Тени минувших дней

             На ум быстро приходит идея для предстоящего шоу, и я бодро шагаю к манекену – тому самому, с вбитой стрелой между глаз. Перетаскиваю его к центру зала, в секции маскировки нахожу банку с густым, кроваво-красным ягодным соком. На чёрной обивке манекена хорошо выделяется яркая краска. Заслонив его собой, аккуратно вывожу одно-единственное слово.       Распорядители заняты чем угодно, но не своей работой. Кто-то наклоняется за бокалом. Кто-то говорит с набитым ртом. Плутарх, в отличие от других, не увлечён ни едой, ни разговорами. Всё его внимание до сих пор приковано ко мне.       Я громко свищу, привлекая взгляды остальных, и в тот же миг натягиваю тетиву. Распорядители с визгом шарахаются в стороны, опрокидывая стулья. Стрела сбивает шапку с головы Плутарха и пригвождает её к стене за его спиной. Он падает на пол с грохотом, который эхом отдаётся в повисшей тишине. Все таращатся на меня, на него, не веря в происходящие.       И вдруг – смех. Пронзительный, неуместный. Почти безумный. Это Сенека Крейн. Он откидывается назад и хлопает в ладоши, не скрывая восторга, будто я только что показала номер, ради которого всем стоило собраться.       Я не отрываю глаз от Хевенсби, предвосхищая выражение его лица, и открываю обзор на своё творение – стрелу в голове манекена и слово, выведенное алыми буквами на его чёрной груди:

ПРИСПОСОБЛЕНЕЦ

      Приобнимаю куклу-Плутарха за плечи, нежно улыбаюсь и игриво машу рукой его прототипу. Его физиономия теряет выверенную маску контроля. Чистый шок сменяется нескрываемым гневом – и это, пожалуй, даже лучше того, на что я рассчитывала. Он смотрит на меня так, будто одновременно хочет понять, как я посмела, и наказать за это прямо сейчас, не дожидаясь моего выхода на арену.       Смех Сенеки моментально стихает. Все распорядители растерянно переводят взгляды с меня на Хевенсби, и в этой вязкой паузе становится почти физически ощутимо, как в их головах один за другим появляются к нему вопросы, разбираться с которыми им будет явно интереснее, чем с моей выходкой.              – Можете быть свободны, – подаёт голос Сенека Крейн, но при этом не сводит пристального взгляда с Плутарха, словно пытается разглядеть в нём что-то, чего раньше не замечал.       В ответ склоняю голову, позволяя себе лёгкий, издевательски изящный реверанс, и с чувством выполненного долга покидаю тренировочный зал.       За этот опасный шаг мне, конечно, ещё придётся заплатить – такие вещи не прощают. Но это неважно, потому что для меня все их угрозы и обещанные последствия не имеют смысла. Меня больше волнует, чем обернётся мой поступок для Пита. И вместе с тем невольно возвращаюсь мыслями к Хевенсби. Как он будет выкручиваться? Наверняка постарается превратить моё представление в нечто безобидное, шутливое, не стоящее внимания, и в итоге повернёт всё в свою пользу.       Двери лифта на наш этаж разъезжаются, и я отшатываюсь, едва не спотыкаясь; воздух резко вырывается из лёгких, сердце пропускает удар, и я еле сдерживаю вскрик, потому что в следующую секунду на меня бросается нечто.       – Чтоб тебя!.. – вырывается у меня, когда я наконец узнаю в этой странной, пугающей фигуре своего напарника.       Он весь покрыт грязью, подсохшей местами, но всё ещё влажной в складках ткани. Она размазана по лицу неровными полосами, стирая знакомые черты. К одежде прилипли мелкие веточки, сухие листья, какая-то лесная труха, и всё это так органично вписалось в его вид, что он больше напоминает часть пейзажа, чем человека.       – Видела бы ты своё лицо! – восклицает Пит, сияя белозубой улыбкой. – Как я тебе?       Он нарочито медленно крутится передо мной, чтобы я успела рассмотреть каждую деталь его камуфляжа. И теперь, когда я вижу его нежно-голубые глаза, контрастирующие с тёмной грязью на лице, напряжение тает, уступая место привычному теплу, которое я испытываю только рядом с ним.       – Ты похож на болотного монстра, – заключаю я, оглядывая его с ног до головы.       – Так и было задумано, – гордо кивает Пит, будто я только что подтвердила его гениальность.       Мы неторопливо двигается по коридору в сторону гостинной, и я как бы между прочим добавляю:       – Кстати, поздравляю. Ты вызвал настоящий фурор среди распорядителей. Думаю, половина из них до сих пор пытается понять, что это было и не стоит ли им пересмотреть свои приоритеты.       Он улыбается ещё шире, довольный собой до невозможности, и мне приходится отвернуться, чтобы не выдать, насколько приятно мне это наблюдать.       – А ты поразила их своей меткой стрельбой? – спрашивает Пит, открывая передо мной дверь.       – Можно и так сказать. Уверена, теперь у них точно будет что обсудить.       – Звучит как-то зловеще. Мне уже стоит за тебя переживать?       – Не утруждайся.       В гостинной встречаем Хеймитча. Наш драгоценный наставник, который, судя по всему, успел приложиться к бутылке ещё до начала индивидуальных показов, при виде нас сгибается пополам. Сначала я думаю, что ему плохо: от него доносится сдавленный хрип, похожий на кашель астматика, – но потом понимаю, что он трясётся в беззвучном смехе. Ментор пытается заткнуть себе рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос.       – О, боги!..– выдавливает он между приступами. – Я думал, меня уже ничем не удивить… Но чтобы трибут пришёл с показа в образе… кучи дерьма!.. Пит, мальчик мой... Как ты до этого додумался?       – Это слияние с окружением, – с невозмутимым видом поправляет его напарник.       – Разве что с выгребной ямой! – не унимается Хеймитч.       Пит открывает рот, собираясь возразить, но в этот момент на пороге появляется Эффи. Она окидывает его полным потрясения взглядом и замечает грязные следы, оставленные им на полу. Её лицо вытягивается так, будто она увидела настоящую катастрофу в человеческом обличье.       – Это паркет из отборного клёна! – звенит от возмущения Эффи, указывая ему под ноги. – Ты хоть представляешь, сколько он стоит?! А теперь посмотри, во что ты его превратил!       Пит, кажется, понимает, насколько всё серьёзно, и виновато говорит:              – Я случайно.       – В душ! Немедленно! И чтобы ни грамма этой субстанции не осталось на твоём теле, волосах, и, ради всех приличий, между пальцами!       – Слышал, парень? Приказ сверху, – потешается ментор.       Пит сдаётся, поднимает руки, словно его арестовали за преступление против чистоты, и молча удаляется в свой номер, стараясь ступать как можно осторожнее.       – А ты чем похвастаешься? – вспоминает обо мне Хеймитч.       – Так переусердствовала, что стёрла кожу в кровь о тетиву, – невинным голосом сообщаю я и показываю подушечки пальцев, испачканные засохшим ягодным соком.       – Надеюсь, оно того стоило, – отвечает он, не глядя на меня.       – Можешь не сомневаться.       Мне тоже не помешает освежиться. Я упираюсь лбом в холодную плитку, вода стекает по спине, смывая пот и запах тренировочного зала, но не то, что крутится в голове. На мгновение пытаюсь представить, как выглядел мой поступок для Капитолия: девушка из Дистрикта-12, без видимых причин направила стрелу в сторону человека вроде Плутарха Хевенсби. Почему именно он? Почему именно так? Слишком странно, чтобы быть случайностью. А значит, они начнут под меня копать. Поднимать каждую деталь моей жизни, искать, как мы друг с другом связаны, пока не отыщут хоть что-то, за что можно зацепиться. И тогда это дело перестанет касаться только меня – Прим, мама и, возможно, Гейл тоже попадут под раздачу. Вот она, настоящая цена моего упрямства.       Перед выходом из ванной вглядываюсь в своё отражение, пытаясь обнаружить в нём хоть что-то: страх, сомнение или тень того, что обычно следует за подобными действиями. Но я не нахожу в себе ни капли сожаления – ни за выбор, ни за сам выстрел, – как будто эта часть во мне уже давно выжжена. Если бы пришлось вернуться назад, я бы не остановилась. Разве что целилась чуть ниже.        Эффи приглашает на ужин. Она говорит про оценки, про впечатление, про то, как важно «держать уровень». Хеймитч делает вид, что её болтовня занимает его больше, чем элитный коньяк, подаренный старым знакомым. Пит притворяется, что не беспокоится за свои баллы. А я скрываю, что меня волнует их реакция на мои. Вскоре Цинна и Порция тоже присоединяются к трапезе. Они спрашивают про наши выступления, ожидая хороших новостей. Я продолжаю поддерживать легенду о пай-девочке, которая стреляла из лука без опасных попыток выделиться, потому что не хочу никого расстраивать.       Я тянусь за графином с апельсиновым соком, когда взгляд Пита, до этого рассеянный, вдруг становится внимательным. Он смотрит на кончики моих пальцев, на которых остались следы въевшейся в кожу краски. Ему ли не знать, как они могли там появиться.       – Почему твой показ длился так долго? – пытаюсь отвлечь напарника, пока он не начал думать в нужную сторону.       – Распорядители просто недооценили мой талант к маскировке, – ухмыляется Пит. – Они с самого начала меня не заметили, так что я подумал: а что, если немного поиграть в прятки?       Я с трудом сдерживаю улыбку, когда он начинает рассказывать, как всё происходило. Его глаза блестят, а голос оживлённо уточняет детали. Наша команда поддержки слушает его с таким интересом, как будто сама присутствовала на этом представлении.       