Мантия с чужого плеча

      Гермиона сидела за столом в дальнем углу штаба. Когда-то это был обеденный зал в доме какого-то волшебника — чужие портреты до сих пор висели на стенах, завешенные тканью, чтобы не подглядывали, — а теперь здесь пахло свечным воском, чернилами и сыростью, которую не могли вывести никакие чары. Лампы горели вполсилы, берегли магию, и от этого углы комнаты тонули в темноте.   Она поджала под себя левую ногу, устроив пятку на краю стула, и дергала правой — нервно, ритмично, так что подошва ботинка шаркала по каменному полу. Звук выходил мерный, почти успокаивающий.   Перо скрипнуло по пергаменту. Она выводила фамилии.   МакДональд, Сэмюэль. Вспомнился высокий рыжий парень, который вечно шутил, что его волосы — это проклятие седьмого колена, и что он женится только на лысой. В рейд на прошлой неделе пошел вместо Дэвиса, у которого только родилась дочь и не вернулся. Гермиона прикусила кончик пера и почувствовала, как чернила горчат на языке.   Перо было старое, орлиное, обгрызенное почти до стержня. Менять она его отказывалась — привыкла к весу в руке, к тому, как оно чуть подрагивает при нажиме. Когда она закончит писать, на языке останется черное пятно, и завтра утром она будет отплевываться, а Рон скажет: «Ты опять жевала перо». Она ему не ответит, потому что он прав.   Блэквуд, Алан. Он был тихим парнем. Гермиона почти не знала его в лицо до того момента, как он погиб. Он работал в связке с Кингсли, передавал шифровки из Министерства. Его взяли прямо на выходе из лифта — по слухам, свои же, из Отдела магического правопорядка, которые уже давно работали на Волдеморта. Гермиона дописала его фамилию и поставила точку. Точка получилась слишком глубокая, перо продавило пергамент.   Она остановилась, посмотрела на список. Девять человек за сегодня. Из них двое — женщины, и она знала, что с ними случилось до того, как их убили. Знала не от очевидцев, а просто понимала, как устроена эта война, и от этого понимания хотелось вымыть руки.   — Ты еще здесь?   Голос раздался от двери. Гермиона подняла глаза. Гарри стоял, прислонившись плечом к косяку, в мятой рубашке, и было видно, что он не спал по меньшей мере сутки.   — Здесь, — сказала она. — Почти закончила.   — Много?   — Девять.   Гарри ничего не ответил, только провел ладонью по лицу. Она заметила, что у него на тыльной стороне ладони свежий порез — тонкий, как нитка. Наверное, опять тренировочный зал, отрабатывал блокировку заклятий на скорость, забыв про щитовые чары. Он всегда забывал про них, когда уставал.   — Хочешь, принесу чай? — спросил он.   — У меня еще две фамилии. Чуть позже, Гарри.   — Я подожду.   Гарри сел на стул напротив, чуть поодаль, у стены. Гермиона вернулась к пергаменту.   Флинт, Маркус. Этот был из старых слизеринцев, переметнулся к Ордену полгода назад. Многие ему не доверяли, и Гермиона была в их числе. Когда он пришел, она первая сказала, что он может быть шпионом, и настояла на проверке. Проверка ничего не дала. Он оказался обычным перебежчиком — грязным, голодным и напуганным. Он погиб сегодня, закрыв собой сквиба-связного, который нес информацию о перемещениях Пожирателей в Норфолке. Гермионе стало стыдно. Она записала его фамилию и мысленно попросила у него прощения.   Оставалась последняя фамилия. Она знала ее наизусть, но все равно перепроверила по сводке, которую принес дежурный аврор.   Браун, Лаванда.   Гермиона отложила перо.   Лаванду она не любила. Не любила с третьего курса, когда та хихикала над Трелони и носила на шее дурацкие бусы, предсказывающие погоду. Не любила и на шестом, когда Лаванда вешалась на Рона, называла его «Вон-Вон» и оставляла следы помады у него на воротнике. Не любила так, что иногда хотелось запустить в нее книгой. А теперь Лаванда была мертва. Ее взяли живой три дня назад. Гермиона знала, что это значит.   Она сидела и смотрела на пергамент. Слезы не шли — она разучилась плакать где-то на третьем месяце войны, — но в горле стоял твердый ком.   Гарри, кажется, понял. Он встал, подошел и молча положил руку ей на плечо. Гермиона накрыла его пальцы своими и на секунду сильно сжала.   Потом убрала руку, взяла перо и дописала последнюю фамилию. Почерк дрогнул только на последней букве.   Она закрыла журнал, отодвинула его на край стола и посмотрела на Гарри.   — А чай все еще в силе?   — В силе, — сказал он.   Она встала, расправила затекшие плечи и пошла к двери. Ботинки все так же шаркали по полу. Нога дергалась, пока она шла.  

