Memento mori memento vivere

В отличие от элитных кварталов, где утопали в роскоши поместья Домов Бан и Хван, Нижний город Столицы пах сыростью, дешевым элем и подгоревшей рыбой. Здесь, в лабиринте узких переулков, зажатых между глухими крепостными стенами, время текло иначе. Архитектура Эпохи Первого Раскола тут не реставрировалась, а буквально крошилась на головы прохожих, зарастая грязным мхом и копотью многочисленных кузен. Каждый камень здесь, казалось, помнил века нищеты и отчаяния. В этом районе царила суровая реальность, где каждый день был борьбой за выживание. Джисон любил Нижний город. Любил за то, что здесь никто не носил шелковых масок и не фальшивил в реверансах — если тебе хотели перерезать горло за кошель с медяками, то делали это честно и без дипломатических преамбул. Здесь не было места лицемерию и притворству, которыми была пропитана жизнь в Верхнем городе. Здесь люди были такими, какие они есть — грубыми, опасными, но честными в своей жестокости. И Джисон ценил это больше, чем все балы и приемы, на которых ему иногда приходилось бывать по долгу службы. Он сидел на покосившемся деревянном табурете в углу таверны «Утопший гриффон», лениво ковыряя пальцем глубокую щербину на дубовом столе. Табурет жалобно поскрипывал под его весом, грозя развалиться в любой момент, но Джисон привык к таким неудобствам — они были частью его маскировки. На нем был простой неброский плащ из грубого сукна с глубоким капюшоном, полностью скрывавшим лицо, и поношенные кожаные сапоги, которые видали лучшие дни. Ни один обитатель здешних трущоб не признал бы в этом девятнадцатилетнем юноше личную ищейку Бан Чана. Он выглядел как обычный бедняк, зашедший пропустить кружку-другую после тяжелого дня — ничем не примечательный, не вызывающий подозрений, идеальный для слежки. Таверна гудела пьяным говором и смехом. В углу резались в кости, и время от времени оттуда раздавались громкие проклятия проигравших. У стойки трактирщик наливал эль двум мрачным типам с подозрительными шрамами на лицах. Дым дешевого табака клубился под низким потолком, смешиваясь с запахом жареного прогорклого мяса и пота. Джисон сидел, сливаясь с тусклой атмосферой заведения. Никто не обращал на него внимания — именно этого он и добивался. Он знал, что в Нижнем городе главное — стать обыденностью, как тень на стене: все её видят, но никто не замечает. — Твой заказ, парень, — трактирщик, тучный мужчина с сальным передником и багровым лицом, говорившем о многолетнем пристрастии к собственному товару, грохнул перед Ханом глиняную кружку с мутным, подозрительно пенящимся пивом. Пойло пахло кислым и явно было разбавлено колодезной водой, но здесь никто не жаловался на качество — главное, чтобы в кружке было хоть что-то хмельное. Трактирщик бросил на Джисона мимолетный подозрительный взгляд, но быстро потерял к нему интерес, решив, что перед ним обычный бедолага, у которого едва наскреблось медяков на один заказ. — Благодарю, — Джисон едва заметно кивнул, не притрагиваясь к выпивке. Его дар — ментальный резонанс — требовал абсолютной ясности ума и предельной сосредоточенности, а алкоголь только размывал фокус. Он уже давно научился не пить на заданиях, как бы его ни уговаривали. Одна ошибка, один несвоевременный глоток — и цель уйдет, а Бан Чан ясно дал понять, насколько важно доставить этого человека живым. Цена осечки в его работе была слишком высока. Как только трактирщик отошел, Джисон закрыл глаза под капюшоном и глубоко вздохнул, настраивая свою магию на рабочую частоту. Его сила была редким и уродливым даром, который Высший Совет ценил превыше целых полков регулярной гвардии. Джисон не умел швыряться огненными шарами или возводить ледяные стены. Но он умел считывать то, что оставляли после себя люди. Эмоции, страх, отчаяние, затаенная ярость — для Хана они были