Тени минувших дней

             Сначала я жду, что Плутарх скажет что-нибудь ещё. Поправит себя. Сведёт всё к неудачной шутке. Назовёт это проверкой, предупреждением – чем угодно, лишь бы это не оказалось правдой. Но он молчит. И серьёзность на его лице не оставляет мне ни малейшей надежды.       Лука не будет.       Я привыкла, что на прежних Играх мне многое прощалось: мои выходки, мой характер, та же неуместная дерзость на показах. Была уверена, что всё ограничится привычной угрозой о неминуемой расплате, после которой меня, как и раньше, отправят на арену с моим козырем в рукаве. Но нет. На этот раз они действительно отнимут его.       Только я не чувствую себя наказанной – я чувствую себя обманутой.       Мой лук – не просто оружие, это единственное, что хоть немного уравнивает мои шансы с профи. Без него я не охотник. Без него я стану лёгкой добычей. Даже думать о Роге изобилия без него мне становится страшно. Ненавижу это чувство. Ненавижу так же сильно, как свою способность усложнять всем жизнь.       А теперь появляется мысль, от которой становится по-настоящему трудно дышать: я всё испортила. Ради чего я вообще вернулась сюда, если снова всё рушу собственными руками?       – Нет-нет-нет, – повторяю я, хватаясь за локоть Хеймитча, чтобы не упасть. – Вы не можете так поступить.       – Это было не моё решение, – заявляет Плутарх, покручивая мою брошь в пальцах; но от этого не становится легче.       Ментор, кажется, уже не злится. Во всяком случае, не так, как минуту назад. Теперь он видит не моё упрямство, а нарастающую панику.       – Детка, ты бы всё равно не получила этот лук. Участие в бойне того не стоит.       Но эти слова только сильнее распаляют меня. Я срываюсь с места и начинаю расхаживать по комнате, обхватив себя руками.       – Я бы успела его забрать, – говорю я, почти задыхаясь от собственной уверенности. – На короткой дистанции я самая быстрая в классе.       – Это не игра, где выигрывает самый быстрый, – отмечает ментор.       – Это игра, где выигрывает тот, у кого есть оружие! – выпаливаю я. – Без него я не смогу защитить ни себя, ни Пита!       Сажусь в кресло напротив Плутарха, закрываю лицо ладонями и несколько раз глубоко вдыхаю, пытаясь проглотить подступающие слёзы вместе с остатками гордости.       – Мистер Хевенсби, вы в полной мере… – голос предательски дрожит, я запинаюсь, – оценили мою меткость. Разве для распорядителей Игр не важно увлечь зрителей? Будь у меня лук, я бы показала…       – Солнышко, ты уже всем всё показала, – раздражённо вставляет ментор. – Люди не узнают, как и за что ты получила свои двенадцать баллов. Детали показов хранятся в секрете.       Плутарх отрывается от сойки и внимательно смотрит на меня, будто что-то взвешивает в голове.       – Верно, – подтверждает он. – Нужно сказать, вы ещё легко отделались. За ваши действия можно было предъявить официальные обвинения, и тогда бы всё не ограничилось конфискацией оружия.       Неужели в этот раз я действительно перешла черту? Видимо, для них это была не показательная сцена, не вспышка характера, а прямая угроза жизни, пусть даже завуалированная.       Хеймитч подходит ближе и, прищурившись, смеряет Хевенсби оценивающим взглядом.       – Но обвинений нет. Интересно, почему же? – с какой-то иронией замечает он.       – Потому что я не стал их выдвигать, – жёстко отвечает Плутарх и натягивает вежливую улыбку.       Я не знаю, что сказать.       Спасибо? Это прозвучит как признание долга. А долг перед ним – последнее, что мне нужно.       – Очень щедро, – бросает ментор. – Только с чего бы вдруг?       – Ты слишком подозрителен, – посмеивается Хевенсби.       – Я слишком хорошо тебя знаю. Говори прямо, – грубо отрезает Хеймитч.       Ну надо же! Наконец-то без этого нелепого притворства, будто они едва знакомы. По крайней мере, теперь не нужно будет наблюдать этот театр двух актёров. Они серьёзно рассчитывали, что я в это поверю? Если да, то это даже оскорбительно.       – Я бы назвал это инвестицией в будущее, – поясняет Плутарх. – Счёл, что её поведение может оказаться полезным.       – Как и моё когда-то? – Хеймитч хмыкает, пряча смешок. – И не стыдно тебе?       Плутарх игнорирует его и обращается ко мне.       – Вы хотите получить лук, – констатирует он. – Да, вам не дадут возможности забрать его на старте, но ещё не всё потеряно. Существует и альтернативный путь. Правила – вещь гибкая. Особенно когда речь идёт о зрелище.       – Что вы имеете в виду? – уточняю я, готовясь ловить каждое его слово.       – Скажем, никто не может запретить подарки от неравнодушных спонсоров, – с ухмылкой отвечает он, похлопывая себя по груди.       Я понимаю его намёк. Не знаю, каким образом он хочет обойти ограничение на спонсорство трибутов – через друзей, знакомых или каким-то другим способом, – мне всё равно. Внутри меня не успевает вспыхнуть почти наивное облегчение, как Хеймитч обрывает его, задавая вполне логичный вопрос:       – И что ты хочешь взамен?       А Плутарх будто только этого и ждал.       – Мисс Эвердин, если вы хотите получить своё оружие, то вам тоже придётся помочь мне.       Хеймитч безрадостно усмехается, держась за переносицу.       – Конечно, кто бы сомневался, – тянет он. – Услуга за услугу. Ты себе не изменяешь. Но я-то помню, чего стоит твоя поддержка. Не морочь девочке голову.       – У неё и так мало шансов, – аргументирует Хевенсби. – Без лука – ещё меньше. Высокий балл натравит на неё соперников из первых дистриктов, а я предлагаю выбор.       – Ты пользуешься тем, что у неё нет выбора, – парирует ментор. – Ты торгуешься беззащитным положением ребёнка, обречённого на смерть, потому что привык играть чужими жизнями.       – Ты всегда был чересчур эмоционален, – сдержанно подмечает Плутарх.       – А ты всегда выходил сухим из воды, – огрызается Хеймитч. – Удобно, правда?       Я слушаю их и не понимаю, как разговор о взаимовыгодной сделке так быстро сменился выяснением отношений. Но по лицу ментора видно, что он знает, о чём говорит. Он нервно сжимает пальцы в кулак и смотрит на Плутарха так, будто держится из последних сил, чтобы не придушить его на месте.       – Мне нужен лук, Хеймитч, – тихо говорю я и обращаюсь к Хевенсби: – Какого рода помощь от меня требуется?       На лице Плутарха появляется удовлетворение. Спокойное, хищное, как у кота, который только что заглотил канарейку. Ментор бросает грубое ругательство в его адрес и, словно обессилев, плюхается на край кровати. Хевенсби не обращает на него никакого внимания. Он мягко улыбается мне и вкрадчивым голосом начинает:       – Мисс Эвердин, не знаю откуда вам известны столь специфические строки моей биографии, – он поворачивается к Хеймитчу, тот машет головой, – но признаюсь, вы довольно точно определили границы моей политической лояльности.       – Плутарх, давай попроще, – бурчит ментор.       И Плутарх говорит проще. Он сообщает о вспышках волнений в дистриктах, повторяющихся последние десять лет после очередных Голодных игр. Капитолий каждый раз успевает подавить их, не позволяя вырасти в серьёзный мятеж, но сила его пропаганды слабеет. Люди устали жить в страхе перед жестокостью действующего режима, но им всё ещё не хватает импульса, который мог бы превратить разрозненное недовольство в общее сопротивление.       С нашей первой встречи в тренировочном зале Хевенсби разглядел во мне «потенциал». Забавно. Я бы назвала это кипящей ненавистью, которая давно сидит внутри и вырывается наружу, задевая почти всех вокруг, кроме тех немногих, кому мне ещё удаётся не причинять вреда. Под неугомонное ворчание Хеймитча он вдохновлённо уверяет, что я способна подать пример, доказать людям, что власти можно бросить вызов. Всё потому, что я осмелилась – или, как поправил ментор, проявила слабоумие – направить стрелу на распорядителя Игр, исполнителя государственной воли. Как по мне, эта причина притянута за уши. Ещё на Церемонии открытия я изображала из себя образцовую патриотку и, кажется, делала это достаточно убедительно. И вдруг – бунт? Но я не спорю и даже не пытаюсь разобраться, в какой момент моя выходка превратилась в удобный инструмент для манипуляции.       Если бы не возможность вернуть лук, я бы не стала тратить ни минуты на эти грандиозные планы. Вот только что я могу предложить взамен? Достать морник и пригрозить самоубийством? Смешно. Я помню, чем это кончилось в прошлый раз, и повторять такой спектакль не собираюсь. Мне уже хватило невинных жертв, случайных смертей и того бардака, который всегда следует за чужими великими идеями. Когда я в последний раз стояла перед Сноу, ещё до казни, по нему было видно, что он уже проиграл не только нам, но и собственному телу. Несколько лет люди потерпят. Наверное. Но стоит мне подумать о нём, как меня охватывает тревога.       – Мистер Хевенсби, а вы не боитесь, что этот разговор дойдёт до президента?       – Вы поздно спохватились. Не беспокойтесь, нас не услышат. Тренировочный центр находится под моей ответственностью, – гордо заявляет он.       – Ещё бы, – язвит ментор.       Я тоже не удивлена и едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.       – Так каких конкретных действий вы от меня ждёте? Чтобы я покричала лозунги и взорвала арену? – откровенно потешаюсь я.       Думаю, что они фыркнут или посмеются, но судя по их лицам, шутка оказывается близка к истине. Плутарх заметно оживляется: глаза вспыхивают, подбородок чуть приподнимается, а на губах появляется пугающая ухмылка. У меня возникает неприятное ощущение, что он уже просчитывает, как обратить мою насмешку в рабочую стратегию. Ментор реагирует иначе – он хватает меня за плечи и резко встряхивает.       – Даже думать об этом не смей!       – Ты не можешь решать за неё, – вмешивается Хевенсби.       – Это я не могу?! – Хеймитч срывается на крик.       И после этого всё летит к чертям.       Ментор отпускает меня и тут же со всей силы бьёт кулаком по стене. Следом швыряет бутылку на пол – стекло разлетается на мелкие осколки. Плутарх пытается его угомонить, но Хеймитч не слушает. Он в ярости мечется по комнате, как загнанный зверь, и крушит всё, что попадается ему под руку. Никогда не видела его таким. Приступы белой горячки из-за иссякших запасов алкоголя не в счёт.       – Тебе напомнить, чем для меня обернулась такая помощь мятежникам?! – орёт он. – А для Бити? Мэгз? Вайресс? Она не будет расплачиваться близкими, которые ждут её дома! А я не собираюсь продавать девчонку за призрачную надежду что-то изменить!       