Memento mori memento vivere

Зал Совета Старейшин пах скукой, застоявшимся воском дорогих мирровых свечей и кислым перегаром лорд-канцлера, который безуспешно пытался замаскировать его мятной настойкой. Этот запах въелся в тяжелые портьеры, пропитал дубовые панели стен и, казалось, стал неотъемлемой частью самого воздуха, которым дышали собравшиеся. Он смешивался с едва уловимым ароматом старой бумаги, которым были пропитаны свитки с отчетами, и терпким запахом полированного дерева, из которого были изготовлены массивные столы и кресла. Хёнджин искренне полагал, что если бы существовала магия, способная превращать запахи в осязаемые сущности, то в этом зале давно бы поселилось собственное привидение — унылое, нудное, помятое. Оно бы бродило между колонн, бесконечно пересказывая одни и те же скучные доклады, и никому не было бы до него дела. Хёнджин ненавидел дипломатические приемы. Он считал, что заставлять дееспособных людей слушать трехчасовые отчеты о пошлинах на импорт болотной соли из Южного Клана — это изощренная пытка, запрещенная всеми конвенциями магии. Если верить древним манускриптам, которые Хёнджин имел удовольствие пролистать в детстве, под влиянием скуки могущественные маги прошлого творили величайшие безумства — превращали горы в равнины, вызывали дожди из огня и заставляли реки течь вспять. Теперь же, подумал Хёнджин, уныло разглядывая потрескавшуюся позолоту на потолочных балках, магия тратится на то, чтобы лорд Ким мог на тридцать минут дольше разглагольствовать о налоговых сборах. Какая-то чудовищная несправедливость, достойная отдельного трактата. Этот зал, выстроенный еще во времена Эпохи Первого Раскола, представлял собой монументальный памятник непоколебимому превосходству и ослепительной роскоши. Сводчатый потолок терялся в густой тени, подпираемый двенадцатью витыми колоннами из черного обсидиана, в глянцевых гранях которых идеально отражалось пламя факелов. Обсидиан был добыт в глубоких шахтах Северного Кряжа, и каждый камень стоил целое состояние — сейчас такие колонны не позволил бы себе ни один дом во всей Этерии, кроме разве что императорского дворца, с чьим великолепием этот зал теперь соперничал на равных. На колоннах можно было разглядеть древнюю резьбу — гербы давно исчезнувших домов и лица правителей, чьи имена уже никто не помнил. Хёнджин иногда развлекал себя тем, что пытался угадать их профессии по выражению каменных лиц: «Этот определенно был жадным сборщиком податей, а этот — генералом, который проиграл все свои сражения, но каким-то чудом сохранил голову на плечах». Сону, стоявший за его спиной, обычно тихо фыркал, но никогда не оспаривал выводы господина, что только подтверждало их справедливость. Сквозь высокие стрельчатые окна, застекленные мутным витражным стеклом с изображениями древних святых, пробивался бледный, холодный свет осеннего заката. Стекло было настолько старым, что лица святых выглядели искаженными и почти гротескными. Лучи заходящего солнца окрашивали каменный пол в багровые, синие и изумрудные пятна, которые медленно ползли по плитам, словно живые существа, следующие за движением светила. Хёнджин, чтобы хоть как-то скоротать время, даже придумал им имена: «Вот это багровое пятно — лорд Ким, а это синее — его племянник, а это зеленое, которое пытается от них уползти, — моя воля к жизни». Тяжелые портьеры из плотного бордового бархата, расшитые чистейшим золотом и драгоценной канителью, стоили столько, что на них можно было бы содержать небольшую армию. Хёнджин сидел в высоком дубовом кресле, лениво откинув голову на резную спинку. Кресло было древним, как и все в этом зале, и имело дурную привычку поскрипывать при каждом движении — Хёнджин подозревал, что оно скрипит специально, с каким-то старческим злорадством, напоминая, что даже мебель здесь скучает не меньше людей. Резьба на спинке изображала сцены охоты на единорогов — существа, которые, как известно, никогда не существовали, но предки почему-то были уверены, что они водятся в лесах