как чернила на невидимых свитках, парящих в воздухе. Каждое место хранило память о том, кто в нем находился, и Джисон просто умел эту память читать. Он мог войти в комнату, где год назад произошло убийство, и ментально захлебнуться отчаянием жертвы. Мог пройти по улице и понять, что здесь недавно бежал человек, оставляя за собой липкий шлейф паники. Это был дар, который делал его идеальным ловцом, способным выследить и взять живьем кого угодно. И Бан Чан нашел этому применение. Прямо сейчас его ментальные щупальца медленно расползались по грязному залу таверны, просачиваясь сквозь пьяные выкрики, звон кружек и азартный стук костей. Хан искал совершенно конкретный отпечаток — след пространственной магии, который мог оставить только один человек в Столице. Три дня назад Бан Чан вызвал его в свой личный кабинет посреди ночи. Глава Совета выглядел тогда так, словно готов был упасть замертво прямо на стопку государственных бумаг. Он был бледнее обычного, и его пальцы слегка дрожали, когда он массировал виски. — В Нижнем городе зафиксированы три аномальных пространственных прокола, Джисон, — тихо сказал тогда Чан, под глазами которого залегли тяжелые темные круги. — Магические барьеры Столицы задрожали. Кто-то буквально рвет ткань реальности в черте города. Южане утверждают, что Ли Минхо мертв, но я уверен, что это не так. Я чувствую запах его тени. Найди его и доставь его ко мне. Лично. Нам нужен живой свидетель, а не его труп. Если он попадет в руки генерала Пака, они разорвут его на части в первой же стычке, и мы никогда не узнаем правду о том, что произошло на Юге. Найди старшего Ли, Джисон. Ищейка тогда коротко кивнул, направившись к выходу. — И помни, — донеслось ему в спину, — голова Ли Минхо должна остаться на его плечах. Джисон помедлил у самой двери и полуобернулся, ухватившись рукой за резной дверной косяк. — Я сильно постараюсь, Ваша Светлость, — насмешливо ответил он, и на его губах промелькнула дерзкая улыбка. — Но если этот «Призрак» попытается откусить мне мою голову, я не обещаю, что его прическа останется в идеальном порядке. Увидимся. Джисон искал. Он провел эти дни изучая глухие тупики и собирая кусочки головоломки. Он знал, что Ли Минхо — старший брат Феликса, тот самый легендарный «Призрак Юга», — пробрался в Столицу. И он знал, что Минхо пришел сюда не за властью или местью. Он пришел за своим братом. Джисон чувствовал это каждой клеткой своего тела, когда изучал места редких пространственных проколов — в них была не ярость завоевателя, а глухое, выжженное отчаяние брата, потерявшего все, кроме последней надежды. Джисон сосредоточился на остаточных колебаниях воздуха, фильтруя ментальный мусор таверны. И вдруг — посреди общего шума трущоб — Хан наткнулся на него. Это было похоже на резкий, ледяной укол прямо в подкорку мозга. Запах озона, абсолютной темноты и звенящей, иссушающей ярости. Пространственная магия всегда оставляла после себя едва заметный рубец на ткани реальности, но этот рубец был совсем свежим. Ему было от силы пара часов. Минхо был здесь, совсем недавно, и его присутствие оставило такой яркий след, что Джисон почувствовал его даже сквозь стены таверны. След был горячим — искаженное пространство вибрировало, как натянутая струна, по которой только что ударили клинком. «Нашел», — промелькнуло в голове у Ищейки. На его губах появилась короткая, азартная ухмылка. Настоящая охота наконец-то началась. Осталось самое сложное — взять «Призрака Юга» тепленьким и упаковать для Чана. Хан плавно поднялся со своего места, оставив на столе серебряную монету — гораздо больше, чем стоило это кислое пойло, — и скользнул к выходу, бесшумно растворяясь в вечернем тумане Нижнего города. След вел все глубже, в так называемые Костяные тупики — заброшенный район старых складов, куда даже городская стража совалась