Пит. – Давай не будем делать из этого трагедию.              – Я перепутала тебя с другим.       Тишина. Такая густая, что её можно резать ножом. Его лицо становится непроницаемым, а я не знаю, куда себя деть. Фактически я ему не соврала, потому что действительно видела в нём своего Пита. Вот только он, скорее всего, подумал о Гейле – что глупо. Сходства между ними не больше, чем у булочки с корицей и охотничьими силками. Но с каждой секундой этого жуткого молчания я всё больше жалею о своих словах. Судя по всему, я установила личный рекорд: два разбитых сердца за неполные два дня. Почему я просто не могла сказать что-нибудь другое?       Напарник поднимает бутылку и долго всматривается этикетку. Мне начинает казаться, что он сейчас сделает глоток, и от этой мысли внутри что-то болезненно сжимается. Пит не пьёт. Никогда. Он терпеть не может алкоголь. Если он поднесёт бутылку к губам – значит, я всё-таки его задела. Но этого не происходит. Он поднимает глаза, и в них нет ни осуждения, ни злости. Только лёгкая ирония.       – С другим, значит, – насмешливо повторяет Пит. – Только не говори, что с моим братом. Такого позора я не вынесу.       – Ты что? Нет, конечно!       Пит пытается отшутиться, но от этого на душе становится только хуже. Лучше бы он разозлился. Сказал что-нибудь колкое в ответ или разорвал наш союз. Но он не такой человек. Вижу, как Пит смотрит на меня поверх бутылки. В глазах боль, которую пытается старательно спрятать. И всё то же обожание, которое никуда не делось. Даже теперь.              – Пить тебя учил Хеймитч? Почти всю бутылку осушила, – замечает он.       Я молчу. Пит не знает, как однажды мы с ментором пустили в ход его запасы белого. Это случилось после новости о Квартальной бойне. Хеймитч стал моим наставником не только по Играм. Но такому ярому борцу за трезвость эта история не пришлась бы по душе. Удивительно, что он позволил мне сегодня выпить. И, видимо, зря.              – Пожалуйста, не обижайся.              – За что мне на тебя обижаться? – с напускным недоумением говорит напарник. – Хотя… Научишь меня так же метать ножи – и мы в расчёте.       – И всё? Так просто? – теряюсь я. Пит всегда прощает меня так легко, будто это ему ничего не стоит.              – Уже поздно, – вместо ответа констатирует он. – Тебе помочь дойти до комнаты?              – Не нужно.              Я встаю, и мир наклоняется в сторону. Моргаю, пытаюсь сфокусироваться, но это почти ничего не меняет. Меня ощутимо шатает. Делаю шаг и неловко цепляюсь носком за край плитки. Я бы упала, если бы рука Пита не оказалась у меня на локте. Мне хочется возмутиться, сказать, что всё под контролем. Но понимаю, что не могу даже пары шагов сделать ровно. Мы медленно спускаемся по лестнице. Напарник идёт чуть ниже, чтобы удержать меня, если споткнусь. Иногда его ладонь касается моей спины, и это смущает больше, чем возможность упасть. Мы останавливаемся у двери в мой номер.              – Постарайся с утра не умереть от похмелья, – усмехается Пит и уходит.              В комнате прислоняюсь к стене, пока не восстанавливаю равновесие. С трудом раздеваюсь и подхожу к зеркалу. Глаза красные, щёки горят, волосы торчат в разные стороны после ветра на крыше.              – Ты идиотка, Китнисс, – говорю я своему отражению. – Ты просто идиотка.              Отражение согласно кивает.       

***

      Мы стоим посреди гостиной, под серым небом, в сером свете. Пит рядом. Чувствую тепло его груди через тонкую ткань своей рубашки и зарываюсь лицом в изгиб его шеи, вдыхая запах корицы и укропа. Его подбородок упирается мне в макушку, а рука скользит по моей спине, прижимая крепче. Потом он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, и приподнимает пальцами моё лицо. Его губы касаются моего виска и дорожкой спускаются к уху. Ощущаю прикосновение его дыхания, от которого по коже бегут мурашки. Пит замирает на мгновение, готовясь что-то прошептать.       – Китнисс! Ну сколько можно?! У нас есть расписание!              Я вздрагиваю, как от удара током. У кровати стоит Эффи, уперев руки в бока, и смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением. Она в своём нелепом мятном парике и в кислотно-жёлтом платье, которое режет глаза после сна, полного мягких красок.              Алкоголь действительно спасает от кошмаров. Жаль, на смену ему приходит расплата. Голова раскалывается в такт ударам сердца. Рот наполняется вязкой, горькой слюной – той самой, что приходит перед тем, как желудок решит избавиться от всего, что в него попало.              – Ты уже опаздываешь на завтрак! – не унимается она. – Если ты думаешь, что можешь валяться так весь день…       – Эффи, заткнись, – мой голос звучит, как карканье вороны, которую переехало поездом.              Даже не смотрю на её обиженное лицо, потому что желудок совершает очередной кульбит, и я больше не могу думать. Только бежать. Дверь в ванную – единственный спасительный порт для этого тонущего корабля под названием «утро после». Несколько раз меня выворачивает наизнанку, а между спазмами накрывают события прошлой ночи. В визге Эффи было слово «расписание». Это расписание моего позора, идущего по нарастающей с каждой секундой. Победительница. Символ восстания. И вот она я – согнувшаяся на мраморной плитке, потому что не справилась с бутылкой.              Под крики Эффи ныряю лицом прямо в раковину и нашариваю вентиль вслепую. Пью жадно, без остановки, как пила из выводной трубки на арене. Стою в душевой кабинке под ледяными струями, обхватив себя руками и дрожа так сильно, что слышу, как стучат зубы. Вода барабанит по полу, унося остатки сна, в котором было всё хорошо.              В комнате тихо. Наконец-то эта ходячая радуга убралась со своим ежедневником и дурацкими нотациями. На кресле аккуратно разложена спортивная форма: красный верх и чёрный низ. Мы с Питом снова будем одинаково одеты. Неспешно заплетаю косу, в зеркало даже заглядывать боюсь. Пусть мой внешний вид останется для всех сюрпризом.              