Юга. Хёнджин находил это ироничным: охотиться на то, чего никогда не было, казалось ему идеальной метафорой всей политической деятельности Совета. Его поза выражала крайнюю степень аристократической скуки: длинные ноги в узких кожаных штанах были небрежно вытянуты вперед, словно он намеревался перегородить проход всем, кто посмел бы приблизиться, а одна рука, украшенная фамильными перстнями с темными сапфирами и молочными опалами, безвольно свисала с подлокотника. Он знал, что эта поза раздражает старейшин больше, чем любые его слова, и находил в этом тонкое, почти извращенное удовольствие. Когда старейшина Ким бросал на него осуждающие взгляды, Хёнджин нарочито медленно менял положение ног, словно устраиваясь поудобнее в театре перед долгожданным представлением. Это действовало на лорда Кима как красная тряпка на быка, что делало игру еще более увлекательной. На нем был тяжелый камзол из черного бархата, расшитый по вороту серебряными ветвями плачущей ивы — гербом Дома Хван. Искусные мастера потратили месяцы, чтобы создать эту вышивку. Каждый листик был выполнен с такой филигранной точностью, что казался настоящим и трепещущим на ветру, когда солнце переливалось на тонких нитях. Камзол стоит больше, чем годовой бюджет какого-нибудь небольшого княжества — это осознание наполняло Хёнджина странной смесью гордости и отвращения. Кружевные манжеты шелковой рубашки, словно жидкое серебро, стекали по запястьям, слегка касаясь пальцев, когда он крутил в руке пустой кубок. Кубок был искусной работы — на его поверхности были выгравированы сцены охоты, и если поднести его к свету под определенным углом, можно увидеть, как олень на одной из сцен падает от стрелы охотника. Эта маленькая деталь всегда приводила в восторг. Хёнджин, бесспорно, знал о своей красоте и пользовался ею как самым опасным оружием. Его лицо, казалось, было высечено из безупречно белого, холодного мрамора: резкие изломы скул, прямой нос и капризная линия чувственных губ, которые он сейчас кривил в ленивой усмешке. Длинные, шелковистые пряди темных волос падали на лоб, частично скрывая разрез его темных, глаз, под левым из которых красовалась крошечная, едва заметная родинка — единственная деталь, лишавшая его лицо пугающей симметрии. Эту родинку он ненавидел в детстве, пытался вывести ее различными снадобьями, но теперь, повзрослев, обнаружил, что именно она привлекает к нему больше всего внимания — люди смотрели на нее, начинали рассматривать его лицо и постепенно проваливались в эти темные глаза, словно в омуты. Сейчас глаза были полуприкрыты, и казалось, что он вот-вот уснет прямо на заседании. Но Сону, стоявший за спиной, знал, что это впечатление обманчиво — Хёнджин не спал на советах, он просто находился в своем собственном измерении скуки, где время текло медленнее, а все происходящее вокруг казалось забавным театром абсурда. — Господин, если вы продолжите так вздыхать, старейшина Ким решит, что у вас чахотка, и попробует сослать вас на источники, — раздался тихий, вкрадчивый шепот прямо над его ухом. — Подальше от приличного общества. Сону, шестнадцатилетний слуга Хёнджина, стоял на полшага позади кресла своего господина. Одетый в темно-синюю ливрею Дома Хван с серебряными пуговицами, воротник которой был застегнут под самое горло, он держал в руках тяжелый кувшин с ежевичным вином. Несмотря на юный возраст, во взгляде его лисьих, невероятно проницательных глаз читалась такая вековая скорбь по поводу умственных способностей окружающих, что он вполне мог сойти за тайного советника при каком-нибудь престарелом короле. У Сону были мягкие, округлые черты лица, которые он умело использовал, чтобы казаться невинным ребенком, хотя под этим фасадом скрывался такой же расчетливый ум как и у его хозяина. Сону появился при дворе Хван пять лет назад, когда Хёнджин, тогда еще совсем юный наследник, в очередной раз сбежал из дома и забрел на рынок рабов. Он не искал слугу — он вообще не искал ничего конкретного, просто бродил между рядами, разглядывая