Когда Пит зашёл в зал, распорядители не обратили на него никакого внимания: пели застольную песню, ели и о чём-то шептались (впрочем, ничего нового). Но он не растерялся – под шумок начал маскироваться, спокойно и почти незаметно встраиваясь в элементы природного ландшафта в той же секции. Когда его пятнадцать минут «славы» закончились, Пит с удивлением осознал, что про него и правда забыли. Так прошло ещё какое-то время; он даже успел немного задремать, пока кто-то наконец не задался вопросом, почему в зале никого нет. Другой ответил, что трибут до сих пор находится в помещении. Завязался спор, в ходе которого эти двое начали искать напарника.       – Трудно поверить, что все мы стали свидетелями такого невероятного события: ты проиграл – здесь его нет, – послышался где-то рядом мужской голос.       – Вы ошибаетесь. Наш юный трибут прячется прямо у нас под носом, – возразил ему второй.       – Достаточно! Сейчас мы посмотрим записи с камер, а затем ты извинишься. Публично, – заявил первый, подойдя к напарнику практически вплотную.       И в этот момент Пит тронул его за щиколотку – тот по-девчачьи взвизгнул от испуга, но так и не увидел, кто это сделал. Тогда напарник сам всем показался и понял, что его поиском занимались не рядовые помощники, а сами распорядители Игр. Зал тут же наполнился восторженными возгласами: его выход сочли не просто удачным, а почти хитроумным перформансом.       – Надо же, парень, ты их так умело надурил, а они, похоже, этому только рады, – говорит Хеймитч с непередаваемым одобрением в голосе.       – К сожалению, не все, – вздыхает Пит. – Уже в номере до меня дошло, что я испугал Сенеку Крейна. Я не сразу признал его чудную бородку. К тому же он проиграл этот дурацкий спор из-за меня и выглядел, мягко говоря... – замолкает и строит брезгливую мину.       Кажется, я начинаю понимать, о чём идёт речь. Перед глазами всплывает самодовольное лицо Плутарха, и я спешу подтвердить или опровергнуть свою догадку:       – Второй распорядитель случайно не был одет в серый костюм с уродской чёрной шапочкой?       – Именно так, – кивает он. – А что?       Рассказываю, что их спор продолжился после его показа и быстро перерос в грандиозный скандал, втянувший половину распорядителей. А закончился тем, что Сенека, исчерпав аргументы, перешёл к швырянию посуды. Хеймитч и Пит находят это откровенно забавным. Эффи закрывает уши, не желая слышать подробности. Порция и Цинна сидят с каменными лицами.       Я задумываюсь о своей фантастической, по шкале глупости, выходке. Прекрасно, ничего не скажешь: я напугала человека до полусмерти за то, что он рискнул настоять на своём перед начальником. Особенно «удачно», что Плутарх своей правотой ещё и Питу проблем подкинул. Но теперь, по крайней мере, становится ясно, почему главный распорядитель так бурно отреагировал на мой выстрел в Хевенсби. Эго Сенеки оказалось куда более хрупким, чем его самооценка.              – Получается, не видать мне приличных баллов, – насмешливо заключает Пит. – Ну хоть развлёкся.       – Мы не знаем, кто и по каким критериям их выставляет. Не может же Крейн решать всё один, – успокаивает его Порция, но в её голосе слышатся нотки сомнения.       – Конечно, не может, – подхватывает Цинна.       «Конечно, не может», – эхом проносится в моей голове. Я готова отдать руку на отсечение, что все решения по сложным случаям не обходятся без опоры на мнение президента. Если Сенека хотя бы на каплю умнее, чем кажется, то по моему вопросу он уже обратился к Сноу. Но Пита это вряд ли коснётся – в его действиях не было злого умысла.       – Эти баллы мало что значат, – вмешивается Хеймитч. – Да, от восьмёрки и выше – хорошо, но это не показатель успеха на арене. Мне в своё время поставили единицу – и не помер же.       Все, кроме меня и Эффи, переводят на него изумлённые взгляды, а он, как ни в чём не бывало, продолжает:       – Но я плохой пример для подражания. Лучше посмотри на Китнисс: ей вообще нет никакого дела до этих оценок. Так ведь, крошка?       – Ты меня раскусил, – подмигиваю я.       На самом деле меня тревожат баллы Пита. Слишком высокая оценка привлечёт внимание профи, а слишком низкая – уменьшит шансы на спонсорскую поддержку. Другое дело – я. Мне уже из спортивного интереса хочется получить что-то, что выбивается за рамки привычной системы оценивания: ноль или тринадцать. На крайний случай – единицу, как у нашего ментора. И я не отрицаю, что, вероятно, начинаю сходить с ума, раз эта идея не кажется мне абсурдной.       – Неужели тебе и правда всё равно? – хмурит брови напарник.       Я пожимаю плечами.       – Тебе тоже нечего переживать. Просто Сенека Крейн – человек с очень тонкой душевной организацией. Великий творец мелких трагедий.       – Китнисс! Не говори так! – шикает Эффи и озирается по сторонам в поисках невидимых камер. – Давайте просто дождёмся результатов.       