Я выживала на Играх, не раз смотрела в глаза смерти и плевала в них, но не могу найти в себе храбрости, чтобы выйти в столовую и встретиться с Питом. Что я ему скажу? Прости, я вчера напилась, как свинья, и приняла тебя за фантом из собственных снов?              – Китнисс, если ты сейчас же не спустишься к завтраку, то я сама приведу тебя под дулом пистолета! – слышится из-за двери.              Униженная и оскорблённая выползаю из комнаты. Пит и Хеймитч уже успели поесть и сидят за столом в ожидании моего появления. Мы коротко приветствуем друг друга. Не поднимая глаз, сажусь подальше от напарника. От запаха еды подташнивает, но я набираю побольше предложенных блюд и заставляю себя проглотить всё до последней крошки.       – Мне уже известно, что вы умеете, – начинает ментор. – Свои навыки храните в секрете от других трибутов вплоть до индивидуальных показов. Походите на групповые тренировки, а после обсудим, чему новому вы научились и как это может помочь вам на арене. Напоминаю: вы продолжаете держаться вместе и во всём друг другу помогаете.       – Без проблем, – говорит напарник.       Хеймитч достает фляжку из кармана и делает глоток. Я с трудом подавляю рвотный рефлекс.       – Вид у тебя уж больно потрёпанный, – замечает он.              – А себя ты часто в зеркале наблюдаешь? – огрызаюсь я.              – Чаще, чем хотелось бы, – невесело отвечает ментор. – Капитолийское вино – зло. Оно слишком вкусное, чтобы остановиться, и слишком слабое, чтобы забыть, что натворил.              Проклятая краска предательски заливает щёки, и я опускаю глаза в тарелку.       – Как ты себя чувствуешь? – обращается ко мне Пит.       – Неплохо, – едва слышно бормочу я.       Он смотрит с сомнением. Хеймитч – с интересом. Огромным таким, пьяным интересом. Единственная мысль: сбежать обратно в комнату и сидеть там, пока Эффи снова не придёт и не вытащит меня силой. Я встаю. Пит нагоняет меня у выхода из столовой.              – Я понимаю, что тебе неловко, но это не повод шарахаться от меня, – говорит он. – Давай просто забудем эту ночь.              – Ты хоть понимаешь, как это звучит? – Перевожу взгляд на Хеймитча, который сидит, поставив локти на стол, и подпирает щёки ладонями. Он наблюдает за нами и даже не пытается скрыть, что подслушивает. – А ты чего уши развесил? Собираешь новые сплетни для взрослых разговоров?       – Что за разговоры? – встревает Пит.              – Хеймитч, – загибаю пальцы я, – Эффи, Порция и Цинна вчера прямо за этим столом нам с тобой косточки перемывали.              – Ты не шутишь?              – Да, ты меня подловила, – вмешивается ментор. – Мне любопытно, чем закончится этот спектакль: «Китнисс и Пит делают вид, что ничего не было». Очень захватывающая драма. Обязательно развлеку ею Эффи сегодня вечером, – язвит он. – А теперь марш на тренировку!              Мы с Питом переглядываемся и оба понимаем – ни к чему хорошему это не приведёт. Злость на Хеймитча перебивает стыд, и мне приходится признать, что избегать напарника не имеет смысла. Не в этих обстоятельствах. Мне нужно успеть подготовить его к Играм.              В тренировочный зал мы прибываем последними. К нашим спинам прикрепляют квадраты с номером дистрикта. Атала, главный тренер знакомит нас с правилами и читает перечень секций, доступных для посещения. Мой взгляд переходит от одного трибута к другому. Сейчас, когда я вижу каждого из них в обычной одежде и так близко, меня начинает ощутимо трясти. Не потому что почти все юноши и половина девушек выше и крупнее меня. Нет. Я помню, как звучат их предсмертные хрипы. Помню кто кого лишил жизни. Кого и как убила своими руками. Двадцать две смерти, которые я носила в себе годами. Двадцать два лица, которые преследовали меня в ночных кошмарах. А теперь мне снова придётся пополнить свой список жертв. И этого я изменить не в силах.              Пит что-то говорит. Слышу его голос, но слова не складываются в предложения. Я где-то далеко отсюда. Там, где Диадема в укусах ос-убийц судорожно бьётся на земле и затихает. Там, где разносятся вопли Катона, пока волки-переродки измываются над ним. Там, где Рута холодная и лёгкая, как птичка, лежит у меня на руках. Зал плывёт перед глазами, образы трибутов расползаются цветными пятнами, и каждый из них пульсирует знанием: смерть, смерть, смерть…              Щелчок.              Резкий, сухой звук прямо перед моим лицом пронзает пелену воспоминаний. Пит щёлкает пальцами. Раз. Два. Рефлекторно дёргаюсь назад и замечаю, как вцепилась в его запястье так, что, наверное, оставлю синяки. Мой взгляд фокусируется на голубых глазах, в которых вопросов больше, чем звёзд в небе.       – Извини, – выдыхаю я и отпускаю его руку. – С чего хочешь начать?              – Со стойки с растениями, – отвечает Пит, но продолжает как-то странно на меня смотреть. – Если переживу бойню у Рога, то скорее всего меня ждёт смерть от голода.       «С чего бы?» – хочется спросить мне, но молча веду его к секции.       Вдоль стены тянутся сенсорные панели – десятки экранов, вмонтированных прямо в пластик, и на каждом медленно вращаются голографические изображения. Растения сменяют друг друга, стоит только прикоснуться к поверхности терминала. Трёхмерные изображения, до одури реалистичные, с возможностью увеличить любой цветок, рассмотреть каждый корешок.       – Если окажешься у озера, то можешь смело искать меня. – Я указываю на высокую траву с тремя белыми лепестками и острыми листьями. – Это китнисс. У него очень питательные клубни. Мой отец говорил: «Ты не умрёшь с голоду, тебе только нужно найти себя».              Пит мягко улыбается в ответ, а я стараюсь вспомнить всё, что видела на первой арене. На случай, если со мной что-то случится, рассказываю, как проверять незнакомое растение. Если запах слишком резкий или напоминает гниль – это плохой знак. Проверить можно каплей сока на кожу. Если через несколько минут появляется жжение или покраснение, дальше даже пробовать нельзя. Предлагаю варианты, чем утолить голод, когда нет возможности найти что-то получше. Говорю о листьях Руты, которые она использовала, чтобы лечить укусы ос-убийц. Обо всех ягодах, орехах и кореньях, которыми мы питались долгое время. Не уверена, что успеваю объяснить достаточно подробно. Всё кажется важным.              