товары и иногда останавливаясь, чтобы обменяться парой слов с торговцами. И вдруг он увидел мальчика — тощего, грязного, с глазами, в которых горела такая яркая ненависть к окружающему миру, что Хёнджин невольно остановился. Мальчик сидел в клетке, сжавшись в комок, и смотрел на проходящих мимо людей с таким презрением, словно они были жуками, которых он хотел раздавить. Когда Хёнджин спросил его имя, мальчик ответил: «Меня зовут Сону, но это не имеет значения — вы все равно не выкупите меня, потому что я дорогой, и меня продают только тем, кто не побоится моей наглости». Хёнджин усмехнулся: «Значит, мы с тобой, Сону, станем лучшими друзьями. У меня как раз не хватало наглости в жизни». Сону не сразу привык к своему новому господину. Он долгое время ждал подвоха — жестокости, голода, унижений, даже изнасилования, — но Хёнджин не делал ничего подобного. Он просто позволял Сону быть рядом, иногда перекидываясь с ним колкими замечаниями, и постепенно их отношения превратились в нечто, что ни слуга, ни господин не могли бы назвать обычной службой. Они были как два заговорщика в осажденном замке, которые терпели друг друга ради общего дела — выживания среди аристократического безумия. Сону знал все секреты Хёнджина, все его слабости и привычки, и ни разу не предал. Хёнджин знал, что Сону — единственный человек в мире, которому он может доверять полностью, и эта мысль одновременно согревала и пугала. — Да абсолютное похер, — отозвался Хёнджин, едва заметно шевельнув губами. — Пусть ссылает. Там хотя бы не будет ни его морды, ни его племянника. И этого чудовищного гобелена с изображением битвы при Пяти Озерах, где у лошадей человеческие лица. Кто, блять, вообще одобрил этот кошмар? Он кивнул в сторону длинной стены, где висел огромный гобелен, занимавший почти все пространство между двумя окнами. Гобелен был старым, выцветшим, но на нем всё ещё можно разглядеть ужасающие детали: лошади с человеческими лицами, которые, казалось, кричали в безмолвной агонии; рыцари в доспехах, которые были слишком маленькими для их тел; и странные, неестественно длинные копья, пронзающие одинаково выглядящих врагов. Хёнджин иногда подолгу разглядывал этот гобелен, пытаясь понять, что именно в нем вызывает у него такое острое чувство дискомфорта, и пришел к выводу, что лошадиные лица — это только верхушка айсберга. На самом деле вся композиция была настолько нелепой, что ее создатель, должно быть, находился в состоянии глубокого творческого кризиса, смешанного с употреблением неких запрещенных трав. — Ваша матушка, господин, — невозмутимо парировал Сону, наклоняясь, чтобы наполнить кубок Хёнджина ровно наполовину. Только наполовину, потому что если бы он налил больше, Хёнджин мог бы стать слишком болтливым, а если бы меньше — слишком ворчливым. — Тридцать лет назад. Ваша матушка лично заказала этот шедевр у придворного ткача, который, как говорят, был великим мастером, пока не начал видеть лошадей во сне. Говорят, что после завершения работы он сошел с ума и покончил с собой, потому что понял, что никогда не сможет превзойти собственное творение. — Какой пиздец... Хёнджин вздохнул еще трагичнее — настолько глубоко, что несколько сидящих поблизости дворян обернулись, чтобы проверить, не умирает ли наследник Дома Хван от какой-нибудь экзотической болезни. Он перевел взгляд на гобелен и невольно поежился. Чтобы хоть как-то спасти свой рассудок от окончательного увядания, он слегка прикрыл глаза. Внутренний источник магии внутри него послушно отозвался на мысленный призыв — мягкий, податливый, как жидкое серебро, струящееся по венам. Хёнджин шевельнул указательным пальцем, совершая едва заметный круговой жест. На скучных собраниях он обожал развлекаться с иллюзиями. Над головой старейшины Кима, который в этот момент вещал о сокращении поголовья почтовых грифонов, воздух едва заметно дрогнул. Секунда — и на его лысеющем темени соткались великолепные, витые, иссиня-черные рога вислоухого горного козла. Иллюзия была безупречной: свет