Никто не возражает.       После ужина мы переходим в гостиную и устраиваемся на диване перед телевизором. Цезарь Фликерман объявляет начало оглашения итогов индивидуальных показов. На экране всплывает фотография трибута, а через несколько секунд появляется его балл. Профи, как и прежде, получают не ниже восьмёрки; остальные – от четырёх до шести. Но не Рута. У неё стабильная семёрка.       Наша команда поддержки визжит от восторга: Пит получает десятку. Безопасную десятку! Он ничем не выделяется на фоне профи, а значит не навлёк на себя гнев Капитолия. Я шумно выдыхаю и, поддавшись этому опьяняющему облегчению, бросаюсь ему на шею, не скупясь на поздравления. Пит на эмоциях даже не удивляется моему порыву и крепко обнимает в ответ. Я чувствую, как его руки сильнее прижимают меня к груди, когда объявляют мои баллы. Вся гостиная реагируют хором, не веря своим глазам:       – Двенадцать?!       М-да... Двенадцать...       Какая вопиющая посредственность! Что, чёрт возьми, нужно сделать на показах, чтобы получить ноль баллов?! По-настоящему убить кого-то? Или это уже тянет на тринадцать?       Небрежно разрываю объятия. Комната снова наполняется серией поздравлений, ликующих восклицаний и одобрительных хлопков по спине, а я стою среди этого шума и не могу скрыть своей досады. Хеймитч тоже не выглядит довольным: он молча смотрит на меня так, словно видит гораздо больше остальных. И, кажется, он единственный, кто осознаёт, что радоваться здесь нечему.       Пит берёт меня за плечи.       – Китнисс, ты чего? Это же максимум! – в его голосе столько искреннего непонимания, что я начинаю чувствовать себя капризным ребёнком. – У тебя невообразимый результат. Ни у кого даже одиннадцати нет.       – Очень любопытно, – наконец говорит Хеймитч, не сводя с меня изучающего взгляда. – Это первая дюжина в истории Голодных игр.       – Просто повезло, – сухо отвечаю я.       – Нет, ты это заслужила, – с глубокой верой уточняет напарник.       Я смотрю в его глаза, полные нескрываемого восхищения, и начинаю смеяться. Громче, чем собиралась, и резче, чем стоило бы. Лучше и не скажешь: заслужила... приглашение на эшафот, аккуратно упакованное в красивое число.       Эффи подхватывает мой смех – слишком нервный и не вписывающийся в ситуацию, но ей, видимо, всё равно. Порция толкает её в бок, чтобы та прекратила. Пит хмурится и переводит растерянный взгляд на Хеймитча, не понимая, что именно в его словах прозвучало не так. А ментор только задумчиво хмыкает в ответ. Положение спасает Цинна, оправдывая моё поведение тяжёлым днём, чем подталкивает Эффи на поиск бредовых идей.       – Нам нужно это отпраздновать! – тараторит она почти в захлёб. – Такой успех заслуживает хотя бы одного вечера без напряжения.       Никто не возражает. Снова. К сожалению.       Мы выдвигаемся в столовую. Я ненарочно замедляюсь и плетусь в самом конце, пребывая в своих мыслях. Уже у выхода из гостинной передо мной оказывается Хеймитч и кладёт ладонь на стену, преграждая мне путь. Расстояние между нами сокращается до опасного минимума. Всё ясно: он только и ждал этого момента.       – Ну и за что нынче дают двенадцать баллов?       – За меткую стрельбу, – твёрдо говорю я.       Хеймитч молчит. Долго. И смотрит мне прямо в глаза так пристально, будто хочет вытащить из меня ответ, который я не собираюсь давать.       – Хм-м, – тянет он, едва заметно щурясь. – Вот уж не думал, что Сенека Крейн такой ценитель меткости. Ты ведёшь опасную игру, крошка.       И тут я слышу шаги. По звуку сразу понимаю, что это Пит – я различила бы эту поступь из сотни других. Напарник приближается, и он не должен слышать этот разговор.       Хеймитч улавливает мою реакцию на это и ухмыляется.       – Мне больше нечего тебе сказать, – бросаю я и выбираюсь из-под его руки, оставляя ментора позади вместе с этим взглядом, от которого не спрятаться.        Хеймитч мне не поверил и, что хуже, оказался прав, задавая этот вопрос. Не знаю, почему я не рассказала ему о своём представлении на показе. Может, потому что не хочу пугать. Может, потому что Пит был рядом. А может, я просто боюсь его разочаровать. В любом случае это неважно: он ничем не сможет мне помочь.       Я выхожу в коридор и, как и ожидала, встречаю напарника. В руках у него блокнот. Он кивает в сторону столовой – собирается показать свои наброски Порции. Сжимаю губы, стараясь не думать о том, что бы он сказал, если бы услышал нас с ментором. Пит не должен знать. Не потому что не поймёт – как раз наоборот. Поймёт слишком хорошо. И тогда его взгляд станет таким же, как у Хеймитча.       