***

        Вода была едва теплой — в штабе давно не работал нагревательный котел, и члены Ордена мылись быстро, почти не раздеваясь, опасаясь, что сирена завоет в любой момент. Гермиона стояла под душем, упершись ладонями в холодную кафельную стену, и смотрела, как вода стекает по пальцам. Мыло пахло чем-то дешевым, хозяйственным, и пена была жидкая, серая, но ей было все равно.   В голове прокручивался разговор с Гарри. Вернее, не сам разговор — слов она почти не помнила, — а то, что стояло за словами. Они сидели вдвоем над кружками с отвратительным чаем и обсуждали не квиддич, не каникулы, не дурацкие статьи «Придиры», а то, как Пожиратели готовят нападение на Министерство. Гарри говорил спокойно, даже буднично, будто речь шла о расписании патрулей. И она отвечала так же. Вот что ее злило.   Им было по девятнадцать. Гарри должен был сейчас сидеть в «Трех метлах» и жаловаться на то, что Джинни опять не отпустили с тренировки, а не прикидывать, сколько авроров у них осталось для обороны Министерства. Рон должен был спорить с ней о том, кто из них лучше играет в шахматы, а не сидеть в засаде где-то под Ливерпулем, откуда они ждали вестей уже третьи сутки. Она сама должна была готовиться к экзаменам, спорить с МакГонагалл о программе по Трансфигурации, а не заполнять журнал учета потерь, обгрызая перо до стержня.   Война отняла у них не только людей. Она отняла воздух, которым можно было дышать полной грудью и думать о чем-то, кроме следующего рейда. Отняла право на глупости, на смех без оглядки, на планы. Планов не было. Было только «после войны». После войны они с Роном поедут к морю. После войны Гарри наконец сделает Джинни предложение. После войны она выспится. После войны, после войны, после войны. Мантра, которая держала на плаву.   Гермиона закрыла воду. Полотенце было жесткое, пахло сыростью, но она растерлась быстро, не позволяя себе задерживаться. В зеркало она не смотрелась — знала, что увидит там: круги под глазами, выпирающие ключицы, мокрые волосы, потемневшие до цвета мокрого песка. Война старила их быстрее времени.   В спальне — крошечной каморке, которую она делила с еще двумя девушками-связистками — было тихо. Девушки спали, отвернувшись к стене, укрывшись с головой. Гермиона легла на свою койку, пружины скрипнули под ней привычно, и закрыла глаза.   Сон пришел сразу, как провал.   Ей снился особняк. Высокие потолки, темные деревянные панели на стенах, люстра в пыли и паутине. Подвал, в котором горел только один факел, и его свет падал на грязный каменный пол. Лаванда стояла на коленях. Она была босиком, в разорванной блузке, волосы слиплись от крови, и в них запуталась та самая цепочка с бусинами, которая когда-то предсказывала погоду. Бусины были мутные, как дохлые рыбьи глаза.   Пожирателей было трое. Гермиона не видела их лиц — маски скрывали, — но слышала смех. Такой мерзкий, утробный и до ужаса довольный.   Один из них поднял палочку — движение было ленивым, почти скучающим.   — Авада Кедавра.   Зеленый свет полыхнул так ярко, что Гермиона увидела каждую трещину на стенах, каждую каплю крови на полу, каждую веснушку на носу Лаванды. Их было семь, она знала точно — когда-то считала.   Она проснулась с открытым ртом, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось где-то в горле. Слеза скатилась по виску и ушла в волосы, горячая, как расплавленный воск. Она не стала ее вытирать.   