Моё внимание привлекают чёрные ягоды, которые я бы предпочла больше не видеть. Именно из-за них в прошлый раз всё пошло к чертям, и я спешу поделиться своими мыслями с напарником.       – Это морник. Его не ешь. – Тут же вспоминаю, как он случайно «накормил» ими Лису. – Нет, даже в руки не бери. Он очень ядовит. Хватит пары ягод, чтобы откиснуть.              – На вид как черника, – замечает Пит. – Жаль, мне тебя нечему научить. Разве что про хлеб рассказать. – Его взгляд становится рассеянным, а на губах появляется глупая улыбка. – Который так любят богатые старушки.              – Похоже, с союзом я погорячилась, – ворчу я под громкий смех напарника.              Мы подходим к секции маскировки. Она устроена как кусок дикой местности, занесённый в Тренировочный центр. На столах лежат миски с грязью разных оттенков, влажной землёй, глиной и кусками мха. В плетёных корзинах – ветки, сухие листья и кора. Рядом ступки с раздавленными ягодами и травой. Инструктор объясняет, как использовать всё это, чтобы слиться с окружением. Вряд ли он думает, что кто-то из нас доживёт до момента, когда это действительно пригодится.              Пит уже ушёл в это занятие с головой. Он зачерпывает пригоршню грязи и с явным удовольствием размазывает её по тыльной стороне ладони. Выжимает несколько ягод и растирает сок между пальцами.              – Слушай, это почти как глазурь, – сияет он, оценивая результат.              Пока Пит увлечён своим шедевром, мой взгляд поднимается вверх – на балкон. Там сидят распорядители. Их человек двадцать. Они развалились за длинным столом, заставленным множеством блюд и бокалами. Кто-то ест, кто-то пьёт, кто-то лениво наблюдает за трибутами и ведёт заметки.       Среди них Сенека Крейн, главный распорядитель Игр – ещё одна жертва «морника». Идеально уложенные тёмные волосы, аккуратная борода, подстриженная в причудливый узор. Создаётся ощущение, что он тратит на неё больше времени, чем на планирование самих Игр. Серьёзным он точно не выглядит. В его тени стоит Плутарх Хевенсби. На лице – та самая полуулыбка, будто он знает что-то, чего не знают остальные. И меня она почему-то очень раздражает. А ещё эта маленькая шапочка на его голове. Совершенно дурацкая на фоне дорогого костюма.              Во время восстания Плутарх продвигал в массы мой образ Сойки-пересмешницы. Да, он помогал. В Тринадцатом старательно исполнял все мои просьбы. Организовал полёт в разрушенный Дистрикт-12, когда я захотела увидеть, что осталось от дома. Устроил операцию по спасению Пита и других победителей из плена Сноу. Но делал он это не из доброты, а потому что символ, то есть я, должен был работать.              А потом был суд. Хевенсби выступал моим главным свидетелем против обвинения в убийстве Альмы Койн. И в то же время превратил весь этот процесс в представление для всей страны. В нашу последнюю встречу, когда я едва могла говорить после смерти Прим, он предложил мне поучаствовать в каком-то праздничном шоу. Спеть весёлую песню. А в случае возникновения ещё одного военного конфликта пообещал, что снова найдёт для меня применение. Я до сих пор помню, как смотрела на него тогда и пыталась понять, серьёзно ли он это говорит.              После войны Плутарх стал министром по связи с общественностью. Другими словами – министром новой пропаганды, в чьих руках находилась реальная власть. А говорят, в Играх нет победителей. Теперь я точно знаю, что это неправда. Плутарх Хевенсби оказался лучшим игроком из всех. И самое неприятное в этом то, что он, в отличие от многих, почти ничем не рисковал. Он управлял людьми, событиями и судьбами целых дистриктов, но сам всегда оставался в стороне. И, похоже, получил всё, что хотел.              Но в этом времени всё по-другому. Интересно, не гложет ли его совесть? Он из года в год наблюдает, как детей отправляют на смерть, и не делает ничего по-настоящему стоящего. И не просто наблюдает – Плутарх участвует в этом. Ждёт подходящего момента, как бы он выразился. Но пока он не наступил, Хевенсби прекрасно живёт внутри самой этой системы, которую якобы собирается разрушить.       Мы встречаемся взглядами. Плутарх смотрит на меня не так, как это делают другие распорядители. Я не знаю, что именно он увидел в моём лице. Раздражение? Усталость? Желание, чтобы он просто перестал существовать хотя бы на одну минуту? Первая отвожу глаза, но продолжаю чувствовать его взгляд кожей. Ощущение странное и неприятное, как если бы тебя наблюдали через прицел. Все следующие дни оно не покидает меня.              Восторженный голос инструктора вырывает меня из мрачных мыслей. Пит демонстрирует результат своей работы: от локтя до кончиков пальцев – кора. Глубокая, морщинистая, с настоящими трещинами. В одной из них застыла янтарная капля смолы, из другой выглядывает зелёный листок. Местами он вдавил крошки лишайника, и теперь они выглядят как крошечные островки мха.              – Это потрясающе, – выдыхаю я, и на губах сама собой появляется улыбка. – Тебе обязательно нужно удивить этим распорядителей. Высокий балл тебе обеспечен.              – Ты действительно так думаешь? – Пит смотрит с таким удивлением в глазах, что я понимаю – ему нет дела до мнения распорядителей и их баллов. – Хочешь, я тебя научу?              Я соглашаюсь. Пит поворачивает мою руку вверх, потом вниз, словно примеряясь, с чего начать. Берёт влажную серую грязь и мягко растирает её по тыльной стороне моей ладони. Движения у него мягкие, сосредоточенные. Пит что-то начинает объяснять. Киваю, хотя почти не слушаю. Я слишком занята тем, как его пальцы скользят по моей коже. Его дыхание иногда касается моего предплечья, когда он наклоняется ближе, чтобы посмотреть под другим углом. И мне вдруг становится очень спокойно. Сейчас, когда он сидит так близко и осторожно работает с моей рукой, это чувствуется особенно ясно. Без слов, без объяснений. Просто тепло, которое разливается внутри.              