свечей мягко ложился на рельефные изгибы кости, а когда старейшина тряс головой, подчеркивая какой-то важный аргумент, рога покачивались в идеальном резонансе с его движениями. Хёнджин сдержал довольную улыбку. Он потратил несколько секунд на создание текстуры рогов, чтобы они выглядели естественно и даже отражали свет, и теперь наслаждался результатом. Каждая деталь была продумана до мелочей: даже тень от рогов падала на плечи старейшины так, как должна была бы падать, если бы они были настоящими. Сону сзади издал тихий, похожий на чихание звук. Он закрыл рот ладонью, делая вид, что кашляет, но Хёнджин чувствовал, как его плечи трясутся от подавляемого смеха. Через мгновение Сону наклонился к уху господина и прошептал, едва сдерживаясь: — Господин, это низко, — шепнул юноша, хотя его губы тронула быстрая лисья ухмылка. — Лорд Ким заслуживает как минимум оленьих. Они ветвистые и лучше подчеркивают его характер. — Я ценю лаконичность, детка, — лениво ответил Хёнджин, заставляя иллюзорные рога слегка повернуться, когда старейшина сделал глоток воды. Рога наклонились, словно приветствуя собеседников, и Хёнджин мысленно аплодировал себе за эту маленькую деталь. — К тому же, горный козел — это классика. Олень, знаешь, слишком благороден для такого человека. Он бы оскорбился, если бы я наделил его оленьими рогами — они ассоциируются с мудростью и грацией. А козлиные... ну, они идиотские, глупые и абсолютно нелепые. Идеально подходят лорду Киму. Кроме того, козлы славятся своим упрямством, а наш дорогой старейшина может упрямиться даже о том, что вода мокрая. Несколько молодых дворян из Дома Бан, сидевших напротив за длинным столом из мореного дуба, поспешно уткнулись в свои кубки, содрогаясь в беззвучном смехе. Один из них, юноша с рыжими волосами и веснушками на лице, чуть не поперхнулся вином и поспешно зажал рот салфеткой, делая вид, что кашляет. Его сосед, бледный молодой человек с длинными светлыми волосами, уткнулся лицом в ладонь, стараясь скрыть дрожащие плечи. Девушка с темными кудрями, сидевшая рядом, закрыла глаза и принялась делать глубокие вдохи, словно пытаясь успокоиться, но ее губы предательски подрагивали. Чанбин, чьи широкие плечи едва умещались в расшитый золотом форменный колет, зажал рот ладонью, яростно делая вид, что кашляет. Чанбин был одним из немногих людей при дворе, которых Хёнджин мог терпеть более пяти минут. Во-первых, потому что Чанбин, глава военного отряда при Совете, обладал чувством юмора, которое могло соперничать с чувством юмора самого Хёнджина. Во-вторых, потому что Чанбин был единственным, кто никогда не пытался подлизываться к наследнику Дома Хван — он был самим собой, и это было чертовски освежающе. Сам Бан Чан — глава Совета, восседавший во главе стола — лишь устало потер переносицу. Чан выглядел как человек, который не спал последние пару лет. Его ярко-голубые глаза смотрели на происходящее с такой бесконечной усталостью, что любой, кто видел их, чувствовал себя обязанным извиниться за само существование. Его густые темные волосы, тронутые благородной проседью на висках, были, как и всегда, безупречно уложены, но даже этот идеальный вид не мог скрыть глубокой усталости главы Дома Бан. В свои сорок лет он нес на плечах бремя власти над всем Советом, и Хёнджин иногда думал, что Чан слишком измотан этой безумной должностью, но при этом слишком молод, чтобы умереть от истощения. Что, впрочем, не мешало ему выглядеть так, будто он балансирует на грани своего колоссального терпения. Чан прекрасно знал, чьих рук это дело, но у него просто не было сил устраивать дипломатический скандал из-за парня, который развлекался иллюзиями от скуки. — Хван, — мягко сказал он, и его голос, несмотря на усталость, все еще сохранял ту властную нотку, которая заставляла всех присутствующих на мгновение замолкать. Чан обладал уникальным даром — он мог говорить тихо, но так, что его слышали все. — Я знаю, что это твоих рук дело. Убери. Хёнджин притворно удивился, приподняв брови и изображая