Мне казалось, я знаю эту историю. На своих Играх Хеймитч использовал силовое поле как оружие, за что Сноу потом отыгрался на его семье в своём привычном стиле. Оказывается, всё куда сложнее. Столько лет по соседству, столько пережитого вместе... Что ещё я о нём не знаю? Теперь не понимаю, что во мне сильнее: стыд за свою слепоту или обида на его молчание.       До этого момента всё было предельно просто, почти примитивно: быть рядом с Питом и любым способом довести его до финала. Это был план. Плохой, шаткий, но единственный, который у меня был. Если бы мне пришлось выбирать между тем, чтобы остаться верной принципам, и тем, чтобы его спасти, я бы выбрала Пита. Я готова пожертвовать многим ради него. Своей совестью, своей человечностью. Даже собой, когда придёт время. Но только не жизнью Прим – на это я никогда не пойду.       Не успеваю дать ответ, как Хевенсби повышает голос:       – Заметь, Эбернети, о дестабилизации арены я ещё не... – он замолкает на полуслове, потому что внезапно открывается дверь.        Мы втроём за долю секунды успеваем принять максимально непринуждённый вид, но на фоне разгромленной комнаты это выглядит комично: в свете аварийного освещения мы больше похожи на шайку заговорщиков, чем на приличную компанию.              Пит, видимо, решает перестать притворяться глухим. Он стоит в проёме и осматривает разбросанные вещи и нас, застывших в слишком неестественных позах.              – Может, объясните, что здесь происходит?              – Пит Мелларк, полагаю? – с необычайной любезностью произносит Плутарх.       Он подходит к нему и протягивает ладонь. Пит отвечает на рукопожатие, но не сводит с него настороженного взгляда.       – Я вас помню, – говорит он. – Разве нам разрешены неофициальные встречи?       Хевенсби даже не теряется.       – Каюсь, не удержался лично поздравить вашу напарницу с незабываемым результатом показов.              Мы с Хеймитчем смотрим друг на друга с одинаковой мыслью: как у него вообще получается не моргнув глазом выдавать такую откровенную чушь? Плутарх либо гений, либо у него железные нервы, потому что врать с таким невозмутимым видом – настоящий талант.       Пит же явно не покупается ни на его улыбку, ни на его доброжелательный тон. Но Хевенсби на этом не останавливается. Он уводит напарника подальше от беспорядка и нахваливает его индивидуальный показ. Заверяет, что его баллы могли быть выше, но главный распорядитель Игр «воспринял происходящее слишком болезненно». Затем добавляет, что на арене его навык маскировки окажется особенно полезным. И даже намекает, что в Роге изобилия можно будет найти нечто большее, чем просто оружие.       Мы с Хеймитчем наблюдаем за этим без всякого энтузиазма.       – Столько лет в распорядителях Игр, – бубнит он себе под нос, – и хоть бы раз подсказал, какая будет арена. Но нет же. Вместо этого нужно подталкивать моих трибутов к сомнительным действиям.       – Я думала, ты поддержишь его инициативу, – говорю я, подразумевая любовь ментора к любым поступкам, которые могут доставить проблем Капитолию.       – Не в этом случае. Детка, ты сделала глупость, но ещё можешь выбраться отсюда без серьёзных последствий.       – Ты расскажешь, что на самом деле произошло на твоих Играх?       – Только если вернёшься со своих.       Плутарх тем временем не даёт Питу вставить слово. Возможно, чтобы тот не продолжил задавать неудобные вопросы. Он уверяет, что иногда риск оправдан, и снова рисует перед ним маршрут, который ведёт прямо к Рогу изобилия. Ментор слушает его с таким выражением лица, будто выбирает между тем, чтобы выругаться и тем, чтобы выбить ему зубы. Но в конце концов начинает его выпроваживать.       На прощание Плутарх подходит ко мне и едва слышно говорит:       – Пока существуют Голодные игры, ваша сестра никогда не будет по-настоящему в безопасности. Подумайте об этом на досуге и передайте своё решение через наставника.       – Не передаст, – сквозь натянутую улыбку цедит Хеймитч. – Ищи другого смертника.       – Все мы смертники, – вздыхает Хевенсби. – Ну что ж. Удачи на Играх. Она вам точно потребуется.       Ментор провожает его до лифтов, а мы с Питом остаёмся в коридоре. Я стараюсь выбросить слова Плутарха из головы. По сути он прав: моё участие в Играх вовсе не гарантирует, что через год жребий не выпадет Прим. Но в настоящее время меня в первую очередь занимает другое. Он сказал: «Нас не услышат». Значит, камеры тоже отключены. А это редкая возможность, которую нельзя упускать.       Напарник поворачивается ко мне и говорит:       – А если честно, зачем он приходил?       – Я ему понравилась, – без зазрения совести вру я. Обнимаю Пита за шею и шепчу ему на ухо: – Плутарх передал важные сведенья. Ареной будет лес. Солнце синхронизировано с нашим. После гонга беги на юго-восток, найди укрытие и жди меня там. Никому ни слова. За нами следят.       Он смотрит на меня так, будто не понимает ни моей внезапной близости, ни того, что я только что сказала. Беру его лицо в ладони, удерживая взгляд.       – Ты всё запомнил?       Пит кивает, всё ещё немного ошарашенный.       