Пит предлагает мне попробовать самой, но выходит у меня откровенно плохо.              – Мне до тебя далеко, – смотрю на его руку и вздыхаю.              – Это опыт. Я годами глазировал пироги. Тебе нужно лишь капельку терпения.              «Нужно лишь капельку терпения».              Перед глазами всплывает совсем другая картина – кухня в нашем доме в Деревне победителей. Пит стоит рядом и показывает, как скручивать тесто для булочек. Я пытаюсь повторить, но они выходят кривыми и расползаются. А он говорит те же слова так уверенно, будто у нас впереди целая жизнь, чтобы научиться всему на свете. Перевожу взгляд на свои руки, испачканные грязью и соком ягод, и стараюсь не думать о том, как мне хочется, чтобы времени действительно было больше.              Обед подают в соседнем помещении. Стоит только выйти из тренировочного зала, как воздух наполняется запахами еды, от которых становится даже неловко – слишком щедро для детей, которых через несколько дней отправят друг друга убивать. Вдоль стены стоит множество тележек с блюдами. Можно выбирать, что угодно: горячее мясо, рыбу, хлеб, супы и разные сладости. Большинство трибутов рассаживается поодиночке. Каждый занимает свой островок, отгораживаясь от остальных. Только профи сидят иначе. Как и в прошлый раз, они сдвигают несколько столов и занимают половину комнаты, показывая другим, что не боятся друг друга.              Мы с Питом выбираем стол чуть дальше от них и делимся друг с другом историями из жизни, как старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки. Говорим о школе, о семье, о наших увлечениях. Многое, о чём рассказывает напарник, я уже знаю, но некоторые вещи слышу впервые. Я смотрю на то, как он жестикулирует, пока рассуждает о незамысловатом цвете весенней травы, и понимаю, как удивительно легко с ним разговаривать. Особенно сейчас.              В моём времени его воспоминания были искажены Капитолием. Пит мог задавать одни и те же вопросы по кругу, пытаясь удержаться за реальность. Здесь его не тревожат ни приступы охмора, ни последствия длительных пыток. Создается ощущение, что я заново знакомлюсь с ним.              – А ещё я бы хотел нарисовать закат, – мечтательно говорит Пит. Он уже доел, а я всё ещё мусолю последний кусок мяса, старясь растянуть удовольствие. То ли от еды, то ли от беседы. – Плохо, что красок нет. Они очень дорогие. Один набор – неделя работы в пекарне.              – Если победишь, сможешь купить всё, что захочешь. Любые краски, холсты, кисти. Хоть целую лавку художника.              – Но какой ценой? – тихо произносит он и смотрит так, будто я сказала что-то неправильное.              – Идём, – встаю из-за стола я. – Покажем этим профи, как дикари из Двенадцатого умеют разводить огонь.              Следующие три дня растворяются в однообразном ритме тренировочного зала. Мы двигаемся от секции к секции с остальными трибутами. Я стараюсь выглядеть так, будто просто учусь чему-то новому, но на самом деле присматриваюсь к каждой мелочи. Помимо косых взглядов соперников, их предпочтений в выборе секций и успехов их прохождения, я начинаю замечать то, что раньше ускользало от внимания.              Сначала кажется, что это просто совпадения. Детали помещения немного напоминают настоящую природу. Так, наверное, и должно быть – нас ведь учат выживать. Но когда знаешь, что именно искать, всё становится слишком очевидным. Например, многие предложенные для изучения растения – лесные. На станции по постройке шалашей используются листья, хвоя и ветви деревьев с арены. Все примеры укрытий рассчитаны на холодные ночи и дожди. Не на ливни, как в джунглях, и не на ледяной ветер с равнины. Верёвочные ловушки, которые показывают в секции с узлами, крепятся к деревьям, а не к камням или кольям.              Распорядители уверены, что такие подсказки никто не заметит. Для большинства трибутов это просто тренировочные декорации. Именно поэтому каждое случайное замечание, которое я бросаю Питу, становится более продуманным. Я говорю о лесных мелочах, будто вспоминаю детство. В секции укрытий к словам тренера добавляю, что лучше выбирать место чуть выше уровня земли. Что сухие листья и сосновые иголки можно использовать как подстилку. Рассказываю, как определить, что рядом есть источник пресной воды.              – Ты много знаешь, – задумчиво отмечает Пит.              – Не больше любого охотника, – отвечаю я и понимаю, что говорю больше положенного.              Когда мы оказываемся у стойки с копьями, шум в другом конце зала резко меняется. Сначала это просто повышение голосов, что редкость для этого места. Обычно трибуты стараются держаться тихо и не привлекать лишнего внимания. Но теперь в воздухе появляется напряжение. У секции с метательными ножами вижу Катона. Его трудно не заметить – в нём чувствуется готовность к драке, как у зверя, который только и ждёт повода. Перед ним парень из Пятого дистрикта. Он самый старший среди нас. Высокий, крепкий, далеко не щуплый. Пит напоминает, что его зовут Коул. Он не выглядит испуганным, и это его ошибка. Парни стоят друг напротив друга, обмениваясь оскорблениями, пока остальные трибуты отходят подальше от них. Никто не хочет оказаться рядом, когда начнётся потасовка, в которую рано или поздно вмешаются тренеры.              Кроме Руты. Она сидит у стены, поджав ноги, тонкие руки обхватывают колени. Её тёмные глаза спокойно наблюдают за происходящим, будто она просто отдыхает после тренировки. Сама невинность – так, наверное, её и видят большинство. Я бы тоже так подумала, если бы не одна деталь: пальцы правой руки сжаты вокруг чего-то, спрятанного между коленями и складками одежды. Внимательнее приглядываюсь – это рукоятка ножа.              Интересно.              