не иначе как взводом арбалетчиков. Здесь стояла мертвая, зловещая тишина, нарушаемая лишь тяжелыми каплями дождя и далеким лаем бродячих псов. Стены складов из потемневшего кирпича были сплошь покрыты знаками уличных банд, предупреждениями и проклятиями на древних наречиях. Небо над Столицей окончательно налилось тяжелым свинцом, и начал накрапывать мелкий, колючий дождь, который быстро превращал грязные переулки в скользкое месиво. Джисон ступал осторожно, стараясь не шуметь, хотя интуиция подсказывала ему: Минхо уже давно заметил его присутствие. Пространственники были чертовски чуткими к чужому вниманию. Джисон двигался вдоль стен, почти сливаясь с темнотой. Его ментальный радар пульсировал все сильнее, отзываясь тупой болью в висках. Тот, кого он выслеживал, был близко. Очень близко. Запах ярости в воздухе внезапно сменился тяжелой, концентрированной болью и глухой, инстинктивной защитой. Человек, оставивший этот след, был ранен или смертельно истощен, но его магия по-прежнему оставалась смертоносной, как оголенный провод. Джисон прикинул шансы: брать измотанного пространственника — задача не из легких. Одно неверное движение, и он либо лишится конечности в схлопнувшемся барьере, либо упустит парня навсегда, заставив того сделать последний, смертельный для его сердца прыжок. Каждый шаг давался Хану с трудом — воздух вокруг казался гуще, плотнее, словно Минхо неосознанно сминал реальность вокруг себя даже на расстоянии. Хан свернул в узкий, тупиковый переулок между двумя полуразрушенными складами зерна. Лужи здесь отливали странным, флуоресцентным фиолетовым светом — верный признак того, что пространственный барьер был нарушен совсем недавно и мана еще не рассеялась. Воздух пах озоном и чем-то металлическим. Джисон замедлил шаг, внутренне подбираясь и готовясь к встрече. Он знал, что Минхо видит его уже несколько минут. — Знаешь, в моих краях за такую навязчивость принято вырезать глаза, — раздался тихий, леденящий душу голос прямо из густой темноты в конце тупика. Голос был хриплым, сорванным, но в нем отчетливо слышалась сталь — сталь человека, который готов драться до последнего вздоха и не умеет просить о пощаде. Джисон мгновенно замер, его ладонь автоматически легла на рукоять короткого кинжала, спрятанного под плащом, хотя пускать его в ход он собирался лишь в самом крайнем случае — Чан ждал Минхо целым. Его сердце сделало резкий, отчетливый удар, но лицо под капюшоном осталось абсолютно невозмутимым. Он знал, что Минхо не нападет без предупреждения — маги его уровня сначала оценивали противника, прощупывая слабые места. Это была профессиональная привычка, и Джисон собирался использовать эту секундную заминку. Он медленно поднял руки ладонями вперед, показывая, что не намерен атаковать, хотя понимал: Минхо наверняка почуял его кинжал еще три переулка назад. Из густой тени заколоченного дверного проема медленно вышел человек. На нем был рваный, пропитанный грязью и подсохшей кровью плащ боевого мага Южного Округа. Капюшон соскользнул назад, открывая лицо, которое заставило Джисона мысленно присвистнуть. Красивый… Даже несмотря на то, что лицо было изможденным, под глазами залегли глубокие темные круги, а щеки ввалились от голода и усталости. В его облик была вшита какая-то породистая, хищная эстетика. Резкие, словно выточенные из бледного мрамора черты лица, безупречно прямая линия носа и четко очерченные, плотно сжатые губы, на которых запеклась темная кровь. Но главным были глаза. Крупные, с уникальным, почти кошачьим разрезом, они смотрели из-под пушистых ресниц с такой леденящей, надменной силой, что в первый момент хотелось преклонить колено. Длинные, растрепанные пряди темных волос отливали фиолетовым в свете сломанных барьеров, падая на бледный лоб и лишь подчеркивая эту дикую, пугающую привлекательность. Старший