Мы собираемся за столом в обеденном зале, и это выглядит почти нормально – настолько, насколько вообще может выглядеть нормальным вечер в нашем положении. На фоне играет лёгкая музыка, не мешающая беседам. Порция с живым интересом рассматривает рисунки Пита и задерживается на деталях дольше, чем принято из вежливости. Её реакция явно искренняя – она оценивает его работы высоко и хочет передать свою палитру для осуществления его идей, пока есть время. Цинна, напротив, сдержан. Он говорит мало, но достаточно, чтобы я уловила главное: на интервью меня ждёт нечто особенное. Не просто платье, а образ, который невозможно будет игнорировать. Эффи без умолку смакует наш триумф, снова и снова возвращаясь к баллам, к показам, к тому, как всё замечательно сложилось. А Хеймитч держится чуть в стороне от нас, перебирая бутылки в баре.       Я остаюсь скорее из необходимости соблюдать приличия, чем по собственному желанию. Мысль уйти мелькает не раз. Но где-то на задворках сознания появляется понимание: таких вечеров, возможно, больше не будет. Ни этих людей, ни их голосов. И от этого становится тоскливо.       Хеймитч открывает бутылку игристого. Пробка с хлопком ударяется о потолок, привлекая внимание всех за столом. Он разливает напиток по бокалам – один за другим, не глядя, кому сколько. Всем, кроме себя, что выглядит по меньшей мере подозрительно. Пит, разумеется, отказывается, а когда Хеймитч тянется налить и мне, то вдруг накрывает мой бокал ладонью.       Я вопросительно приподнимаю бровь.              – Алкоголь тебе противопоказан, – на ухо мне шепчет Пит. – Я боюсь, что ты снова напьёшься и начнёшь приставать, а потом на арене спрыгнешь с пьедестала, не дождавшись удара в гонг, только чтобы мне в глаза не смотреть.       На секунду теряю дар речи. Невольно моргаю, не веря, что он действительно сказал это вслух. С трудом справившись с накатившим смущением, колко отвечаю:       – Подумать только, какая забота.       – Не благодари. – Пит игриво улыбается и подмигивает мне.              И тогда я замечаю, что разговоры за столом прекратились. Наша компания многозначительно переглядывается, будто они нашли ещё один отличный повод для сплетен. Здорово. Только этого мне не хватало.       – Вы издеваетесь? – возмущаюсь я.       Они опускают глаза и быстро возвращаются к прежним занятиям: Порция и Эффи обсуждают новые веянья капитолийской моды, Хеймитч и Цинна – общих знакомых. Лишь Пит выглядит сбитым с толку. Кажется, до него начало доходить, что я не шутила о наших любителях перемывать косточки. Но его аргумент работает, и я до конца вечера не притрагиваюсь к спиртному. Хотя, стоит отметить, быть трезвенницей на этом мероприятии оказывается невероятно трудно.       С повышением градуса их беседы постепенно теряют осторожность. Смех становится громче, а темы – откровеннее. Разговор быстро уходит в сторону капитолийской элиты: вспоминаются чужие свадьбы, нелепые наряды, скандалы, измены, привычки, о которых вслух говорить вроде бы не принято, но все почему-то знают о них в мельчайших подробностях.       – Никогда бы не подумал, что они такие сплетники, – удивляется напарник.       – Скоро и до нас с тобой дойдут, – вздыхаю я.       – Мы не сплетники, – категорично заявляет Эффи. – Мы просто...       – ... анализируем происходящее вокруг, – с умным видом заканчивает за неё ментор, а потом добавляет: – Вы слышали про Мейсон?       – Джоанну Мейсон? – неожиданно включается Пит. – Победительницу семьдесят первых Игр?       – Да, – подтверждает Хеймитч. – Джоанну Мейсон снова назначили ментором.       – После того случая? – вмешивается Порция. – Как у них ума хватило?       – А что произошло? – поддаюсь любопытству я.       Я узнаю о своей подруге по несчастью куда больше, чем хотела бы. Два года назад её трибуты выбыли в первые десять минут, после чего она разгромила Штаб Игр и набросилась на миротворцев. А потом, на банкете в честь победителя, избила одного из спонсоров, который поддерживал парня, убившего её подопечных. Из-за этого её на год отстранили от работы ментором, отправив на принудительное лечение в клинику по борьбе с агрессией.       По мере развития рассказа становится ясно, почему я не видела Джоанну на Церемонии открытия Голодных игр. В этот раз она, кажется, переплюнула саму себя: за несколько часов до Жатвы она сломала себе нос. Специально. Прямо на глазах у мэра Седьмого дистрикта Джоанна ударилась лицом об стол, чтобы бы снова не становиться участницей показательного убийства новых жертв жеребьёвки. И всё же это ей не помогло – её всё равно доставили в Капитолий, пусть и на несколько дней позже.       Печально, что мы с ней так и не встретимся, хотя в этом времени она со мной даже не знакома. Для неё, как и для Финника, я останусь просто ещё одним обычным трибутом – одним из многих, без лица и истории.       