В какой-то момент Рута поднимает голову, наши взгляды встречаются, и уголки её губ поднимаются в хитрой улыбке. Лёгкой, почти заговорщицкой, будто мы обе поймали друг друга на одной и той же маленькой тайне. Всё становится на свои места. Девочка украла клинок у Катона, подставив парня из Пятого. Я смотрю на Коула и уже точно знаю, что он не переживёт свой первый день на арене.              Ужин у всех трибутов проходит отдельно на своих этажах. Едва мы успеваем сесть за стол, как начинается допрос с пристрастием. Хеймитч откидывается на спинку кресла, вертя в пальцах фляжку с белым, и забрасывает нас вопросами. Один за другим, без передышки. Что мы делали на тренировках. В каких секциях были. Кто из соперников показал себя лучше остальных. Кто держится особняком. Кто пытается подружиться. А кто уже смотрит на остальных, как на будущих трупов. Он хочет знать всё. Мы с Питом стараемся вспомнить, как можно больше.              Эффи интересует, как мы выглядели перед распорядителями. Не казались ли мы растерянными. Видели ли мы, кто из трибутов производит наибольшее впечатление. Она словно пытается собрать полную картину из мельчайших деталей. Эффи всё ещё держится со мной холодно. В каждом её взгляде заметна обида, но это меня волнует в последнюю очередь.       К тому моменту, когда тарелки пустеют, а разговор наконец затихает, у меня появляется ощущение, будто из головы вытрясли всё, что там было. Я обращаюсь к Хеймитчу с просьбой взять его нож. Объясняю, что хочу научить Пита нескольким приёмам метания. Тренировочные клинки в зале есть, но в вечернее время у нас к ним нет доступа. Ментор некоторое время молчит, разглядывая нас с напарником, а потом вытаскивает нож из-за пояса и кладёт на стол.       – Ваш настрой меня радует. Может, с вами я и пить перестану? – говорит он и делает глоток из фляжки.              – Это вряд ли, – вздыхаю я.              Каждый вечер после ужина гостиная превращается в нашу небольшую тренировочную площадку. Мы отодвигаем кресла и журнальный столик, освобождая пространство. Порция приносит угольный карандаш, и я рисую на одной из стен мишень. Несколько кругов – один внутри другого, центр отмечаю крупной точкой. Отхожу на несколько шагов назад, прикидывая расстояние. Хеймитч наблюдает за этим со скептическим видом, но не вмешивается. А Эффи, наоборот, демонстративно отворачивается и старается не смотреть на то, как мы портим дорогой интерьер.              Сначала у Пита получается плохо. Лезвие бьётся о стену рукояткой или соскальзывает вниз, оставляя на обоях короткие царапины. Иногда нож падает на ковёр ещё в полёте, не долетев до мишени. Но он упрямый – снова и снова поднимает клинок с пола, возвращается на то же место и повторяет бросок. Со временем его движения становятся увереннее, и лезвие всё чаще входит в стену остриём. Он учится быстрее, чем я ожидала. Понимаю, что до мастерства Мирты ещё далеко, но Питу не нужно становиться лучшим. Ему нужно просто уметь.              Второй день начинается для меня ещё до рассвета. Просыпаюсь с криком и несколько секунд лежу неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Сон ещё не отпускает. Он возвращается ко мне уже несколько лет, будто память решила прокручивать один и тот же момент, пока я не научусь смотреть на него без боли. Я бегу по лесу, не разбирая дороги, но уже знаю, что опоздаю. Рута лежит на земле, почти скрытая травой и огромной сетью. С копьём в животе. Пытаюсь изменить хоть что-то. Бегу быстрее. Стреляю в Марвела раньше. Но каждый раз всё заканчивается одинаково: она умирает у меня на руках.              Теперь в тренировочном зале я не могу отвести от неё глаз. Она следует за нами второй тенью – маленькая, лёгкая, бесшумная. Иногда кажется, что она растворяется среди других трибутов, а потом снова появляется рядом. У стойки с рогатками она стреляет с удивительной точностью, и для такой крохотной руки сила удара впечатляет. Потом оказывается у конструкции для лазания, ловко взбирается вверх быстрее многих трибутов и перепрыгивает с балки на балку. Но чаще я нахожу её под самым потолком. Она сидит там, как птица, балансируя на перекладине, и наблюдает за залом. И за нами с Питом.              – Кажется, её зовут Рута, – говорит он и смотрит на меня так, будто всё понимает.              Я не отвечаю, но продолжаю присматривать за маленькой девочкой, так напоминающей мне о младшей сестре. Обе слишком юные, чтобы оказаться здесь. И это сходство до сих пор давит на меня сильнее, чем я готова признать. Знаю, что снова не смогу её защитить, как не смогла защитить свою Прим. Решаю, что на арене буду держаться от неё подальше, потому что ещё раз пережить её смерть я просто не в состоянии.              Помимо Руты меня заботит Плутарх. Где бы я ни была – у стоек с оружием, на станции с преодолением препятствий или секции рукопашного боя – рано или поздно наши взгляды пересекаются. Я понимаю: он следит. Не как распорядитель, который оценивает трибута. А как человек, который что-то обдумывает.              Станция первой помощи устроена куда аккуратнее остальных. На столах разложены бинты, деревянные шины, катушки с нитками, иглы, пузырьки с какими-то растворами. Рядом – множество макетов с разными видами повреждений. Инструктор начинает объяснять, как промывать раны, как сделать жгут из ремня или полосы одежды. Показывает, как выровнять и зафиксировать конечность при переломе.              Я стою чуть поодаль и думаю о том, что в прошлые Игры почти не задерживалась у этой секции. Честно говоря, я её избегала. Да и смысл? По-хорошему её стоило назвать иначе. Например, «как продержаться до подарка от спонсоров», потому что на арене настоящие лекарства можно получить только от них. Иногда что-то полезное бывает в Роге изобилия, но обычно до таких вещей первыми добираются профи.       Инструктор рекомендует нам попробовать потренироваться самостоятельно. Пит с наигранной бодростью оглядывает бутафонию.              – Ну что, начнём с малого? – предлагает он. – Переломы или сразу ампутация? – У меня темнеет в глазах. – Твоя мама этим занимается, верно?              – Верно, – выдавливаю я, рассматривая бинты, жгуты и антисептики.              – Так ты и в этом эксперт. – Пит хлопает меня по плечу и тянется к муляжу с раной. – Показывай, что делать, если меня кто-нибудь пырнёт.              Экспертом в области медицины меня сложно назвать. Не люблю всё это: кровь, гной, переломы… Когда к маме приносили рабочих из шахт, покрытых ожогами, или людей, подвергшихся тирании главы миротворцев незадолго до Квартальной бойни, я уходила из дома. Выбегала на улицу, шла в лес, куда угодно. Лишь бы не слышать их стонов. И война, как ни странно, ничего не изменила.       Хотя если подумать, мысль не такая уж глупая. Пит каким-то образом постоянно умудряется попадать в неприятности. Если на арене есть способ получить травму – он её найдет.       Напарник нажимает на кнопку, и из искусственной кожи начинает сочиться густая красная жидкость.       – Ой-ой, – говорит он с преувеличенным испугом. – Кажется, я истекаю кровью. Какая трагедия – умру таким молодым и красивым. Что делать, о великая охотница? Будешь меня спасать или сразу добьёшь, чтобы не мучился?       – Заткнись и бинтуй, – ворчу я, не глядя на него. Листаю экран с содержимым аптечек, делая вид, что изучаю составы лекарств.       – А если я потеряю сознание от вида собственной крови? – Пит хватается за сердце. – Я всего лишь нежный пекарь и не привык к такому. Только тесто месить умею, а тут такое варварство. У меня психика не выдержит.       – Ты много болтаешь, – отмечаю я, не оборачиваясь. – Умрёшь – и не заметишь, потому что рот не закрывался.       – Как грубо, – с театральной обидой отвечает он и накладывает жгут. – Лучше посмотри, всё ли я делаю правильно.              Пит ждёт, но я не двигаюсь с места. Он окидывает меня долгим внимательным взглядом, и его лицо расплывается в улыбке – нет, это не улыбка, это торжествующая усмешка человека, который только что разгадал тайну века.       – Поверить не могу, – говорит он с непередаваемым удивлением в голосе. – Китнисс Эвердин, гроза лесов Двенадцатого, которая может убить одним выстрелом, боится… вида крови?       Я закатываю глаза и борюсь с желанием ударить его. Или закопать.       – Ничего я не боюсь.       – Ну конечно, – тянет он. – Поэтому ты смотришь куда угодно, только не на муляжи.              – Меня больше беспокоит гной, а не кровь, – с неохотой признаюсь я. – Открытая рана – это ещё куда ни шло, но когда она начинает гноиться… – меня передёргивает. – И запах. Ты даже не представляешь себе этот запах. Я не могу на это смотреть. Меня тошнит. Доволен?       Пит молчит и смотрит на меня так, будто видит впервые. Потом переводит взгляд на муляж с имитацией ножевого ранения.       – А если кому-то из нас потребуется помощь? У меня нет проблем с рвотным рефлексом. Я без вопросов тебя подлатаю. Но если поранят меня? Будешь перевязывать или оставишь гнить под кустиком? Так и вижу: я лежу, умираю, а ты стоишь рядом и говоришь: «Пит, мне так жаль, но тут гной. Я, пожалуй, пойду постреляю в белочек».              Я фыркаю и вспоминаю пещеру. Запах гниющей плоти. Его бред. Свои руки, дрожащие над раной. Тошноту, подступающую к горлу, пока я жевала эти проклятые листья Руты и прикладывала их к его ноге. И мерзкую жёлтую жижу, стекающую по его бедру.              – Буду, – морщусь я. – Ради тебя я даже постараюсь не блевать. Хотя бы в рану.              – А если не получится? – дразнит он.              – Значит, весело проведём время.              Пит запрокидывает голову и смеётся, держась за живот. Громко, на весь зал. Несколько трибутов оборачиваются.              – Знаешь, – говорит он, вытирая слёзы, и смотрит на меня с нежностью, от которой всё внутри переворачивается. – В каком-то извращённом смысле это даже мило. «Ради тебя я постараюсь не блевать на твои раны». Прямо в сердце.              – Рада, что не разочаровала, – сухо отвечаю я.              В столовой ковыряюсь вилкой в своей тарелке и стараюсь не думать о ни маленькой девочке из Одиннадцатого, ни распорядителях Игр и ни уж тем более о возможных травмах напарника на предстоящей арене. Пит замечает перемены в моём настроении. Он бросает на меня короткие взгляды, но ничего не спрашивает. Чтобы отвести подозрения – и, может быть, собственные мысли – решаю что-нибудь рассказать. Любую историю. Закрываю глаза и выбираю первое, что приходит в голову.              – Как-то раз я вызвалась научить плавать одного своего друга.              – Ты умеешь плавать?              – Да. Когда отец был жив, мы часто ходили к озеру в лесу. Так вот, – продолжаю свой рассказ. – У того парня протез вместо ноги. Сложный такой: с пластинами из крепкого пластика и металлическим основанием. – Пит перестаёт жевать. – Пока он лежал на воде, в щель между пластинами забилась маленькая рыбка. Наверное, решила, что это новый вид укрытия. Мы заметили это только когда от него стало дурно пахнуть. Наш вечно пьяный сосед потом около месяца называл его ходячим аквариумом.              – Бедный парень, – усмехается Пит.              – Бедная рыбка, – поправляю я. – Пришлось разбирать протез, чтобы вытащить её оттуда.              – О ком ты говорила? – спрашивает он, отсмеявшись. – Я не помню никого из школы с такой штуковиной.              – Он не из школы. Вообще-то ты обещал мне рассказать про хлеб, – меняю тему разговора. – Но давай сделаем интереснее? Сыграем на желание. Я попробую угадать, к какому дистрикту принадлежит каждый из этих кусочков.              – Звучит довольно интригующе, – оживляется Пит и пододвигает ко мне корзинку с буханками.       Я беру кусочки хлеба по одному и, не вдаваясь в подробности, говорю из какого он дистрикта. Булочки из зелёных водорослей в форме рыбы из Четвёртого. Ржаные хлебцы из Шестого. Кукурузные буханки из Десятого. Небольшие полумесяцы, усыпанные семенами, из Одиннадцатого. Для многих это просто еда, но для нас с напарником – почти карта Панема. Когда я заканчиваю, он смотрит на меня так, будто я только что провернула какой-то фокус.       – Всё правильно, – хмурится Пит. – Откуда ты знала?              – Не знала, а внимательно следила за другими трибутами. Они предпочитают брать знакомый им хлеб, – оправдываюсь я. – Вот моё желание: я хочу «поучиться» стрелять из лука, и ты ничего не скажешь об этом Хеймитчу.              – Он же просил не показывать свои умения.              – Я не собираюсь этого делать. Мне нужно привыкнуть к натяжению тетивы и упругости стрел. Лук, которым я пользовалась дома, отличается от капитолийских.              После обеда мы возвращаемся в тренировочный зал и подходим к стойке с луками. Я прохожу непродолжительный инструктаж у тренера. Судя по всему, он не строит особых надежд на мой счёт. Да и с чего бы? Девушка из Двенадцатого и лук – звучит достаточно безобидно, чтобы не вызывать ожиданий.              Недалеко от нас стоит Диадема в окружении других профи. Каждая её стрела попадает в мишени без промаха. На прошлых Играх создавалось впечатление, что лук она держала пару раз в жизни. Может, в состоянии стресса она не способна на точный выстрел? Или всё дело в расстоянии? В любом случае, я узнала о её навыках больше. Нельзя допустить, чтобы на арене она добралась до него раньше меня.              Я пробую несколько луков, вспоминаю какой из них был на Играх. Встаю близко к мишени настолько, что промахнуться можно только нарочно. Для убедительности морщу лоб, высовываю язык от усердия. Тяну тетиву и чувствую, что перестаралась. Стрела выскакивает и звонко падает на пол.              – Упс, – поджимаю губы, чтобы не рассмеяться.              Пит давится смешком и тут же маскирует его под кашель.       – Не позорься, Двенадцатая, – раздаётся голос Мирты. Она стоит рядом с Диадемой и играет с лезвием в руках.              Во мне закипает азарт. Я поднимаю стрелу и делаю самое идиотское лицо, на которое только способна.              – Ты умеешь стрелять? Может, дашь пару уроков?       – Только через мой труп, – цедит она сквозь зубы.              – Замётано! – задорно отвечаю я.              – Что ты сказала? – переспрашивает Мирта и нависает надо мной. – Слушай сюда, шахтёрское отродье. Ты хоть понимаешь, на кого вякаешь?              – Неужто на будущую победительницу? – хлопаю ресницами я.       Между нами втискивается Катон, готовый разорвать любого, кто косо посмотрит на его напарницу.              – Какие-то проблемы? – рычит он, глядя на меня.              Не успеваю испугаться, как рядом появляется Пит и отталкивает меня в сторону. Я едва верю своим глазам, когда он кладёт ладонь на плечо этому амбалу – легко, будто старому приятелю – и что-то тихо говорит ему на ухо. Не могу разобрать слов, но Катон внимательно его слушает. Нет, он правда слушает Пита. Не кричит, не делает резких движений, не нападает. Его привычную нервозность и готовность к агрессии как рукой сняло.              Я пытаюсь переварить увиденное. Даже на несколько секунд забываю про свою игру. Неужели это тот самый Катон? Больной на голову, жестокий убийца, отправивший на тот свет половину трибутов. И тут до меня доходит, как в прошлый раз Пит умудрился попасть к ним в союз.              – Пошли, – бросает Катон своей напарнице.              Мирта в бешенстве, но спорить с ним не рискует. Она швыряет нож в стенд так, что он втыкается по самую рукоятку, и уходит в другой конец зала. Катон идёт за ней, на прощание окидывая Пита долгим взглядом.              Я выдыхаю и поворачиваюсь к напарнику.              – Что это было?! – шиплю я, хватая его за рукав.              – У меня к тебе тот же вопрос! – сердится Пит. – Тебе жить надоело?              – Мне нужно было терпеть это унижение? – недоумеваю я. – Что ты ему сказал?              – Неважно, Китнисс.              Благо, вскоре напарник сменяет свой гнев на милость, но сколько бы раз я не пыталась узнать, что же такого он ему сказал, Пит не говорит ни слова. Даже намёка не даёт. Мне остаётся лишь догадываться и придумывать сотни версий от самых глупых до невероятно смелых.              На третий день я понимаю, что держать дистанцию становится сложнее. Бессонные ночи истощают меня, а тело по старой памяти словно тянет к Питу. Он всегда был рядом после моих кошмаров – одно его присутствие снимало напряжение и делало их хоть немного терпимее. И сейчас мне этого не хватает.              Каждое движение, каждый взгляд, каждый контакт оставляет пустоту, которую я пытаюсь заполнить. Я начинаю искать поводы для прикосновений, но осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Случайно задеть плечом, когда мы идём между секциями. Наклониться ближе, чем нужно, чтобы посмотреть, что он делает. Самое смешное – Пит, кажется, вообще ничего не замечает. Он продолжает заниматься, слушает инструкторов, иногда комментирует происходящее вокруг.               Но одной лёгкой игры с прикосновениями мне быстро становится мало. Поэтому незадолго до начала индивидуальных показов я отвожу Пита к секции с борьбой.              – Покажи, что умеешь, – бросаю вызов и встаю в стойку.              – Нам же запрещено драться друг с другом.              – И что они сделают? – усмехаюсь я. – Накажут нас? Лишат пудинга?               Пит хмыкает, но смотрит с сомнением. Он покачивается с пятки на носок, не решаясь подойти.              – Ой, да ладно Пит, – делаю шаг ближе, сокращая дистанцию. – Потренируйся на мне, пока есть возможность. Когда ещё выпадет шанс подраться с девчонкой и не получить за это по шее?              – Ну, – задумывается и хмурит брови он, – буквально через пару дней.              – Просто признай, что боишься проиграть.              – Китнисс, да я же тебя сломать могу, – говорит он и смотрит на меня так, будто я предложила ему избить котёнка.              – Ты меня недооцениваешь.              