Наконец загорается нормальный свет, и мы оба щуримся от неожиданности. Не контролируя себя, прячусь от ярких ламп у него на плече и жадно вдыхаю его запах. От Пита пахнет мылом, тёплой кожей и чем-то успокаивающим. На мгновение почти забываю, где мы находимся и что нас ждёт.       – Подожди, ты... нюхаешь меня? – со смешком спрашивает он.       – От тебя до сих пор воняет грязью. Помойся ещё раз, – бурчу я, смущённо отстраняясь.       Пит заливается смехом, словно я сказала что-то невероятно смешное. И, кажется, совершенно сбит с толку, почему я то тянусь к нему, то отталкиваю. А я сама не знаю, как вести себя рядом с ним, чтобы не выдать ничего лишнего и при этом не зачахнуть от тоски.       Возвращается Хеймитч.       – Так, голубки, а ну-ка разлетелись по своим гнёздышкам, – бросает он и указывает на Пита. – Чтобы больше я не видел тебя у неё в комнате. Иначе буду запирать дверь. И ты уж поверь, ключ у меня имеется.       Теперь уже и мне становится смешно. Если вспомнить, сколько ночей Пит провёл в моей постели начиная с тура победителей, то этот призыв к благоразумию звучит даже забавно. Но напарник, похоже, воспринимает эту «угрозу» всерьёз и делает насколько шагов назад.       Мы расходится по своим номерам. Пит, как обычно, провожает меня.       – Почему ты поделилась этой информацией? – интересуется он. – Она бы дала тебе огромное преимущество.       – Мы союзники. К тому же я возвращаю долг.       – Какой ещё долг?              – За хлеб, – напоминаю я, скрываясь за дверью.       Наедине с собой не нужно притворяться, что я держу всё под контролем. После этой встречи про сон можно забыть. Поэтому я нарезаю круги по комнате и с каким-то нездоровым удовольствием отдаюсь злости – на манипуляции Плутарха, на запугивания Хеймитча и на свою никчёмность. Перебираю в памяти, сколько раз лук и стрелы спасали мне и Питу жизни на аренах. Сбиваюсь. Начинаю заново, и всё равно выходит не меньше десятка, не считая добычи пропитания. Результат не утешает. Замечаю, что расчесала руки в кровь и искусала губы. Команда стилистов будет мною недовольна. Впрочем, разочаровывать других мне не привыкать. Раскачиваюсь из стороны в сторону, проваливаясь в бесконечный цикл самобичевания – вина, страх, обречённость, снова вина.       «Китнисс, соберись!», – командую я и для лучшего эффекта даю себе пощечину. Помогает.       Может, мне нужно согласиться на эту сделку? Вдруг моей смерти окажется достаточно, чтобы Сноу не тронул остальных? Сомнительно.       Двенадцатый никогда ничего не значил для столицы. Мы не обеспечиваем её чем-то жизненно необходимым. Уголь в основном идёт на нужды других дистриктов. Именно из-за этого его было так легко стереть с лица земли. Если я опять пойду на саботаж или на что-то вроде выведения арены из строя, то Сноу не станет церемониться. Проще наказать всех сразу, как в прошлый раз.       Стоит ли лук такого риска? Глупый вопрос.       А жизнь Пита? Ответ мне не нравится.       Я устраиваюсь перед панорамными окнами и встречаю рассвет. Капитолий постепенно пробуждается, линия горизонта окрашивается в нежные оттенки розового и оранжевого. Лучи восходящего солнца пробиваются сквозь облака и золотистыми бликами играют на крышах разноцветных многоэтажек. Идеальное утро для идеального города. Но красота снаружи не отвлекает меня от круговорота навязчивых мыслей.       Солгать Плутарху? Получить оружие и поступить по-своему? Он не из тех, кого можно обвести вокруг пальца, и наверняка подставит меня прежде, чем я успею его использовать.       Смириться? Надеяться, что профи перебьют друг друга раньше, чем вспомнят о нас с Питом? Жалкая затея. Им хватило моих одиннадцати баллов, чтобы носиться за мной по всему лесу.       Разделиться с напарником, чтобы и его не подвести под удар? Слишком поздно. Да и он не позволит. А я ничем не смогу ему помочь.       Так что же мне делать?       Решение приходит откуда не ждали.       – Китнисс, поднимайся скорее! – восторженно щебечет Эффи, открывая дверь. – Сегодня очень важный день! Подготовка к интервью – не какая-то формальность. От неё зависит, какое впечатление ты произведёшь на публику. А ты, моя жемчужинка, просто обязана сиять!       Очевидно, только это мне и остаётся.       Эффи уходит так же стремительно, как и появляется, оставляя после себя шлейф духов и волну до раздражения позитивного настроя. Это цветастое чудо даже не обратила внимание ни на моё состояние, ни на моё положение – я лежу на полу, тупо уставившись в потолок. Раньше я часто задавалась вопросом, что творится в голове у этой женщины. А теперь я могу лишь позавидовать её вечному оптимизму.       Я стараюсь привести себя в надлежащий вид, но тёмные круги под глазами, заплаканное лицо и трясущиеся руки выдают меня с потрохами. Собираюсь спрятать изодранные предплечья под длинными рукавами рубашки, как в номер входит Лавиния. Её взгляд падает на мои отметины, и её лицо меняется. На нём отражается беспокойство и мягкое сочувствие.       – Ничего страшного, – говорю я.       