брат Феликса и самый разыскиваемый мятежник империи стоял перед ним во плоти. Левая рука Минхо была плотно прижата к правому боку, сквозь пальцы медленно сочилась густая темная кровь, но в его позе не было ни капли подавленности или слабости. Вокруг его правой ладони воздух ощутимо дрожал, по нему пробегали мелкие черные трещины, словно Минхо держал в руках невидимый кусок острого битого стекла. Одно движение этой руки — и пространство в переулке схлопнется, разрывая любого противника на молекулы. Ищейка знал это и держался на безопасном расстоянии, хотя понимал, что для мастера пространственных проколов дистанция — вещь условная. Минхо мог ударить откуда угодно, и единственной защитой от него была скорость собственной мысли. — Надо же, — Джисон не удержался от короткой, нервной усмешки, удерживая руки на виду, чтобы показать мирные намерения. — Живой мертвец собственной персоной. А генералы на Юге уже, кажется, заказали по тебе роскошную поминальную службу, лорд Ли. Говорят, твой портрет уже висит в Зале Славы павших героев. Или павших предателей — тут уж с какой стороны посмотреть. — Генералы Юга могут заказать себе гробы, — Минхо сделал тяжелый полушаг вперед, и трещины в воздухе вокруг его ладони расширились, издав сухой, электрический треск. — Ты ищейка Совета. Я почувствовал твой ментальный зуд еще несколько улиц назад. Кто послал тебя? Пак? Этот больной ублюдок? Джисон почувствовал, как сквозь ментальный резонанс его накрыло мощнейшей, почти осязаемой волной отчаяния Минхо. Этот парень балансировал на самой грани безумия и полного истощения. Он пришел в Столицу не ради теракта, не ради диверсии или глупой мести. Его магия дрожала от нехватки сил, но воля оставалась абсолютно несгибаемой. Джисон чувствовал его физическую боль, его дикий страх не успеть, его ярость — и где-то глубоко под всем этим отчаянную, всепоглощающую любовь к младшему брату, которую ничто не могло сломить. Эта любовь была единственным стержнем, который вообще держал Минхо на ногах. «Если я попытаюсь скрутить его силой, он просто взорвет этот переулок вместе со мной, — быстро сообразил Хан. — Нужно брать его на ментальный крючок. Наживка — Феликс». — При всем уважении, лорд Ли, — Хан сделал осторожный, плавный шаг назад, оценивая траекторию возможного удара и стараясь не делать резких движений. — Если бы меня послал генерал Пак, здесь бы уже стоял весь гарнизон Юга с тяжелыми стационарными самострелами. Я здесь один. Минхо прищурился, его кошачьи глаза опасно, хищно сверкнули в полумраке тупика. Он явно не привык к тому, чтобы ищейки Совета вели себя так спокойно и вальяжно. — Тогда тебе не повезло, ищейка, — медленно, с расстановкой произнес Минхо, и его голос упал до опасного шепота. Воздух между ними внезапно лопнул с оглушительным хлопком, принесшим сильную волну озона. Минхо шагнул прямо в открывшийся пространственный зев, мгновенно исчезая из реальности, чтобы в ту же секунду появиться прямо за спиной Джисона. Холодное, вибрирующее лезвие обнаженного теневого клинка коснулось кожи на шее Хана. Ищейка замер, отчетливо понимая, что любое неверное движение станет для него роковым. Но вместо того чтобы вонзить клинок в горло врага, Минхо застыл. Джисон услышал его прерывистое, свистящее дыхание прямо над ухом. Ранение в бок давало о себе знать — парень терял силы с каждой секундой, удерживая иллюзорное лезвие исключительно на чистом упрямстве. — Я знаю, где твой брат, — тихо, но предельно твердо сказал Джисон. Его сердце колотилось где-то в районе горла, но голос не дрогнул. — И я знаю, как тебе туда попасть. Рука Минхо, державшая лезвие у горла Джисона, ощутимо дрогнула. Теневая сталь на мгновение подернулась дымкой, выдавая внутреннее смятение мага. Джисон под капюшоном медленно, облегченно улыбнулся, понемногу расслабляя затекшие плечи.