Я понимаю, что пора заканчивать этот вечер, когда Порция и Цинна вдруг начинают распевать какую-то слащавую песенку из сопливой капитолийской мелодрамы, а Эффи, уже заметно поддатая, без малейших колебаний утаскивает Пита учить медленному танцу. Он из вежливости соглашается, но выглядит при этом так, словно идёт на казнь. Хеймитч тоже приглашает меня, но я сразу улавливаю: он просто рассчитывает вернуться к нашему незаконченному разговору. Нет уж. Хватит на сегодня и песенок, и танцев, и расследований.       Опережая ментора, я быстро подхожу к Питу, который всё ещё страдает в объятиях Эффи, и беру его под локоть:       – Не проводишь меня до комнаты? – говорю я, даже не пытаясь скрыть, что это не просьба, а спасательная операция.       – С удовольствием, – отвечает он с таким облегчением, будто я только что вытащила его из пожара.       Под тяжёлым взглядом Хеймитча прощаемся со всеми и направляемся к моему номеру. Напарник останавливается у двери и оптимистично подводит итог:       – Похоже, у нас с тобой выдался удачный день.       Я заставляю себя улыбнуться в ответ.       Захожу в комнату, расплетаю косу и переодеваюсь в махровую пижаму. Долго ворочаюсь в постели, пытаясь найти удобное положение и не находя его. Сначала мешают наши стилисты: их импровизированные песнопения становятся только громче и увереннее. Потом праздник наконец заканчивается. Все расходятся по домам, и вместе с затишьем на меня накатывает тревога. Когда я всё-таки засыпаю, кошмары возвращаются, будто и не исчезали. Снова страх, снова детские лица, снова ощущение, что я не успеваю и не могу ничего исправить. Лежу в темноте, тяжело дыша, и жалею, что не выпила алкоголь. Да, он толкает меня на необдуманные поступки, зато дарит приятные сны – и сейчас это кажется честной сделкой. В какой-то момент до меня доходит, что пытаться уснуть уже бессмысленно.              И тогда раздаётся стук в дверь. Несколько секунд я сижу в кровати и проверяю, не почудилось ли мне. Включаю прикроватный ночник, щурюсь от яркого света и иду открывать, ещё не до конца понимая, кто это может быть в такой час.              На пороге стоит Пит. Сонный, с растрёпанными волосами и с ужасно смущённым выражением лица, будто сам не уверен, стоило ли вообще приходить.              – Что случилось?       – Ты... громко спишь, – виновато говорит он. – Честно говоря, с самого первого дня в поезде.       Я смотрю на него и от неловкости не знаю, куда деть глаза. Но вместе с ней меня накрывает другое чувство: паника. Если он слышит мои крики, то на арене это обернётся огромной проблемой.       – Извини, я не хотела тебя будить.              – Я здесь не поэтому.       Пропускаю его внутрь и закрываю дверь. С его появлением в груди становится легче. Я так скучаю по его спокойному присутствию рядом после моих кошмаров. А теперь он здесь, в моей комнате. И это кажется мне таким правильным, что приходится напомнить себе, что это разовый случай.       Мы садимся на край кровати. Пит какое-то время нервно теребит край простыни, сминая ткань в пальцах, и не решается заговорить.       – Ты меня пугаешь, – признаюсь я, глядя на его встревоженное лицо.       – Прости, что лезу не в своё дело, – наконец произносит он, – но меня очень беспокоит то, что с тобой происходит.       Это настолько не то, к чему я была готова, что даже теряюсь.       – О чём ты?       Пит делает вдох, собираясь с мыслями, и смотрит мне прямо в глаза, как тогда, в поезде. От этого взгляда я хочу отвернуться. Он будто прожигает меня изнутри, добирается до самых потаённых глубин, до страха, который я изо всех сил пытаюсь держать под замком.       А потом Пит выпаливает:              – Ты почти не спишь. Кричишь каждую ночь. Тебя постоянно трясёт по неизвестной мне причине, а потом ты как ни в чём не бывало заявляешь, что всё нормально. Нет, Китнисс, это не нормально. Все это видят, но притворяются, что не замечают. А я больше не могу это игнорировать.       – И поэтому ты пришёл поговорить об этом в три часа ночи? – защищаюсь я.       Пит, кажется, ожидал такой реакции. В его лице мелькает что-то грустное, почти обречённое. Но он упёртый и делает ещё одну попытку:              – Слушай, если ты не хочешь это обсуждать, то мы не будем. Я просто хочу сказать, что ты можешь довериться мне. Все твои тайны умрут вместе со мной. Благо, этого долго ждать не придётся.       – Я и так тебе доверяю. Причина довольно очевидная: всё дело в Играх.       – Китнисс, по тебе не скажешь, что ты из-за них переживаешь. У меня сложилось впечатление, что если бы не Хеймитч и его «помогайте друг другу», ты бы на тренировках предпочла поспать, а не ходить по секциям и учить меня.       – Это не так.       