Лавиния вздыхает и подходит к небольшому шкафчику у стены. Открывает его, достаёт оттуда маленькую баночку и кусок чистой ткани. Касается рукава моей рубашки, спрашивая без слов, можно ли. Не люблю позволять кому-то видеть, насколько я не в порядке, но ей не сопротивляюсь. Пока она аккуратно промывает мою кожу, наносит мазь и бинтует самые глубокие полосы тонкими белыми лентами, я думаю о том, как сильно скучаю по своей маме. По младшей сестре. По Гейлу. Даже по вшивому коту. Все эти дни я запрещала себе вспоминать о них, чтобы не развалиться на части. Но сейчас, когда я и так почти на грани, мысли о них отдаются глухой болью где-то под рёбрами.       Когда Лавиния заканчивает, царапины уже не выглядят такими страшными. Она не в первый раз помогает мне, а я даже поблагодарить её вслух не могу. Поэтому коротко киваю, хоть и знаю, что этого недостаточно. Лавиния едва заметно склоняет голову, будто это пустяк. Будто для неё это и правда ничего не стоит. Но для меня – стоит.       К завтраку я спускаюсь уже собранной. Хотя бы внешне. За столом сидят Пит, Хеймитч и Эффи. И, нужно отметить, только наша голубоволосая капитолийка выглядит выспавшейся. Ментор клюёт носом прямо над тарелкой и время от времени встряхивается. Напарник – не лучше: тихий и отрешённый, с отсутствующим взглядом, словно находится не здесь, а где-то очень далеко. Передо мной моя любимая тушёная баранина с черносливом и чёрным рисом. Раньше бы от одного запаха у меня бы потекли слюнки, но сейчас аппетита нет.       Молчание затягивается, и я наученная горьким опытом заговариваю первая.       – У нас нет никаких изменений по части нашего текущего подхода?       Все поворачиваются ко мне с одинаковым непониманием.       – Я имею в виду, вы будете готовить нас вместе? – уточняю, глядя на Эффи и Хеймитча.       – Ага, – подтверждает ментор, зевая. – Или вы, неразлучники, уже рассориться успели?       – Не надейся, – отвечаю я и смотрю на Пита, который, не поднимая головы, ковыряется в тарелке. – Так ведь?       – Что? – он моргает, не сразу сообразив, что вопрос был ему. – А, ну да. Вместе...       После завтрака Хеймитч предлагает странную игру. Он описывает ситуацию, а мы должны найти выход. Что-то вроде проверки на выживание, только в его манере – с насмешкой и подвохом. И чем дальше он говорит, тем сильнее у меня возникает ощущение, что он успел вытащить из Плутарха пару лишних подробностей про предстоящую арену. Слишком уж многое в его примерах похоже на то, с чем я уже сталкивалась. Когда разговор заходит о ресурсах, я не скрываю, что помчусь к Рогу. Хеймитч и Пит, предсказуемо, не разделяют моего рвения.       Напарник подводит итоги нашего спора:       – Китнисс, у тебя абсолютно отсутствует инстинкт самосохранения.       – Неправда, – возражаю я. – Просто есть вещи, которые пугают меня больше, чем бой за припасы.       – Например?       Я задумываюсь. На моих Играх было только две ситуации, которые вогнали меня в настоящий ужас. Мутанты не в счёт.       – Смерть от обезвоживания. Или в огне. Лучше от руки другого трибута, чем так.       – А какие у тебя предпочтения, Пит? – подаёт голос Хеймитч.       – Без разницы. Главное – быстро и без мучений, – сухо отвечает он. – Если меня пырнут, то пусть уже добивают.              – На тренировках ты сказал, что боишься голода, – замечаю я.       – Конечно, боюсь, – хмурится напарник. – Мы участвуем в Голодных играх. Слово «голодные» тебе о чём-нибудь говорит?       Я пропускаю его непривычную резкость мимо ушей и с надеждой в голосе даю подсказку:       – Будет проще, если ты сам постараешься не кидаться на лезвия. – Пит смотрит на меня с выражением, которое не могу прочесть, и я добавляю: – Если ты не станешь лезть под чей-то нож, то и ранен не будешь. Логично же.       – Ах, вон оно что, – тянет он. – И почему раньше это никому в голову не приходило?       – Звучит разумно, – защищаюсь я.       – Разумно, – эхом повторяет Пит. – А я сижу и думаю, как бы мне не умереть страшной смертью. Оказывается весь секрет в том, чтобы не попадать в опасные ситуации. Спасибо за совет, солнышко.       – С каких пор ты стал такой язвой?       – Это он от тебя набрался, – отмечает Хеймитч.       – Просто не связывайся с профи, – продолжаю я, глядя на Пита. – Запихни свой комплекс героя куда подальше, замаскируйся и сиди где-нибудь в кустах. Неделька-другая – и вернёшься домой. Что сложного?       – Это у меня комплекс героя? – вскидывает брови он. – А чем займёшься ты? Если, конечно, не откинешься у Рога. Будешь белочек мне носить?       Фыркаю, обескураженная его дерзостью. Но, честно говоря, этот план не так уж и плох.       – Смотрите-ка, стратеги проснулись, – ворчит ментор. – Детка, твой совет – дерьмо. Никто не даст вам куковать на одном месте.        – С чего ты взял? – интересуюсь я.       – Я с этими Играми связан брачным обетом на протяжении двадцати пяти лет. У кого из нас опыта больше?       Я поджимаю губы. Ему бы знать, сколько дней Пит пролежал, маскируясь под поросший травой берег ручья. До сих пор удивляюсь, как он вообще не умер от заражения крови после недели в грязи с открытой раной. Это не выживание, а чудо. Или ошибка, которую я не имею права повторить.       – И что ты предлагаешь?       Хеймитч лениво потягивается.       – Пополнить ряды союзников. В вашем, – он смотрит мне в глаза, – положении это особенно необходимо. Высокие баллы за индивидуальные показы не остались незамеченными. Добрая часть трибутов хотят с вами объединиться.       – А среди них случайно нет ребят из Второго дистрикта? – отвечаю с сарказмом я.       – Есть, – серьёзно говорит ментор. – Они идут в комплекте с Первым и Четвёртым.       – Я против, – неожиданно включается Пит. – Катон психически неуравновешенный человек. Мирта тоже недалеко ушла. Может, я долго и не продержусь, но хочу прожить последние дни без страха быть убитым своими же.       – Ого, – только и могу выдавить я. До этой минуты меня не отпускало подозрение, что он снова может примкнуть к профи у меня за спиной. Особенно после того перешёптывания с Катоном, подробностей которого я так и не узнала. Но теперь я могу выдохнуть – на одну головную боль меньше.       Хеймитч упоминает, что Седьмой и Восьмой дистрикты собираются сотрудничать и зовут нас к себе. Союзы кажутся хорошим решением в начале, потому что так проще выживать. Но это пока никто никого не знает. Потом привыкаешь к новым людям, привязываешься и понимаешь, что больше не можешь смотреть на них как на врагов. Помню, как трудно поднять руку на тех, с кем делил еду. А на Играх приходится выбирать: умереть самому или убить того, кто прикрывал твою спину. Союзы – это лишь отсрочка неизбежного. Они существуют только для того, чтобы однажды распасться.       – Нет, мы будем только вдвоём.       – Как скажешь, – безразлично говорит Пит.       – Ну и зря, – бубнит ментор. – А теперь давайте к интервью. С кого начнём?       Напарник вызывается первым. Хеймитч выполняет роль вполне приличного ведущего и задает миллион вопросов. А я с нескрываемым любопытством впитываю всё, о чём они говорят. Мне прекрасно известно, на что способен Пит, когда дело доходит до интервью. Он мастер сенсационных заявлений, после которых у меня сводит челюсть от злости. Поэтому я ожидаю подвоха. Но они обходят стороной слишком личные темы. Семья, друзья, школа, – но ни слова о статусе наших отношений.       Они выбрали прежнюю стратегию. Пит ведёт себя как приятный и обходительный парень, который обаятельно улыбается, непринуждённо шутит и сыпет комплиментами. Но делает он это как-то натянуто, через силу. Иногда отвлекается и медлит с ответами, что совсем не похоже на его обычную собранность. Странно, что Хеймитч это не комментирует. Видимо, хранит весь свой запас сарказма и едких замечаний для меня.       Когда они заканчивают, я уже готова устроить Питу допрос о том, что с ним происходит. Но меня опережает Эффи. Она ссылается на срочную встречу с сестрой и просит нас пойти ей навстречу, после чего забирает его для обучения... чему? Ношению смокинга? Ах да, приличным манерам, с которыми у него и без того всё в полном порядке.       Хеймитч растягивается на диване, наблюдая, как я провожаю взглядом удаляющегося из гостиной напарника.       – Всё проконтролировала?       – Почти, – сознаюсь я. – Всё ждала, когда ты предложишь ему признаться мне в любви на шоу.       – Сама хотела это сделать? – усмехается он. Я закатываю глаза. – Ладно, не будем тратить время. Как мы тебя подадим: очаровательной девчушкой или холодной стервой?       Ради развлечения я не отказываюсь от этого мастер-класса «добей трибута тупыми вопросами». Хочу проверить, сколько колкостей ментор успел для меня заготовить. Правда, я и сама не особо стараюсь – вываливаю первое, что приходит в голову. Замечаю, что бесить его у меня получается ничуть не хуже, чем в прошлый раз. И, на моё удивление, Хеймитч довольно быстро начинает сдавать позиции.       – Нет, крошка, у тебя редкий дар превращать любой ответ в катастрофу. Ты либо издеваешься, либо мои полномочия – всё.       – Ты угадал, – посмеиваюсь я. – Не суетись. Пит сказал, что я хорошая актриса. С интервью уж как-нибудь справлюсь.       – Он тебе безбожно врал. Обаяния в тебе не больше, чем...       – В дохлой рыбе? – вспоминаю его слова из прошлой жизни. – Спасибо.       – Я серьёзно. Это твоя последняя возможность завоевать спонсоров, которые, к твоему сведенью, могут спасти тебе жизнь.       Ох, я-то думала, он уловил мои намерения ещё в поезде. Значит, нужно выражаться яснее. Мне трудно представить, как выглядел подобный разговор между ним и напарником. Пытался ли ментор его переубедить, или сразу принял его решение? Наверное, пытался. Но, зная Пита, я не уверена, что у него был хоть какой-то шанс.       – Да не нужно меня спасать, Хеймитч. Ты не сможешь вытащить нас оттуда вдвоём. Поэтому облегчу тебе задачу: живым должен вернуться Пит. И только Пит. Я ему жизнью обязана.       Какое-то время ментор молчит. На его лице мелькает что-то похожее на скорбное понимание. Он знал, что я переживаю за Пита, но, кажется, не ожидал, что всё зайдёт так далеко, и я потребую сделать выбор. И не в мою пользу.       – Ну и влип же я с вами, – едва слышно бурчит он. – И за что ты ему так обязана? Неужели всё дело только в чувстве долга?       – Ты снова задаёшь лишние вопросы.       – Возможно, ты не знала, крошка, но твой отец, Бердок, был мне другом. Близким другом. И ты правда веришь, что я брошу его дочь на арене?       – Если он действительно был тебе так дорог, то поклянись памятью о нём, что сделаешь всё возможное для спасения Пита. И ты не станешь присылать спонсорские подарки мне.       Хеймитч смотрит на меня так, будто я ударила его под дых.       – Солнышко, а ты когда-нибудь задумывалась, что твоя любовь к самопожертвованию – это жестокость по отношению к тем, кому придётся жить без тебя? У тебя в Двенадцатом семья.       – Ты мне зубы не заговаривай. Я не отстану от тебя, пока не поклянёшься, что выберешь Пита.       Ментор тяжело вздыхает и отводит взгляд.       – Хорошо, – с неохотой соглашается он. – Но с условием, что ты не станешь помогать нашему скользкому приятелю.       – По рукам, – скрепя сердце, сдаюсь я. – Кстати, из-за тебя он так и не успел сказать, что ему нужно.       – Ничего из того, что тебе принесло бы пользу.       После обеда, на который Пит даже не соизволил явиться, мною занимается Эффи. Мы поднимаемся ко мне в комнату, и следующие несколько часов проходят в бесконечном обучении тому, как себя вести, если тебя выставляют напоказ перед всей страной. Я надеваю длинное вечернее платье и туфли на высоком каблуке и практикуюсь в этом ходить.       Головой я всё это помню. Помню, как нужно подобрать подол, чтобы не упасть. Помню, как правильно сидеть, держать руки и не сутулиться под внимательным взглядом капитолийцев. Но тело явно не согласно с этой памятью. Оно плохо подготовлено к подобным испытаниям. Каждый шаг отзывается напряжением в ногах, каждое движение кажется скованным.       Эффи, вопреки ожиданиям, почти не делает замечаний. Только слегка поправляет меня, когда я слишком резко опускаюсь в кресло, и хвалит ровно настолько, чтобы я не решила, что всё совсем безнадёжно. Светские беседы и фальшивые улыбки даются мне лучше. Да и опыта в этом у меня было достаточно.       – Всё не так плохо, как я себе представляла, – наконец говорит Эффи. – Если ты ещё не будешь испепелять зрителей взглядом, то всё пройдёт… вполне приемлемо.       – Сочту за комплимент, – усмехаюсь я.       Ужин не приносит ни капли облегчения. Теперь на меня давит не только странное поведение напарника, но и тяжелый взгляд Хеймитча. Он смотрит на меня с таким сожалением, будто уже заранее оплакивает мой труп. С Питом тоже не легче. Он никак не участвует в беседе, почти не ест и витает где-то в облаках. К концу трапезы у меня ломит виски. Было бы лучше, если бы с нами осталась Эффи. И, наверное, это многое говорит о моём состоянии, раз я готова терпеть её звонкий, до безумия жизнерадостный лепет, лишь бы не чувствовать напряжение, сгущающееся в столовой.       В попытке спасти этот вечер я предлагаю Питу подняться на крышу – отдохнуть и заодно попробовать палитру, которую Порция передала ему через Эффи. Он соглашается, но выглядит при этом так, словно делает мне великое одолжение. Я беру несколько закусок, плед и иду наверх.       Мы выходим как раз к закату. Небо над Капитолием горит, как настоящее пламя, и кажется, что весь город под ним становится частью этого огня. Вот так, должно быть, выглядит смерть, если её изобразить на картине. Слабый ветер скользит по террасе, перебирая листья деревьев в кадках, и вместе с ними оживают тонкие музыкальные подвески, свисающие с веток. Их мягкий перезвон разносится по воздуху и тонет в редком гудении машин где-то далеко внизу.       Пит сидится на один из диванов и начинает рисовать, и я замечаю, что он впервые кажется расслабленным. Без этой внутренней борьбы, которую вижу в нём с утра. Я ему не мешаю. Даю время, чтобы он пришёл в себя. Направляюсь к краю крыши, к перилам, и вспоминаю старую забаву. Достаю из корзины яблоко, запускаю его в силовое поле, ловлю и кидаю обратно. Повторяю несколько раз. Позади слышится тихий смешок. Оборачиваюсь – и тень улыбки сходит с моего лица. Пит смотрит на меня, и его хрупкое веселье исчезает. Он снова становится чужим, а в его глазах такая тоска. Такая гнетущая, безысходная грусть, которую мне почти физически больно наблюдать. Пит опускает взгляд в альбом и возвращается к работе.              Это меня добивает, и я не выдерживаю.       – Говори уже. Что не так?       Напарник не отвечает сразу. Хмурится, не сводя глаз с рисунка. Пальцы зависают над бумагой, словно он боится испортить то, что уже и так ему не нравится.       – Это глупо, – с досадой бубнит Пит, вырывает лист, сминает и швыряет его в сторону.       Я поднимаю его, разглаживаю. На нём – закат. Идея есть, но он будто не решился довести её до конца. На полях – следы сомнений: один цвет поверх другого, попытки подбора оттенка, которые он отверг.       Сажусь рядом с ним на диван.       – Люблю глупости.       – Я заметил, – устало вздыхает он, берёт новый лист и долго выбирает цвет, будто каждый из них неправильный. – Меня не радует перспектива убивать. Хеймитч сказал, что после первого раза уже не станешь прежним.       Я смотрю на его руки – чистые, светлые, с пятнами от краски вместо крови – и осознаю, что между нами уже есть пропасть, которую он пока не замечает.       – Это правда. От такого невозможно отмыться, – тихо подтверждаю я, глядя на свои ладони. – Но ты должен отдавать себе отчёт в том, что настанет момент, когда придётся защищаться. Либо ты, либо тебя.       – Я не собираюсь сдаваться без боя, но... – Он поднимает на меня взгляд. – Я боюсь, что они изменят меня. Превратят в чудовище, которым я никогда не был. А я хочу уйти собой – на своих условиях, а не по их навязанным правилам.              