***

Тем временем в зале Совета Старейшин разворачивалась своя, куда более утонченная драма. Генерал Пак буравил Бан Чана тяжелым, немигающим взглядом, словно пытался выжечь на лице Главы Совета клеймо политической слабости. Атмосфера в зале мгновенно сгустилась до состояния предгрозового фронта. Старейшины, еще минуту назад лениво дремавшие под монотонный бубнеж о пошлинах на болотную соль, теперь испуганно переглядывались, судорожно вцепляясь пальцами в свои роскошные бархатные рукава. Ли Феликс — «живой трофей» Юга и его ходячее проклятие — продолжал неподвижно стоять посреди обсидиановых колонн. Он демонстративно разглядывал потрескавшуюся позолоту на высоком потолке, будто пришел сюда с личной ревизией, а не стоял под конвоем гвардейцев. — Вы услышали его, Ваша Светлость? — старейшина Ким со свистом втянул носом воздух, его бледная лысина от крайнего возмущения покрылась уродливыми багровыми пятнами. — Он только что открыто угрожал Высшему Совету Столицы! «К состоянию праха»! Это чудовище нельзя держать в Столице на общих основаниях. Я требую, чтобы его немедленно поместили в подземные казематы Цитадели. Под тройной барьер и стражу из лучших магов земли! Мы не можем рисковать безопасностью всего Севера ради одного южного выродка! Феликс даже не повернул головы на этот истеричный визг. Лишь его искусанные, сухие губы тронула едва заметная, горькая улыбка. Он прекрасно знал, что такое казематы. Знал, что такое холодные каменные мешки и сырой, спертый воздух, в котором невозможно дышать. Он уже прошел через это, когда его впервые пленили, прежде чем доставить в Столицу. И возвращаться туда он не собирался — лучше было выжечь собственные резервы дотла. — Подземные казематы, лорд Ким? — Бан Чан медленно опустился обратно в свое массивное кресло, скрестив пальцы на столе. Его голубые глаза опасно сузились, превратившись в две ледяные щелки. — Мы подписали пакт о деэскалации. Мы привезли его сюда как гаранта мира, а не для того, чтобы своими же руками спровоцировать новую полномасштабную войну. Или вы окончательно забыли, что такое дипломатия, старейшина? — Но оставлять его в гостевых кварталах — это чистое самоубийство! — подал голос племянник Кима, Ким Сынмин. Он сидел по правую руку от своего дяди, педантично поправляя идеально накрахмаленный белый воротник камзола. Его холодные зеленые глаза за стеклами тонких очков смотрели на Феликса с глубоким, почти исследовательским интересом. — Согласно реестрам магии, энтропия не поддается стандартному ментальному или физическому контролю. Одной случайной вспышки в жилом секторе хватит, чтобы Столица лишилась пары центральных кварталов. Кто возьмет на себя ответственность за его изоляцию? Кто из вас будет спать спокойно, зная, что этот мальчик может превратить их родовые гнезда в прах одним движением пальца? За круглым столом Совета поднялся трусливый ропот. Генерал Пак довольно ухмыльнулся в свою седую ухоженную бороду — именно этого раскола среди северных лордов он и добивался. Столица смертельно боялась Феликса, а чужой страх — отличный инструмент для шантажа. Чем больше северяне паниковали, тем больше карт получал Юг, и Пак прекрасно это понимал. Хёнджин лениво наблюдал за всей этой мышиной возней, чувствуя, как внутри него разгорается чистое, концентрированное веселье. Его магия уже полностью успокоилась, но оставила после себя приятное, бодрящее покалывание в кончиках пальцев. Он бросил быстрый, мимолетный взгляд на Феликса. Тонкие запястья южанина под тяжелыми железными обручами блокираторов заметно дрожали. Бледность его кожи становилась пугающей — холодное железо медленно, но верно выпивало из парня жизнь, и Хёнджин, как сильный маг, видел это увядание почти физически. «Какая глупая растрата великолепного материала, — подумал Хван, делая еще один неторопливый глоток сладкого ежевичного вина из своего кубка. — Эти бюрократы не понимают, какая сила у них в руках. Вместо того чтобы изучать его, использовать потенциал его магии, они хотят запереть его в темном подземелье и сгноить. Какое варварство». — О боги, — Сону за его спиной сокрушенно вздохнул. — Вы опять это делаете, господин. — Что «это»? — Вы смотрите на этого мальчика так, словно прикидываете, как скоро он окажется под Вами в вашей спальне. Умоляю, вспомните, что мы на официальном заседании Совета. Если вы сейчас выкинете какую-нибудь