оскорбленную невинность. Его глаза распахнулись, и он посмотрел на Чана с таким выражением лица, словно его обвинили в чем-то чудовищном, в чем-то, что он никогда бы не смог совершить. — Я? — переспросил он, касаясь пальцами собственной груди. — Ваша Светлость, как вы можете подозревать меня в таком ребячестве? Я всего лишь сижу здесь, слушаю мудрые речи старейшины Кима и восхищаюсь его... эрудицией. Он специально сделал паузу перед последним словом, и рога над головой старейшины Кима на мгновение замерцали, словно подчеркивая его слова. Несколько дворян снова уткнулись в кубки, и Чанбин издал звук, который мог быть чем угодно — от кашля до попытки сдержать истерический смех. — Хёнджин, — голос Чана стал чуть строже. — Убери рога, и я обещаю, что не отправлю тебя на перевоспитание в монастырь к тому настоятелю, которому ты в прошлый раз внушил, что за ним гонится стадо диких кабанов. Бедняга ведь до самой колокольни бежал с голым задом, распугивая послушников. — Но это был несчастный случай, — возразил Хёнджин, невинно хлопая ресницами. — Я всего лишь хотел добавить его проповедям немного динамики. И, должен признать, бегал он для своих лет весьма шустро. Чан вздохнул. Хёнджин взмахнул пальцами, и иллюзия рассеялась, оставив лысеющую голову старейшины в покое. Лорд Ким, ничего не заметив, продолжал монотонно бубнить о грифонах. Хёнджин почувствовал, как его энтузиазм к жизни уменьшается еще на несколько процентов. Вскоре повестка дня наконец дошла до того, ради чего высшая аристократия Севера вообще соизволила сегодня протрезветь. Все присутствующие почувствовали, как напряжение в зале изменилось — стало острее, злее, словно кто-то натянул невидимую струну. — Переходим к главному пункту сегодняшнего экстренного съезда, — Бан Чан поднял тяжелый свиток со стола, и его голос мгновенно растерял всю неформальную мягкость, став жестким и официальным. — Ратификация договора об опеке и распределении активов павшего Южного Дома Ли. Хёнджин едва заметно повел плечом, возвращаясь в состояние ленивого созерцания, но его прагматичный ум мгновенно зацепился за формулировку. «Распределении активов». Как цинично северные волки называли обыкновенный грабеж. Как изящно они обходили слова «конфискация» и «аннексия», прикрываясь благородными формулировками о «восстановлении порядка» и «защите прав наследников». Хёнджин прекрасно знал, как работает эта машина — он сам был частью системы, и, хотя презирал ее, он был слишком умен и слишком ленив, чтобы пытаться ее изменить. Официальная версия, которую Военный Совет Юга скормил Столице, была шита белыми нитками: покойного главу Дома Ли обвинили в измене, его старший сын Минхо поднял кровавый бунт и сбежал, став «Призраком», а земли, полные плодородных угодий и стратегических шахт холодного железа, перешли под временное управление генералов. Но Столица — и лично Бан Чан — не были дураками. Север понимал, что Южный Военный Совет во главе с генералом Паком теперь имеет слишком много власти. Оставлять им в руки еще и младшего наследника, Ли Феликса, было непозволительной роскошью. Если бы Пак контролировал Феликса, он получил бы абсолютную легитимность на Юге и смог бы объявить Северу экономическую войну. Именно поэтому Высший Совет Столицы выставил ультиматум: Ли Феликс должен быть передан на Север. Официальный предлог — «для обеспечения его безопасности и интеграции высшей аристократии под крыло Совета». Неофициальный — Столица забирала Феликса в качестве живого заложника, гаранта того, что Юг не посмеет поднять бунт против Севера. Он должен был стать красивой птицей в золотой клетке, за которой старейшины могли бы неусыпно следить, лишая Южный Военный Совет их главного политического козыря. Хёнджин знал эту игру — она была стара как мир, и каждый раз, когда Совет играл в нее, проигрывали те, кто оказывались в клетке. Но сочувствие было слишком дорогой роскошью, чтобы тратить его на чужих пленников. Размышления Хёнджина прервали открывающиеся со скрипом дубовые двери. Тяжелый