Пит смотрит на меня с сомнением, и я сразу понимаю: моя ложь звучит неубедительно. Подтягиваю колени к груди, обнимаю их и прячу лицо. Я хочу рассказать ему правду, поделиться всеми своими страхами и тревогами, но вряд ли он мне поверит. А дальше врать я не могу. Поэтому остаётся только полуправда.       – То есть, так, но... – сдаюсь я, запинаясь. – Это сложно объяснить. По ночам мне снятся смерти других трибутов. Снова и снова, и снова... Этому нет конца. Всё выглядит очень реалистично, по-настоящему. А когда я вижу их вживую, меня начинает трясти. Да, мне абсолютно безразличны эти Игры. Каждый день я думаю только о том, чтобы они как можно быстрее для меня закончились. Иначе я окончательно свихнусь.       Замолкаю и тут же жалею, что сказала даже это. Я не поднимаю головы и только сильнее сжимаю колени, будто это может удержать меня на месте, если он скажет, что я несу бред, или посмотрит на меня так, как смотрят на сумасшедших. Но вместо ответа я чувствую, как Пит придвигается ближе. Сначала – едва заметное движение рядом, потом тепло его руки у меня на плечах. Он не тянет меня к себе, не торопится, словно даёт мне время отстраниться, если я захочу. Но я не хочу.       – Я могу тебе чем-то помочь? – тихо спрашивает он, упираясь лбом мне в макушку.       Я качаю головой.       Пит осторожно обнимает меня, а его ладонь убаюкивающе гладит спину.       – Ты не свихнулась, Китнисс, – уверяет он. – Просто тебе страшно.       – У меня нет времени на страх, – говорю я и выбираясь из его объятий, стараясь на смотреть ему в глаза, потому что чувство вины я уже не выдержу.       Отодвигаюсь к другому краю кровати, создавая между нами расстояние, словно оно может хоть немного защитить меня от собственных мыслей.       Пит кивает сам себе, будто принимает это отступление, и меняет тему:       – Интересно, как Хеймитч пережил свою арену? Со своей-то единицей.       – У меня другой вопрос. Как наш любимый ментор вообще умудрился её получить?       – Не знаю. Я не слышал, что бы кого-то ещё так низко оценивали.       О его Играх мы с Хеймитчем никогда толком не говорили. Всего два раза: перед Квартальной бойней и в Тринадцатом. Всё остальное я знаю только по записям на кассете, и судя по ним, он вёл себя как надменный идиот. Особенно на интервью у Цезаря. И это даже не обидное слово – это почти точное описание.       – Может, он просто оскорбил всех по очереди и получил балл «за харизму»? – предполагаю я.       Внезапно комната проваливается во мрак. Я замираю на месте, вслушиваясь в наступившую тишину. Потом нащупываю выключатель и несколько раз щёлкаю. Ничего не меняется.       – В Капитолии бывают перебои с подачей электроэнергии? — удивляется Пит.       Медленно двигаюсь вдоль стены к окну и дёргаю шторы. Снаружи город по-прежнему залит светом. В соседних многоэтажках горят окна и сияют подсветкой высокие фасады. Там, за стеклом, жизнь идёт как ни в чём не бывало. Ни одного намёка на то, что что-то вообще произошло.       Пит подходит ближе и тоже смотрит наружу.       – Странно, – тянет он.       В следующий миг комната погружается в тусклое аварийное освещение. Оно не заливает комнату светом, а лишь с трудом выделяет контуры мебели, поверхность стен, край кровати, наши силуэты.       «Что-то не так», – думаю я, и эта мысль слишком неприятная, чтобы быть правдой. И всё же она остаётся – навязчивой, цепкой, как заноза.       – А как в твоих снах умираю я? – неожиданно спрашивает напарник.       Я моргаю, сбитая с толка от такого поворота. Эта тема мне кажется неуместной в нашей ситуации. Мы стоим посреди тьмы, а он задаётся такими вопросами. Может, так он рассчитывает на честный ответ?       – Ты не умираешь, – говорю я, потому что в них я вижу его лицо в приступе охмора, если всё-таки струшу и вернусь к прежней идее с ягодами.       Снова слышится стук в дверь. Не успеваю подумать о том, что моя комната с каких-то пор превратилась в проходной двор, как в проёме появляется чья-то голова. Глаза постепенно привыкают к полумраку, и из расплывчатого образа начинает проступать лицо Хеймитча. Он хмурится и переводит взгляд с меня на Пита, будто не сразу решает, с чего начать.       – Парень, ты что здесь забыл?       – А ты? – парирую я.              Он тяжело вздыхает, будто этот нескончаемый день уже давно перешёл в категорию его личного наказания.       – Можно тебя на минутку, солнышко?       То, каким тоном он это произнёс, не сулит ничего хорошего. Отключение электричества и его появление с каким-то срочным делом – слишком уж удачное совпадение, чтобы ему можно было верить.       – Подожди меня здесь, – обращаюсь я к Питу и выхожу вслед за наставником.       