глупость, лорд Бан точно заставит вас лично переписывать годовые финансовые отчеты в ведомстве Кима-старшего. И на этот раз я не буду вас спасать. — Сону, детка, ты слишком плохого мнения обо мне, — Хёнджин криво усмехнулся и плавно, с истинной грацией избалованного принца поднялся со своего кресла. Сухой скрип резной спинки заставил несколько голов мгновенно повернуться в его сторону. Иллюзионист демонстративно расправил кружевные манжеты, медленно прошелся тонкими пальцами по серебряной вышивке на камзоле и сделал два неторопливых шага вперед. — Ваша Светлость, достопочтенные старейшины, — бархатный голос Хёнджина прозвучал над залом. — Слушать ваши стенания о безопасности — это, конечно, изысканное удовольствие, но у меня в поместье уже начинает остывать ужин. И, признаться, ваши панические голоса начинают действовать мне на нервы. Бан Чан устало прикрыл глаза, безмолвно молясь всем богам Эпохи Первого Раскола, чтобы Хван просто вовремя замолчал. Кубок Чанбина замер на полпути к рту, а в темных глазах зажглись искры искреннего предвкушения. Он знал, что Иллюзионист способен все вокруг превратить в фарс. — Наследник Хван, если у тебя нет конструктивных предложений, сядь на место и не мешай работать, — сухо оборвал его старейшина Ким, недовольно цокнув. — О, у меня есть предложение. Самое что ни на есть конструктивное и, признаться, весьма эгоистичное, — Хёнджин остановился в нескольких шагах от конвоя. Теперь он стоял почти вплотную к Ли Феликсу. С такого близкого расстояния Хван мог разглядеть каждую мелкую золотистую веснушку на его переносице и уловить едва заметный запах дорожной пыли, дождя и чего-то острого — так пахла обожженная кандалами магия. Феликс медленно повернул голову. Их глаза снова встретились. Южанин смотрел снизу вверх, но в его взгляде не было и тени почтения — только холодный вызов и немой вопрос: «Что ты задумал, павлин?» Хёнджин медленно мазнул взглядом по его разбитым губам, демонстративно облизнул свою нижнюю и повернулся к Бан Чану. — Дом Хван берет этого заложника под свою личную опеку, — небрежно бросил он, словно говорил о покупке породистого щенка или новой партии заграничного шелка. — Поместье моих предков находится далеко за чертой Столицы, оно окружено древними защитными барьерами, которые удержат даже стадо разъяренных грифонов, не говоря уже об одном истощенном южанине. Совет получит свою изоляцию, лорд Ким перестанет пачкать штаны от страха, а генерал Пак может быть уверен, что его «оружие» будет содержаться в надлежащих аристократических условиях. В зале повисла мертвая тишина. Даже герольд у дверей, казалось, перестал дышать. Старейшины переглядывались в полном замешательстве, не зная, как реагировать на такую наглость. — Ты... ты с ума сошел, мальчишка! — лорд Ким подскочил со своего места, едва не опрокинув массивную серебряную чернильницу. — Взять мага разрушения в Дом Хван? Это немыслимо! — Я не помню, лорд Ким, чтобы когда-то спрашивал у вас разрешения на то, кого мне приводить в мой дом, — Хёнджин хищно сощурил глаза. — В этом зале я обращаюсь исключительно к лорду Бан. Так что сделайте одолжение... замолчите. И сядь на место, старая ты жаба. В глубине зрачков Иллюзиониста вспыхнуло серебро, связывая разум министра и выворачивая его восприятие наизнанку. Под недовольный взгляд Бан Чана и ошеломленный вздох Ким Сынмина, старейшина Ким вдруг издал странный, гортанный звук, удивительно похожий на хриплое кваканье. А затем, запутавшись в полах своей роскошной бархатной мантии, неуклюже повалился с резного стула прямо на гладкий обсидиановый пол. Чванный, высокомерный министр, полностью потеряв человеческое достоинство, принялся усердно растопыривать пальцы, шумно раздувать щеки и прыгать на четвереньках между столами Совета, уморительно подбрасывая собственную задницу и раздраженно квакая на сапоги гвардейцев. Хёнджин изящно откинул назад прядь темных волос и, поймав на себе пристальный взгляд Феликса, заговорщически ему подмигнул. Южанин внимательно смотрел на него, пока Ким Сынмин в полном шоке метался по залу, пытаясь поймать своего обезумевшего, скачущего на четвереньках дядю за расшитый золотом воротник. — Хёнджин, — раздался глубокий раздраженный голос Бан Чана, — я прошу тебя… Иллюзионист слегка повел плечом, серебряная искра в его глазах погасла, и наваждение мгновенно растаяло. Лорд Ким, который еще