Кулаки сжались сами собой — ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы, которые через секунду нальются красным. Она лежала в темноте и слушала, как за тонкой стеной воет ветер, как скрипят половицы на втором этаже — кто-то не спал, — как тикают старые ходики в коридоре. Еще глубокая ночь.   Уснуть обратно она не пыталась. Знала: не выйдет. Сон все еще стоял перед глазами, и зеленый свет затухал медленно, неохотно, будто не желал отпускать.   Гермиона откинула одеяло. Нащупала босыми ногами холодные половицы. Потом встала, накинула на плечи старую вязаную кофту — Нарциссе Малфой и в страшном сне не приснилось бы, что ее кашемир окажется на плечах грязнокровки, а Гермиона подобрала его в одном из брошенных особняков и носить не стеснялась, — и подошла к столу.   Перо лежало там же, где она его оставила. Чернильница была открыта. Она зажгла свечу.   План наступления. Она писала быстро, судорожно, перо скрипело и брызгало чернилами. Она не знала, примут ли его Кингсли и Грюм, хватит ли у Ордена людей. Но она должна была сделать хоть что-то. Потому что если ничего не делать — оставалось только лежать в темноте и смотреть, как умирает Лаванда.   Перо грызть она не стала. Просто писала страницу за страницей. Пока за окном не начал сереть рассвет — серый, тяжелый, без намека на солнце. Такой же, как все рассветы в этом апреле.  

***

        Серый рассвет сочился сквозь немытые окна, когда Гермиона спустилась в общий зал. План она несла в руке — несколько листов, исписанных торопливым, местами скачущим почерком, с чернильными пятнами на сгибах. Она не переписывала набело. Не было времени.   В зале уже собрались. Кингсли стоял у большого стола, разложив карту Лондона, и водил палочкой по точкам, отмеченным красным — места, где за последнюю неделю видели Пожирателей. Красного было много. Грюм сидел напротив, вытянув деревянную ногу, и что-то ворчал себе под нос — разобрать можно было только «проклятая молодежь» и «готовиться надо лучше». Его волшебный глаз вращался, обшаривая комнату, и на секунду задержался на Гермионе, когда она вошла.   Тонкс сидела на подоконнике, поджав ноги. Вид у нее был измученный — волосы не меняли цвет уже неделю, застыв в тускло-каштановом, который Тонкс носила только тогда, когда ей было не до шуток. Рядом стоял Люпин. Он не касался ее, но стоял так близко, что их плечи почти соприкасались, и в этом было что-то интимное.   За дальним концом стола пристроился Флетчер — Мундунгус явился в штаб еще вчера с сумкой краденых амулетов и теперь делал вид, что его присутствие здесь — акт величайшего самопожертвования. Гермиона ему не доверяла и не скрывала этого. У камина стояла Хестера Джонс — молчаливая, седая, с обветренным лицом ведьмы, которая провела в полевых операциях больше лет, чем Гермиона жила на свете. Она курила трубку, и дым от нее шел не вверх, а стелился по полу, будто не мог решить, куда ему деваться. Последним был Дэдалус Дингл — он нервно теребил край мантии и то и дело поправлял очки, которые упорно сползали на кончик носа.   Гермиона подошла к столу. Кингсли поднял на нее глаза — у него были тяжелые веки и медленный взгляд, который, казалось, ничего не упускал.   — Ты рано, — сказал он вместо приветствия.   — Я не спала, — ответила она, нервно кладя листы на стол. — Я расписала возможные точки проникновения в Министерство. Если они пойдут через Отдел тайн, мы можем выставить кордон здесь и здесь.   Кингсли взял листы. Просмотрел. Его лицо оставалось непроницаемым. Он передал бумаги Грюму, и тот впился в них обоими глазами — и здоровым, и волшебным, который сейчас вертелся так быстро, что становилось не по себе.   — Девчонка дело говорит, — проворчал Грюм наконец. — Но людей не хватит на такое количество точек, Бруствер, и ты это знаешь.   — Знаю, — спокойно отозвался Кингсли. — Поэтому мы не будем защищать все. Мы угадаем, куда они ударят.   — Или не угадаем, — вставила Хестера, не вынимая трубки изо рта. Дым от ее слов дрогнул. — И тогда Министерство падет.   — Оно и так падет, если мы ничего не сделаем, — Гермиона сама не ожидала, что заговорит так резко. — Простите, — добавила она тише. Но спину не согнула.   Люпин посмотрел на нее с каким-то странным выражением. Он всегда смотрел на нее так с тех пор, как она перестала быть ученицей и стала членом Ордена. Будто не мог решить, гордиться ею или ужасаться тому, что ей вообще приходится через это проходить.   — Гермиона права, — сказал он. — Если ждать — мы проиграем. Вопрос в том, где они ударят в первую очередь.   — Отдел магического правопорядка, — подала голос Тонкс с подоконника. — Там сидят наши люди. Те, кто еще притворяется, что служит Министру. Если Пожиратели их вычислят — а они вычислят, — то начнут оттуда.   — Или Атриум, — возразил Дингл, нервно поправив очки. — Публичная казнь, показуха. Им нужно, чтобы все видели. Волдеморт любит театр.   — Ты говоришь так, будто знаешь, — фыркнул Флетчер.   — Я говорю так, будто умею думать. Рекомендую попробовать.   Гермиона едва не улыбнулась. Она не ожидала от Дингла такой колкости. Война меняла людей — иногда неожиданным образом.   Кингсли поднял руку. Споры стихли.   — Мы усилим охрану Атриума и Отдела правопорядка. Грюм, у тебя есть люди для рейда? Нам нужна информация из первоисточника — кто-то, кто знает планы Пожирателей изнутри. Есть мысль перехватить связного между Малфой-мэнором и Министерством.   При «Малфой-мэнор» Гермиона почувствовала, как что-то дернулось в груди.   Грюм хмыкнул и обвел комнату взглядом. Его глаз остановился на Гермионе.   — Грейнджер пойдет. Она не спала — значит, злая. Злая Грейнджер стоит троих.   — Я не... — начала она.   — Это не комплимент, девочка, — отрезал Грюм. — Собирайся. Выходим через час.   Тонкс спрыгнула с подоконника.   — Я с ней.   — Нет, — сказал Грюм. — Ты на связи. Если рейд провалится, кто-то должен будет вытаскивать их задницы. Ты и Люпин — прикрытие.   Тонкс сжала челюсти. Гермиона видела, что ей хочется возразить, но она сдержалась. Люпин едва заметно коснулся ее локтя.   Кингсли свернул карту.   — Тогда решено. Все свободны. Гермиона, — она обернулась уже на ходу, — план оставь. Я изучу. В нем есть мысль.   Она кивнула и вышла из зала быстрее, чем следовало. Ей хотелось на воздух. Хотелось что-то делать, а не сидеть и гадать.   В своей каморке она скинула кофту Нарциссы, натянула плотную темную водолазку, проверила крепление кобуры на бедре. Палочка легла в руку привычно, как продолжение пальцев. Она проверила карманы: запасная батарейка для магловского фонарика, складной нож — не магический, простой стальной, который Рон подарил ей на день рождения со словами «вдруг палочку выбьют» — и пузырек с бодроперцовым зельем.   У двери она на секунду задержалась. Посмотрела на стол, где лежал журнал потерь. На обложке чернело пятно от свечного воска. Она не помнила, когда поставила свечу на журнал. Наверное, этой ночью, когда писала план и уже ничего не замечала вокруг.   Гермиона закрыла дверь и пошла к выходу, где ее уже ждал Грюм.