Когда-то его слова казались мне неуместными. К чему такие мысли, когда на кону стоит твоя жизнь? Но после всего, через что мы прошли, я понимаю: он волновался не зря. Капитолий не сумел принудить его стать монстром, и тогда в ход пошёл яд ос-убийц. Сноу сделал всё, чтобы превратить меня во врага в его глазах, чтобы стереть всё лучшее, что в нём было. Но даже он не уничтожил в нём человека. Пит сильнее, чем кажется. Его внутреннее «я» не поддаётся ни боли, ни страху, ни жестокости.       – Пит, ты никогда не станешь чудовищем. У них не получится тебя сломать.       «Я не позволю», – хочется добавить мне.       – Думаешь?       – Не думаю, а знаю. Ты не такой человек.       Мои заверения, кажется, влияют на него. Пит становится чуть спокойнее, и всё же я не уверена, что он высказал мне всё, что его мучает. Скорее, только ту часть, которую смог позволить себе показать. Он перебирает карандаши и неловко просит нарисовать мой портрет. Смущается так, будто это нечто большее, чем просто просьба. Я не отказываюсь. Если это может хоть немного его отвлечь, то этого более чем достаточно.       Незаметно подкрадываются сумерки. Небо темнеет, ветер на крыше становится прохладнее. Накопленная усталость и бессонные ночи наконец добираются до меня. Замечаю, что погрузилась в сон, только когда чувствую чью-то ладонь на плече. Открываю глаза и понимаю, что лежу на диване, укрытая пледом. Пит устроился рядом и тоже задремал, наклонившись в мою сторону так близко, словно ищет меня даже во сне. Хеймитч шёпотом велит мне отойти, что сразу говорит мне – разговор будет не для Пита.       Мы подходим к столику, и ментор достаёт какие-то документы. В них собрана моя жизнь, сведённая к коротким пунктам: возраст, рост, вес, дистрикт и даже мои вкусовые предпочтения – информация для спонсоров. Удобный набор характеристик для тех, кто будет делать ставки. Обычно Хеймитч заполнял всё за нас. Просто ставил галочки там, где, по его мнению, это могло принести нам выгоду. Глядя на строчки с перечислением блюд, не могу отделаться от мысли, насколько это абсурдно. Какая разница голодному трибуту, что именно ему пришлют? Суп или жаркое, хлеб или сладости? Любая еда станет спасением, поэтому отмечают всё подряд. Но сейчас некоторые из них пустуют.              Хеймитч протягивает мне ручку.       – В графе «аллергия» напиши: молоко.       – Какая к чёрту аллергия? У моей сестры коза.       – Пиши-пиши, – настаивает он и ещё тише поясняет: – Это кодовое слово для Плутарха – отказ от содействия.       Я подчиняюсь его указаниям, хотя внутри ещё сопротивляюсь. Наверное, больше из злости на то, что мной опять пытаются управлять, чем из настоящего согласия. Не хочу снова оказаться пешкой в руках повстанцев. Как и в руках президента. К тому же у нас с ментором есть уговор. И если он, пережив своё, верит, что это убережёт мою семью, то кто я такая, чтобы ему перечить.       Хеймитч опирается на спинку кресла с выражением глубочайшего облегчения на лице и тут же щурится, уловив моё сомнение.       – Солнышко, ты справишься и без лука. Ты прекрасно владеешь ножом. Этого у тебя не отнять.       – Лучше бы ты придумал, как его вернуть, – ворчу я. – А если бы я приняла предложение, то какое слово?       – То же самое, только в графе «предпочтения», – как-то странно ухмыляется он и покидает крышу.       Ладно. Их чувство юмора – не для меня.       Ночь уверенно вступает в свои права, и я решаю разбудить Пита. Он, кажется, и не спал крепко – лишь ненадолго провалился в дремоту. Завтра обещает быть насыщенным, без единой свободной минуты на отдых, поэтому мы молча идём по комнатам, стараясь не растерять те крохи сна, которые ещё остались.       Новый день начинается ничуть не лучше, чем предыдущий. Я уже всерьёз беспокоюсь за себя на арене. Когда я последний раз высыпалась? Снотворное не действует должным образом: после него я чувствую себя ещё более вымотанной. Если так продолжится, то я просто отключусь – и, скорее всего, в самый неподходящий момент. Например, во время отсчёта времени, и это будет самая идиотская смерть за все годы проведения Игр.       Утро ещё раннее, но я плетусь в столовую, надеясь хотя бы поесть нормально. Но, проходя мимо гостиной, слышу голоса и замедляюсь. Там Пит и Хеймитч сидят за шахматами, негромко переговариваясь над доской. Ментор выглядит непривычно сосредоточенным и смотрит не на фигуры, а будто сквозь них. Напарник, напротив, с трудом удерживает себя на месте: дёргает ногой, нервно отбивая рваный ритм, и то и дело кусает кулак.       Когда я подхожу к ним, меня даже не замечают. Похоже, партия поглотила их целиком. Я сама в этом не сильна, но достаточно часто видела, как они играют, чтобы понять: Пит вот-вот прижмёт Хеймитча к стенке.       – О чём шушукаетесь? – привлекаю внимание я.       – Обсуждаем последнюю волю, – задумчиво сообщает ментор, делая очередной ход.       Нахмурившись, скрещиваю руки на груди и спрашиваю Пита:       – И какая твоя последняя воля?       – Не опозориться, – сквозь зубы цедит он и с непередаваемым гневом переворачивает доску; фигуры с громким стуком разлетаются по полу, а сам он вскакивает и, не оглядываясь, уходит прочь, едва не задев меня плечом.