секунду назад совершал свой очередной триумфальный прыжок, внезапно обнаружил, что сидит в самой нелепой позе прямо на полу, широко растопырив ноги. Его руки все еще были прижаты к лакированному дереву, а рот оставался открытым после очередного недокваканного звука. Секунду в зале Совета царила звенящее безмолвие. До старейшины медленно доходило осознание того, какой позор он только что устроил на глазах у всей высшей знати Столицы и пленного южанина. Его бледная лысина за долю секунды налилась пунцовым, почти свекольным цветом. Судорожно хватая ртом воздух, Ким попытался встать, путаясь в помятой мантии, пока Сынмин брезгливо, но поспешно помогал подняться и усаживал обратно на стул. Старик тяжело дышал, его трясло от пережитого унижения, но вымолвить хотя бы слово в сторону Хвана он больше не смел — страх сковал горло. — Я лишь наглядно продемонстрировал почтенному Совету, как легко можно переписать чужую реальность, — невинно захлопал ресницами Хёнджин, поворачиваясь к Бан Чану и прижимая ладонь к груди. — Если уж я могу заставить нашего уважаемого министра вообразить себя обитателем болот, то поверьте, удержать восприятие одного истощенного южанина в рамках приличий для меня не составит никакого труда. Генерал Пак сделал шаг вперед, его ладонь тяжело легла на тяжелый эфес меча. — Наследник Дома Ли — не игрушка для изнеженных северных лордов. Он смертельно опасен. — Для ваших гвардейцев — возможною Но моя магия иллюзий, генерал, способна обмануть даже законы природы. К тому же, — Хёнджин сделал паузу и одарил генерала Пака своей самой убийственно вежливой улыбкой, — в моем поместье он будет в большей безопасности, чем в ваших казематах. Там хотя бы есть нормальная еда и очень теплая постель… На последней фразе он недвусмысленно толкнул языком в щеку, снова посмотрев на Феликса, что лишь заставило южанина высокомерно вскинуть подбородок, хотя на его бледных щеках на мгновение проступил румянец. Это была идеальная, безупречно разыгранная карта «избалованного, циничного сибарита». Совет видел в Хване лишь капризного эстета, а не опасного гроссмейстера. Но Бан Чан, сидевший во главе стола, видел Иллюзиониста насквозь. Чан знал: Хёнджин никогда ничего не делал просто так. И сейчас иллюзионист фактически спасал Феликса от медленной смерти в казематах, одновременно забирая ключевую фигуру политической игры под контроль их фракции. Для Чана это было идеальным совпадением планов: пока Феликс будет в безопасности у Хёнджина, Джисон доставит Минхо прямо в тайный кабинет Главы Совета. Чан перевел взгляд на Чанбина. Глава гвардии едва заметно кивнул, подтверждая надежность барьеров Хванов. — Что ж, — медленно произнес Бан Чан, прерывая затянувшуюся паузу. Его глубокий голос заставил генерала Пака убрать руку с меча. — Предложение Дома Хван законно. Согласно уставу Эпохи Первого Раскола, Великие Дома имеют право на содержание политических подопечных, если берут на себя полную ответственность. Хёнджин, если Ли Феликс разрушит хотя бы одну стену в Столице, Дом Хван выплатит такой штраф, что тебе придется продать все свои фамильные перстни. Надеюсь, ты понимаешь, на что идешь. — Как же хорошо, что я баснословно богат, Ваша Светлость, — Хёнджин прижал руку к сердцу, притворно кланяясь. Феликс издал тихий, хриплый звук, похожий на короткий смешок. Он посмотрел на Хёнджина сквозь пряди золотисто-русых волос, и в его темных, грозовых глазах промелькнула чистая издевка. — Вы разыграли отличный спектакль, лорд Хван, — негромко сказал парень, так чтобы услышал только подошедший ближе иллюзионист. — Надеюсь, ваша постель в поместье действительно мягкая. Я привык к роскоши… Хёнджин почувствовал, как внутри него сладко екнуло. — Конвой, передайте подопечного личной гвардии Дома Хван, — скомандовал Бан Чан, закрывая свиток. — Заседание Совета объявлено закрытым. Лорд Ким, займитесь наконец пошлинами на соль. Гвардейцы Юга с явным неохотой передали тяжелые цепи Феликса подошедшему Сону. Тот принял их с таким выражением лица, словно ему вручили мешок с ядовитыми гадюками, но исполнил все безупречно, встав по правую руку от южанина. Хёнджин бросил последний ленивый взгляд на ворчащих старейшин и развернулся к выходу. На его губах играла предвкушающая улыбка. Каприз лорда Хвана стоил дорого, но эта цена была ничем по сравнению с тем, какая масштабная игра разворачивалась впереди.