Не даю ему больше времени на раздумья и хватаю за предплечье в надежде вывести его из равновесия. Пит хоть и удивлён, но реагирует быстро. Его пальцы смыкаются на моём запястье, и уже через секунду мы кружим по мату, сцепившись. Конечно, я не ровня ему, но не оставляю попыток сделать подсечку, чем только веселю напарника. Ныряю под его руку, чтобы зайти за спину, но он перехватывает меня за талию, прижимая к себе. Его грудь касается моей, и от этого контакта по коже пробегает знакомый жар, распространяясь по всему телу. Странно осознавать, как сильно мне этого не хватало. Пит тоже это чувствует – вижу это по тому, как на мгновение он замирает. Не даю себе задерживаться на этом ощущении и пользуюсь моментом. Резко выворачиваюсь, цепляю его ногу своей и тяну вниз. Мы оба валимся на мат. Успеваю перекатиться быстрее и оказываюсь сверху, прижав его плечи к полу.              Пит почти не сопротивляется. Я сразу понимаю: он поддаётся.       – Тебя не должно смущать милое личико, – наклоняюсь ближе, почти касаюсь губами его уха. – Каждая из этих девчонок не моргнёт и глазом, как тебя убьёт.              В следующее мгновение всё меняется. Он уходит из захвата, проскальзывает рукой мне под локоть, ногой оплетает бёдра, а запястье выворачивает так, что боль простреливает в плечо. Я оказываюсь прижата лицом к мату прежде, чем успеваю понять, что происходит. Пытаюсь дёрнуться – безуспешно. Пит придавливает меня к полу всем своим весом.              Чёрт. Сила у него действительно медвежья.              – Уже лучше, – хриплю, уткнувшись носом в вонючий мат. Боль в плече пульсирует, но внутри разгорается что-то похожее на удовлетворение. Я получила то, что хотела.              – Больно? – выдыхает он и отпускает меня, откатываясь в сторону.              – Нормально, – отвечаю я и прячу улыбку. Переворачиваюсь на спину, растирая ушибленное запястье. Пит сидит рядом, упёршись локтями в колени, и смотрит куда-то в стену. На шее выступила испарина, хотя в зале прохладно. Или мне кажется. – В следующий раз…       Я не успеваю договорить, как по залу разносится голос из динамиков, сообщающий нам о том, что скоро начнутся индивидуальные показы. Мы переходим в столовую и ждём, когда нас пригласят. Начинают с юноши из Первого дистрикта. Для каждого трибута выделяется пятнадцать минут. Как девушку из Двенадцатого, меня вызовут последней.              Это будет мой третий раз.              Третий раз, когда распорядители будут решать, чего я стою. Если бы они только знали, насколько мне плевать. Я уже начинаю чувствовать себя ветераном этих убогих капитолийских развлечений.       – К нашему появлению распорядители уже заскучают и найдут себе занятие поважнее, – обращаюсь я к Питу, когда мы остаёмся в комнате вдвоём. – Ты решил, чем их поразишь?       – Увидишь, – отвечает он с хитрой ухмылкой.       – Тогда выложись по полной.       – Так и сделаю. Ни пуха тебе.       Пит уходит, а я остаюсь одна. Проходит четверть часа. Затем половина. Я начинаю волноваться. В прошлый раз, когда распорядители настолько задерживали индивидуальный показ напарника, ему дали двенадцать баллов – максимум, который только можно получить. Это не признание трибута лучшим среди равных – это прямая дорога к смерти.       К концу часа называют моё имя. Я делаю несколько шагов к центру зала и сразу понимаю, что что-то не так. Распорядители возбуждены. Не рассержены – именно возбуждены. Они переговариваются между собой, кто-то наклоняется через стол, полный еды, кто-то жестикулирует. Только пара человек замечает, что я уже стою на площадке.       Что же ты устроил, Пит?       К сожалению, выяснять это прямо сейчас у меня нет возможности. В зале не нахожу никаких подсказок к действиям напарника.              На меня почти не смотрят. Похоже, я могла бы станцевать стриптиз, и половина распорядителей этого бы не заметили. Отлично. Если им всё равно, я просто покажу, что умею. Без сюрпризов. Пусть ставят свои баллы и забывают обо мне до самой арены.       Подхожу к стойке с луками и стрелами. Беру в руки лучшие из них и натягиваю тетиву. Выбираю мишень – чёрный манекен у дальней стены в секции метания ножей.       Вдох. Целюсь.       Выдох. Стрела срывается и через секунду торчит у манекена прямо между глаз.              Я уже тянусь за следующей, когда сверху до меня до меня доносится чей-то крик.              – Это абсурд!              Оборачиваюсь. На балконе над залом стоят двое и спорят так, будто вокруг не происходит ничего важнее их ссоры. Сенека Крейн и Плутарх Хевенсби. Сначала я не особенно обращаю внимание. Вдруг они любят покричать друг на друга по любому поводу? Но их голоса становятся громче.              – Ты не понимаешь, о чём говоришь! – почти орёт Сенека.              – Наоборот, – спокойно отвечает Плутарх.              Слово «спокойно» здесь ключевое. Потому что Сенека буквально кипит. Его лицо краснеет, руки размахивают в воздухе, а Плутарх стоит так, будто слушает прогноз погоды. Теперь я краем глаза наблюдаю за ними. Сенека наклоняется вперёд, и мне кажется, что ещё немного, и он начнёт брызгать слюной. Впрочем, нет. Он уже брызжет.       К спору начинают подключаться другие распорядители. Кто-то встаёт, кто-то перебивает, кто-то машет руками. Через минуту уже половина стола вовлечена в этот хаос. И тут Сенека хватает тарелку со стола и кидает её на пол с оглушительным звоном. В зале становится тихо. Сенека тяжело дышит, ещё секунду сверлит оппонента взглядом, потом резко отворачивается и отходит в сторону. А Плутарх...              А Плутарх даже не выглядит раздражённым. Он стоит чуть откинувшись на спинку кресла, и смотрит вниз. На меня. С довольной, почти ленивой улыбкой. И с этой дурацкой шапочкой на голове.              Именно это бесит меня больше всего. У него всегда такой вид, будто всё идёт так, как он и планировал. Будто вся эта сцена – просто очередной ход в игре, где он уже знает, чем всё закончится. Он только что умудрился вывести из себя главного распорядителя Игр и строит такую физиономию, словно выиграл пари.              Самодовольный капитолийский индюк!       Понятия не имею, о чём был этот спор, но точно знаю одно: мне ужасно хочется стереть это довольное выражение с его лица.              Я убираю стрелу в колчан и поднимаю глаза. Плутарх не отводит взгляда.              Распорядители любят зрелище – я дам им зрелище. Они меня запомнят.              – Ты меня запомнишь, – бормочу себе под нос.