***

      Собрание закончилось глубокой ночью, но Драко всё ещё чувствовал запах того зала — сырой камень, факельное масло и что-то сладковатое, чем всегда пахло в присутствии Волдеморта. Этот запах въедался в мантию, в волосы, в кожу, и от него не спасало даже мыло. Драко давно с этим смирился. Как и со многим другим.   Он аппарировал к воротам Мэнора под моросящим дождём. Апрель в этом году был холодный, не весенний, и земля под ногами чавкала, засасывая каблуки сапог. Драко прошел по аллее, мимо старых тисов, которые когда-то подстригал садовник-сквиб — еще до войны, — а теперь они разрослись как попало, и ветки цеплялись за рукава, будто хотели задержать.   Дверь открылась прежде, чем он коснулся ручки. Нарцисса стояла в проеме, кутаясь в темно-синий халат поверх ночной рубашки. Она всегда ждала его. Сколько бы ни длилось собрание, как бы ни затягивалась ночь — она не ложилась, пока он не возвращался. Лицо у неё было спокойное, почти безмятежное, но Драко видел то, что скрывалось под этим спокойствием: залегшие тени под глазами, чуть подрагивающие пальцы, которыми она придерживала ворот халата.   — Ты продрог, — сказала она, коснувшись его плеча. Ладонь была тёплая, сухая. — Я велела домовикам оставить ужин в твоей комнате.   — Спасибо, мама, — он кивнул, не останавливаясь, и направился к лестнице.   — Драко.   Он обернулся. Она смотрела на него, и в ее взгляде не было вопроса «как прошло собрание» — ей было всё равно. Ей было важно, жив ли он, цел ли. Пока да, говорил он ей без слов. Пока жа, мама.   Она кивнула в ответ — так же молча — и отпустила его.   Драко поднялся по лестнице. Ступени скрипели знакомо, по-домашнему, и этот звук был почти чужим в доме, который больше не принадлежал им. Мэнор стал ставкой Волдеморта, его штабом, логовом, и Малфои жили в нём на птичьих правах — высокопоставленные, обласканные вниманием, но пленники. Драко чувствовал это каждой костью.   В комнате было темно. Он не стал зажигать свечи — зажёг только камин взмахом палочки, и огонь заплясал по стенам, выхватывая из темноты знакомые очертания: высокий книжный шкаф, письменный стол красного дерева, кровать с балдахином, на которой он спал с детства. Ужин стоял на столике у камина — суп в закрытой супнице, хлеб, кувшин с водой, — но есть не хотелось.   Драко стянул мантию, бросил на спинку кресла. Опустился в него сам, вытянул ноги к огню. Сапоги были грязные, он раздражённо посмотрел на засохшую грязь, но чистить не стал. Плечи болели от напряжения — он весь вечер держал спину прямо, потому что Волдеморт не терпел расхлябанности, а сидеть на его собраниях, развалившись, было всё равно что подставить горло. Драко давно научился носить своё тело правильно: плечи развернуты, подбородок поднят, взгляд прямой. Широкие плечи помогали — он знал, что выглядит внушительно, и пользовался этим. Но сейчас, в тишине своей комнаты, он позволил себе ссутулиться.   Мысли текли медленно, как холодный дождь за окном.   На собрании обсуждали наступление на Министерство. Яксли докладывал о точках проникновения, Руквуд — о расстановке сил, кто-то ещё — о пленных, которых можно использовать как живой щит. Волдеморт слушал, поглаживая Нагайну, и улыбался уголком рта — жуткий, нечеловеческий изгиб губ, от которого у Драко каждый раз холодело внутри. План был хорош, отрицать глупо. Министерство падёт. Вопрос — когда и какой ценой.   Драко потер переносицу. Планы, стратегии, точки проникновения — он слушал это, кивал, задавал правильные вопросы, но где-то внутри была пустота. Ему было всё равно, возьмут они Министерство или нет. Ему было всё равно на идеологию чистой крови, на величие, на новый порядок. Всё, чего он хотел — чтобы это кончилось. Тогда мать перестала бы ждать его по ночам, вздрагивая от каждого шороха. Он мог бы уснуть и не видеть во сне лица людей, которых не спас.   Мысль пришла незваной, как всегда. Грейнджер. Интересно, жива ли она.   