металлический засов с грохотом опустился в пазы. Звук был таким громким и неожиданным, что даже лорд Ким замолчал на полуслове, его рука с пергаментом замерла в воздухе, а челюсть чуть приоткрылась в изумлении. Все головы повернулись в сторону входа. — Представители Военного Совета Южного Округа! — зычно объявил герольд, его голос эхом отразился от высоких каменных сводов. — И гость Высшего Совета — Ли Феликс! В зал вошли трое гвардейцев в тяжелых, покрытых дорожной пылью латах. Их шаги гулко отдавались от каменных плит пола, и каждый шаг звучал как приговор. Латы были покрыты следами недавнего дождя и грязи, плащи из грубой шерсти промокли насквозь, и в целом они выглядели так, словно провели в пути несколько недель, не имея возможности нормально отдохнуть. Но все внимание присутствующих было приковано не к ним, а к фигуре, шедшей между ними. Вид "гостя" шокировал собравшихся. Это был юноша. Он двигался медленно, с таким достоинством, что казалось, будто это он ведет за собой стражу, а не они его. На нем были пыльные, местами порванные шелковые одежды глубокого изумрудного цвета — некогда роскошный наряд южного аристократа, теперь превращенный в лохмотья. Из-под разорванного рукава виднелась тонкая, изящная ключица, на бледной коже которой темнели свежие ссадины. Одна из них, особенно глубокая, сочилась сукровицей, и Хёнджин заметил, как кровь медленно стекает по руке юноши, оставляя на бледной коже красные дорожки. Его запястья стягивали тяжелые, грубо выкованные кандалы из холодного железа — тусклого, серого металла, который блокировал любую магию, буквально выжигая каналы силы в теле при попытке применить даже простейшую искру. Хёнджин знал этот металл — железо из шахт Южного Кряжа, пропитанное особыми рунами, которые не давали магии ни единого шанса. Носить такие кандалы было мучительно: они не только подавляли магию, но и причиняли физическую боль, словно внутри железных обручей горел огонь. Кожа под кандалами была стерта до крови, и Хёнджин сжал кубок сильнее, чувствуя, как гнев закипает в его груди. Иллюзионист медленно выпрямился в кресле. Его ленивая полуулыбка исчезла полностью, уступив место чему-то новому — острому, внимательному, почти опасному. Он чувствовал, как его магия внутри зашевелилась, откликаясь на присутствие юноши, словно два родственных элемента тянулись друг к другу. Это было странное чувство — как будто он наткнулся на что-то, чего никогда не видел раньше, что-то, что перевернуло его мир с ног на голову. У вошедшего юноши были золотисто-русые волосы, беспорядочными, мягкими прядями падавшие на лоб и прикрывавшие глаза. Они казались почти прозрачными в свете свечей, отливая золотом и теплым медом, и Хёнджин почувствовал странное желание коснуться их, провести пальцами по этим мягким волосам. Его кожа казалась почти прозрачной, фарфоровой, лишенной здорового румянца южан. Она была такой бледной, что на ней отчетливо виднелась каждая вена, каждый синяк, каждая ссадина. Но самым удивительным были веснушки. Мелкие, золотистые созвездия рассыпались по его переносице и щекам, словно кто-то рассыпал горсть золотого песка на его лицо. Они придавали ему почти неземной вид — что-то среднее между ангелом и диким зверем, прирученным, но не сломленным. Этот юноша выглядел хрупким, почти эфемерным, но подбородок его был упрямо вздернут, а губы сжаты в тонкую линию. В глазах, темных и глубоких, горел странный огонь — не злость, не страх, а что-то вроде холодного презрения ко всему этому великолепию, которое его окружало. Он смотрел на зал Совета с таким высокомерием, которое могло соперничать с высокомерием самого Хёнджина, и это было одновременно восхитительно и тревожно. Он смотрел на старейшин, на их дорогие одежды, на их самоуверенные лица, и в его взгляде читалась одна мысль: «Вы все ничтожества, и я знаю это». — Ли Феликс, — тихо произнес Сону за спиной Хёнджина, и в его обычно язвительном голосе прозвучала серьезность. — Тот самый «живой трофей», которого наши дорогие старейшины