Комната Хеймитча встречает меня привычным хаосом: вещи разбросаны так, будто их не просто не убирали, а принципиально не позволяли трогать безгласым-слугам. На столе стоят пустые бутылки вперемешку с какими-то бумагами, диван завален одеждой и чем-то ещё, на что я не желаю смотреть. А потом я замечаю, что в кресле кто-то сидит.       Сначала я вижу только силуэт – спокойный, почти вальяжный, – и лишь когда мы подходим ближе, я узнаю в нём Плутарха Хевенсби. Он устроился там по-хозяйски, скрестив ноги и небрежно крутя какую-то безделушку в пальцах. Это моя брошь – сойка-пересмешница.       Откуда она у него? Что он вообще тут делает?       Я смотрю на Хеймитча, безмолвно вопрошая: «Это и есть твоё "на минутку"?».       Ментор не отвечает. Кажется, он сам не до конца понимает, зачем потребовалась эта встреча.       – Интересные птицы – сойки-пересмешницы, – задумчиво отмечает Плутарх, продолжая играть с моей брошью.       Мне становится не по себе. Но, как ни странно, единственное, что меня немного успокаивает, – это то, что на нём наконец нет его ублюдской шапочки.       – Ваш стилист передал её на проверку. Можете не переживать. Её одобрят, – объясняет он, больше обращаясь к броши, чем ко мне.       – Вы пришли сообщить эту важную новость? – растерянно говорю я, хотя понимаю, что причина явно не в этом.       – Я пришёл познакомиться, – отвечает Плутарх, вежливо улыбаясь. – Не каждый год встречаешь такого запоминающегося трибута. Двенадцать баллов – историческое событие.       Хеймитч представляет нас друг другу, хоть, по большому счёту, в этом нет нужды. И я, пользуясь случаем, всё-таки решаюсь задать вопрос, который не даёт мне покоя весь вечер:       – Почему не ноль?              По лицу Плутарха пробегает неподдельное недоумение. Он приподнимает брови, проверяя, не шучу ли я.       Но нет, я не шучу.       – Вы хотели ноль баллов? – с неверием в голосе переспрашивает он. – Да, ваше выступление было ярким, но недостаточно значимым, чтобы менять установленный порядок вещей. Хотя, как видите, я понял ваш намёк – больше не буду носить шапки. Узнать бы ещё причину вашего гнева на меня.       – Возможно, я погорячилась...       – О чём, мать вашу, идёт речь?! – наконец не выдерживает Хеймитч, переводя взгляд с него на меня и обратно.       – О-о, так вы не знаете? – искреннее удивляется Плутарх. – Ваше юное дарование пустила стрелу мне в голову.       Повисает гробовая тишина. Едва слышное гудение аварийного освещения делает атмосферу в комнате ещё более жуткой. Лицо Хеймитча озаряется оскорблённым потрясением, когда до него доходит весь ужас сказанного.       – Ты что сделала?! – резко поворачивается ко мне ментор, заставляя меня подпрыгнуть на месте.       Плутарх быстро пересказывает ему детали моего показа и, стоит отдать должное, ничего не приукрашивает, но от этого всё звучит только хуже. Хеймитч слушает молча, и с каждой фразой его лицо становится мрачнее. Усталость сменяется чем-то тяжёлым – разочарованием, а может, и злостью. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь спрятаться от собственного стыда, но всё равно не выдерживаю его полного осуждения взгляда.       – Не люблю лицемеров, – тихо оправдалась я, пожимая плечами.       – Вообще-то, – спокойно вставляет Плутарх, – вы объявили меня приспособленцем. Но я с вами в корне не согласен.       – Вы правы, я неверно выразилась, – говорю я быстрее, чем успеваю подумать. – Посчитала, что двурушник или серый кардинал будет уже слишком.       Хеймитч и Плутарх обмениваются тревожными взглядами, и это наталкивает меня на занятные мысли. Ментор точно осведомлён о нём больше, чем показывает. Конечно. С чего бы вдруг во время Квартальной бойни ему нужно было ввязываться в ряды сопротивления за нашими с Питом спинами – да ещё и с первым встречным? Они не просто знакомы, а хорошо друг друга знают. Но остаётся вопрос: при каких обстоятельствах они вообще сошлись.       – Давайте представим, что я этого не слышал, – с показной невозмутимостью продолжает Плутарх. – В приличном обществе такими словами не сорят. Но вам повезло: я человек незлопамятный. Жаль, остальные распорядители были не в восторге от вашего показа.       – А мне показалось, что Сенека Крейн… – упрямо начинаю я.       – Мисс Эвердин, – резко перебивает он, в его голосе больше нет ни мягкой вежливости, ни деловой отстранённости; от него у меня по спине пробегает неприятный холод. – Кажется, вы не в полной мере понимаете, чем это для вас грозит. У каждой глупой выходки есть свои последствия.       Плутарх замолкает ровно настолько, чтобы я успела почувствовать, как сильно не хочу услышать продолжение, и леденящим душу тоном доводит меня до грани нервного срыва:       – А ваша – будет стоить вам лука на арене. В Роге изобилия вы его не найдёте.