Драко откинул голову на спинку кресла и посмотрел в потолок. Он не позволял себе думать о ней часто. Может, раз в месяц. Но когда позволял — мысль приходила именно в такие моменты: ночью, у огня, в тишине, когда можно было не притворяться.   Он просто хотел знать, что она жива, что её острый язык и невыносимая привычка лезть во всё на свете ещё не заткнули навсегда. Что она всё ещё где-то там, на другой стороне войны, и что мир, в котором она существует, ещё не рухнул окончательно.     В дверь постучали — резко и требовательно. Драко выпрямился. Усталость исчезла быстрее, чем он моргнул.   — Войдите.   На пороге стоял Яксли. Он был в полном облачении Пожирателя, маска сдвинута на лоб, лицо раскрасневшееся и злое.   — Нападение, — бросил он. — Ударили по восточному патрулю, перебили половину постов. Собирайся, Малфой. Ты ведёшь третий отряд.   Драко молча встал. Спрашивать «почему я» было глупо и бессмысленно — он знал ответ. Высокая должность, доверие Тёмного Лорда —привилегия, от которой нельзя отказаться.   Яксли ушел, не дожидаясь ответа. Драко подошел к шкафу, распахнул дверцы. Мантия Пожирателя висела на плечиках, как дорогой костюм, который надевают на званые ужины. Он ненавидел её. Тяжелую, черную, пахнущую железом и застарелым страхом — чужим страхом, который въелся в ткань и не выводился никакими чарами. Он надел её быстро, привычными движениями: сначала поддоспешник, потом саму мантию, застегнул на груди пряжку в виде змеи. Маска легла в ладонь — холодная, металлическая, безликая. Он не торопился ее надевать.   Проверил палочку. В кармане — запасная, на случай если выбьют. Драко всегда носил две, и эта привычка спасла его уже дважды.   В коридоре его ждали. Третий отряд — двадцать человек. Молодые, в основном. Кто-то из них верил в идею, кто-то просто боялся, а кому-то и идти было некуда. Драко знал их всех по именам. Он всегда знал имена тех, кого вёл в бой — не из сентиментальности, а из холодного расчёта: мёртвых нужно будет опознавать.   — За мной, — сказал он, и они аппарировали.   Поле боя встретило их грохотом.   Восточный пост был уничтожен. То, что осталось от патруля, ещё сопротивлялось — Драко увидел вспышки заклинаний в темноте, услышал крики. Орден наступал грамотно: они ударили с двух сторон, взяли посты в клещи и теперь добивали тех, кто не успел отступить. Молодцы, мелькнуло в голове у Драко. Он тут же задавил эту мысль.   — Второе звено — на правый фланг, перекрыть отход! — скомандовал он. — Первое — за мной.   Маска опустилась на лицо. Мир сузился до прорезей для глаз.   Драко вошел в бой не спеша. Он двигался расчётливо, как учили. Сначала оценил обстановку: основной удар Ордена шёл по центру, там сейчас были основные силы Пожирателей, и они отступали. Драко повёл свой отряд в обход, чтобы ударить с фланга, и это сработало. Орденовцы не ждали атаки сбоку.   Он бил прицельно. Ступефай, Петрификус, Экспеллиармус — никакой Авады, он использовал её как можно реже, и Волдеморт, к счастью, не настаивал. Драко знал, что за спиной шепчутся, называют его слабым, но шептуны дохли быстрее, чем он, а он всё ещё был жив.   Один из Ордена — высокий, рыжий, с лицом, искажённым яростью, — бросился на него. Драко отбил его заклятие, ответил, тот споткнулся, упал, Драко не стал добивать, просто пошел дальше. Потом второй — этот успел задеть ему плечо режущим, и Драко почувствовал, как по руке побежало горячее. Он выругался сквозь зубы и использовал сектумсемпру на противнике.   Бой рассыпался на эпизоды. Драко видел их урывками: вот Нотт отбивается от двоих, прижатый спиной к дереву, и Драко метнул заклинание в одного из нападавших, тот рухнул. Тео выкрикнул что-то — кажется, благодарность, — но договорить не успел: еще одно заклинание, яркое, фиолетовое, ударило ему в плечо, и Нотта швырнуло на землю.   Драко проследил траекторию заклинания. И увидел её.   Грейнджер стояла в четырех метрах, и он не узнал её. Не узнал в первую секунду. Потому что та Гермиона Грейнджер, которую он помнил — пусть и со стороны, пусть и через Большой зал, — была другой. А эта… Эта была воином.   