планируют запереть в башне, чтобы шантажировать Юг. Последний наследник павшего Дома Ли. Говорят, он в одиночку сжег три отряда южан, когда они ворвались в его поместье. Хёнджин почувствовал, как его пальцы слегка дрогнули, сжимая кубок. Он смотрел на Феликса — на его хрупкую фигуру, на тонкие запястья, стянутые тяжелым железом, на его лицо, такое бледное и одновременно такое живое. И вдруг ему захотелось подойти к этому юноше, снять с его запястий эти омерзительные кандалы, и сказать ему: "Ты свободен. Ты можешь идти. Никто не будет тебя держать". Но он не сказал этого. Вместо этого продолжал сидеть в кресле, делая вид, что ему все равно. Когда Феликс поднял голову и его взгляд остановился на Хёнджине, между ними словно натянулась невидимая, звенящая струна. Южанин смотрел так, словно оценивал, насколько Хёнджин может быть полезен или опасен, и эта оценка явно была не в пользу наследника Дома Хван. В ту же секунду магия внутри Хёнджина взбунтовалась. По его пальцам пробежал легкий электрический разряд, покалывая кожу. Собственная сила, всегда послушная и податливая, сейчас вышла из-под контроля, будто подчиняясь чужой воле. Сосредоточившись, Хёнджин осознал причину: Феликс влиял на реальность прямо сейчас. Подавляющее железо, всегда полностью выжигавшее чужой дар, на южанине трещало по швам. Сила заложника была настолько огромной, что кандалы с трудом удерживали ее внутри. Феликс едва заметно прищурился, глядя прямо на Хвана. На его искусанных, бледных губах промелькнула едва уловимая дерзкая усмешка. «Боже, — подумал Хёнджин, чувствуя, как его пульс участился. — Этот заложник... его потенциал безграничен. Он не просто политический козырь — он живое оружие, которое эти наручники едва способны удержать. Если дать ему волю, он покрошит в мелкую соломку всех нас. И Совет хочет запереть его в клетке? Они даже не представляют, какую бурю пытаются заковать в цепи». Лязг цепей нарушил повисшую в зале тишину. Один из гвардейцев, с лицом, исполосованным шрамами, который выглядел как человек, которому приходилось убивать собственных братьев, грубо толкнул Феликса в спину, заставляя его сделать шаг вперед, ближе к возвышению, где заседал Глава Совета. Феликс пошатнулся, но удержал равновесие, одарив стражника таким ледяным взглядом, что тот невольно отступил на полшага. В этом взгляде было столько ярости и презрения, что даже Чанбин, сидевший во главе стола, едва заметно подался назад. — Не стоит так обращаться с наследником великого дома, — спокойно заметил он. — Даже если он доставлен сюда как залог мира. Помните, что здесь, в столице, мы уважаем традиции. Даже самые варварские. Гвардеец смущенно отступил назад, бормоча извинения, но его взгляд оставался жестким. Феликс выпрямился, поправил разорванный рукав и снова посмотрел на Хёнджина. Его взгляд был как удар молнии — короткий, острый, оставляющий после себя след на коже. — Совет приветствует представителей Военного Совета Южного Округа, — заговорил Бан Чан, медленно поднимаясь со своего кресла и опираясь ладонями о край стола. — Однако мне казалось, мы договаривались о мирной передаче подопечного. К чему эти кандалы? Холодное железо — это варварство, недостойное нашей столицы. Мы цивилизованные люди, а не дикари. Глава Южного Военного Совета, старый генерал Пак, вышел вперед. На его груди блестели многочисленные военные награды. Хёнджин знал его репутацию — генерал был известен своей беспощадностью, и именно его войска разрушили крепость Дома Ли. На его пальце красовалось массивное кольцо с печатью Южного Округа, и он носил его с такой гордостью, словно это был символ его власти над жизнями и смертями. — Ваша Светлость, — сухо отозвался он, и его голос звучал как скрежет камней. — Этот «мальчик» в одиночку уничтожил три отряда сопровождения, когда его пытались взять под стражу в его собственном поместье. Его магия нестабильна и опасна. Без кандалов мы бы просто не довезли его до столицы живым. Он разорвал бы нас на куски, как только мы приблизились бы к