Она двигалась в бою так, будто была рождена для этого. Заклинания слетали с её палочки одно за другим — она не делала пауз, не давала противнику опомниться. Драко увидел, как она расправилась с тремя за считанные секунды: первый — Петрификус, второй — обездвижен и отброшен в стену, третий — что-то, чего Драко даже не разобрал, просто вспышка, и Пожиратель упал, не издав ни звука. Она тут же развернулась, и еще двое, пытавшиеся зайти сбоку, попали под её заклятия. Пять. Она уложила пятерых, пока Драко стоял и смотрел.   Это было неправильно. Он не должен был смотреть. Он должен был атаковать. Но что-то держало его на месте.   Орден наступал, и Драко понял их манёвр — они прорывались не просто так. Они хотели взять пленного. Кого-то из высокопоставленных. Возможно, его самого.   Ярость наконец пришла. Поздно, но пришла — холодная, отрезвляющая. Он не мог позволить им победить, потому что за каждую потерю в рядах Пожирателей отвечать ему. Волдеморт не прощал ошибок. Он уже потерял отца, и смерть Люциуса ничему не научила Тёмного Лорда — точнее, научила только одному: Малфои расходный материал.   Драко пошёл вперёд. Он сбил с ног одного из Ордена, — потом второго. Третий оказался крепче, пришлось потратить на него больше времени, но и он упал. Драко не считал, скольких он обезвредил. Это не имело значения. Значение имело только то, что его отряд держал строй.   Нотт. Тео лежал на земле, зажимая плечо, и кровь текла сквозь его пальцы. Драко подскочил к нему, прикрыл щитом, отбил летящее заклинание.   — Вставай, — рявкнул он.   — Не могу, рука…   — Вставай, или я тебя, блять, здесь оставлю.   Нотт встал. Драко потащил его за линию огня, продолжая отбиваться одной рукой, и, только когда они оказались в относительной безопасности за остовом разрушенной стены, позволил себе выдохнуть. Тео сполз по камням, шипя от боли. Плечо было разворочено, но не смертельно — жить будет.   Драко поднял голову. И встретился с ней взглядом.   Грейнджер стояла в десяти шагах. Она не видела его лица — маска скрывала, — но он видел её. Видел каждую деталь: растрёпанные волосы, выбившиеся из пучка, грязную щёку, по которой размазалась то ли сажа, то ли кровь, дикие, совершенно бешеные глаза, в которых не было ничего, кроме чистой, незамутнённой ярости. Он смотрел на нее и чувствовал, как пальцы на палочке слабеют.   Она вскинула палочку. Он не пошевелился.   Вокруг них летали искры, заклинания, обломки камней и комья земли. Кто-то кричал — далеко, неважно. Время замедлилось, стало густым, как мёд. Драко смотрел на неё и думал только одно: жива.   Грейнджер открыла рот, чтобы произнести заклинание. Он видел, как шевелятся её губы, как она выговаривает первые слоги, и не делал ничего. Просто стоял.   Её снесло с ног.   Один из Пожирателей — Драко не успел разглядеть, кто именно, — ударил её в бок каким-то тёмным заклинанием, и она отлетела в сторону, покатилась по земле. Но тут же вскочила. Сгруппировалась, как кошка, и развернулась к новому противнику, уже забыв о Драко.   Он выдохнул. Схватил Нотта за шиворот и аппарировал.   Они приземлились у южных ворот Мэнора. Тео рухнул на колени, его рвало от боли и перемещения. Драко стоял над ним, тяжело дыша. Маска мешала, и он сорвал её, жадно глотая холодный воздух.   — Какого хрена? — прохрипел Нотт, поднимая голову. Лицо у него было белое, в испарине. — Какого чёрта ты там стоял? Ты видел её, ты мог её уложить! Она же пятерых наших перебила! Пятерых, Драко!   — Заткнись.   — Я серьёзно! Ты просто стоял и смотрел! Почему? Если кто-то узнает…   Драко не ответил. Он посмотрел на свои руки — они дрожали.   — Я спрашиваю, почему⁠ —   — Я сказал, блять, заткнись, — повторил Драко таким тоном, что Нотт заткнулся.   Малфой поднял маску с земли и отряхнул от грязи. Надел — на этот раз медленнее, чем обычно, чувствуя, как холодный металл снова обхватывает лицо.   — Сиди здесь. Я вернусь.   — Ты куда?   — На поле боя.   Он аппарировал обратно, не дожидаясь новых вопросов. Потому что ответов у него не было. Или были — но такие, которые он не собирался давать ни Тео, ни себе самому.