нему. — Он выглядит так, словно весит меньше моих доспехов, — подал голос Чанбин, скептически разглядывая хрупкую фигуру Феликса. Его темные глаза сузились, и он медленно покачал головой. — Вы хотите сказать, что ваши элитные бойцы не справились с подростком без применения подавителей? Это говорит о многом, генерал. Возможно, ваша армия не так сильна, как вы пытаетесь нас убедить? — Он не подросток, лорд Со, — отозвался генерал Пак, и его серые глаза сверкнули холодным огнем. — Он — оружие. Магическое оружие, созданное для разрушения. Мы не могли рисковать. Вы не представляете, на что он способен. — А теперь вы просто привели это «оружие» в сердце нашей столицы? — вмешался старейшина Ким, который наконец опомнился от потрясения и снова стал самим собой — то есть невыносимым. Его голос дрожал от возмущения, и он вскочил с места, указывая пальцем на Феликса. — Это безрассудно! Это опасно! Вы подвергаете риску всех нас! Этот мальчишка убьет нас всех, как только с него снимут цепи! Я требую, чтобы его немедленно отправили обратно на Юг! — Моя сила не в физической мощи, старый лорд, — тихо отозвался Феликс, и его голос, низкий и бархатный, разнесся по залу, заставив всех замолчать. Голос юноши оказался неожиданно глубоким, невероятно низким баритоном с мягким южным акцентом, который странно резонировал в холодном воздухе зала. Это был голос, который никак не вязался с его хрупкой внешностью — он обволакивал, заставляя каждого присутствующего затаить дыхание. — Моя сила в том, что я умею возвращать вещи к их первоначальному состоянию, — Феликс слегка приподнял скованные руки, и цепи негромко звякнули, нарушая напряженную тишину. — К состоянию праха. По залу пронесся испуганный шепот. Старейшина Ким поспешно отодвинул свое кресло подальше, словно опасаясь, что его дорогая мантия прямо сейчас обратится в тлен. Другие старейшины последовали его примеру, отодвигаясь от Феликса и перешептываясь. Чанбин нахмурился, его темные глаза стали серьезными. Даже Чан, который видел в своей жизни почти все, на мгновение замер, глядя на юношу с новым, более пристальным интересом. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи на столах. Хёнджин почувствовал, как на его губах снова появляется улыбка — на этот раз настоящая, хищная и предвкушающая. Переговоры о «заложнике» и «политическом балансе Севера и Юга» мгновенно превратились из скучной рутины в захватывающее зрелище. Он медленно перевел взгляд на Сону, который стоял за его спиной с тем же невозмутимым выражением лица, но с искоркой в глазах. — О боги, — пробормотал слуга, слегка наклоняясь вперед и переводя взгляд с Феликса на своего господина. — Господин... кажется, у нас проблемы. Этот мальчик не просто заложник — он бомба замедленного действия. — Помолчи-ка, детка, — тихо и на удивление мягко выдохнул Хёнджин, чувствуя, как его сердце впервые за много месяцев делает тяжелый, отчетливый удар. Он не мог оторвать глаз от золотистых веснушек. — Кажется, у меня сейчас оргазм случился. — Фу-у-у, — недовольно поморщился младший, с глубоким осуждением скосив глаза на своего господина. Его лицо выражало смесь отвращения и усталости, как будто он уже тысячу раз слышал подобные комментарии от Хёнджина и каждый раз удивлялся, как его господин умудряется быть таким неподобающим в самых неподходящих ситуациях. — При всем уважении, вы ведете себя как старый развратник. Я еще молод и невинен, мне не нужно слушать такие вещи перед ужином. — Ты не невинен, Сону. Ты видел мою коллекцию эротических гобеленов. — Я стараюсь забыть об этом, господин. Во благо моего душевного здоровья. — Принеси вина, детка, — сказал Хёнджин. Кажется, намерения Совета запереть этого мальчика в золотую клетку только что пошли прахом. — Мне стало чертовски интересно. В его голове уже начали вырисовываться контуры плана — дерзкого, опасного, но такого захватывающего, что сердце билось быстрее. Он не знал, что принесет ему знакомство с этим южанином, но знал наверняка: его жизнь больше не будет скучной.