Одной ночью в июле

Багряное море плещет пенной волной. Тёмное и бескрайнее. Холодное до судорог и солёное до обезвоживания. Тащит силой на дно, выхватывая последний глоток кислорода. Толщей воды давит на грудь. Тело в агонии гребëт, тянется к звёздному небу. Поздно. Во рту щипит привкус железа, затекает в глотку и нос. Обреченность. Легкие захлëбываются. Разум в помрачении перестает сигналить о помощи. Поражение. Последние капли воздуха выходят пузырьками на винной поверхности. Издыханная плоть медленно погружается в пучину умиротворения. Там, где ничего не видно. Там, где царит мертвая тишина. Страх. Онемевшие губы целуют крепко и сладко. Вишневые и терпкие, с привкусом выдержанного виски. Блаженство. Растекается приятным зноем по венам. Умопомрачением ударяет в голову и мылью отдаёт в глазах. Раз, два… На три Феликс проснётся.

***

Оголенную грудь гладит утончённая рука, собирает капли пота. Другая водит по влажной макушке. Перебирает пряди, наматывая на палец. Там же греет дыхание с избытком нежности и заботы. — Снова кошмар приснился? Её голос шепчет, будто в спальне есть кто-то ещё. Радужки светят солнечными зайчиками на зелёном лугу, даже глубокой ночью. Её пухлые губы обдают теплом, когда их хочется меньше всего. Корпус температурой ровно 36,7 льнет, как всегда плотно, укутывая искренним желанием защитить. — Ложись спать, Юри. Со мной всё хорошо. Юри… Её имя разливается горьким топленным шоколадом на языке. Она всегда рядом. Когда мерзло, когда гадко. Когда просто нездоровится. Её преданность и забота зализывает свежие раны и подкупает оставаться. Феликс простить себе не может, что слишком часто груб с ней. Что поворачивается к её идеально-вылепленному лицу спиной. Что так и не смог ответить «тем же» на вопрос, встревающий поперек горла: «Скажи, ты меня любишь, хоть немножко?» Ноги сами поджимаются к рёбрам. Ладони обхватывают трясущиеся колени. Свернуться калачиком и тайно пачкать наволочку слезами — единственное, после чего в последнее время легчает. И всё же, блядское осознание душит, обматывая петлю вокруг шеи: до утра глаза больше не сомкнуться. А там снова на работу. Офис, бумажки, недоделанный проект и обед с ней… — Может, возьмешь выходной? Я сама справлюсь с бумагами. Объятия крепчают. Нежные пальцы плывут по сгорбившимся плечам, ласкают. А от них душно. — Не нужно. Феликс только занял статус ответственного. Отмазался от звания стажера, стал душой компании среди коллег. Дать заднюю — плюнуть себе в лицо. Несмотря на привилегии. В первую встречу Юри показалась холодной, вредной и строгой. Тем самым начальством, которое требует кофе без сахара сутра и цепляется к каждому знаку препинания в отчете. Её любимой привычкой всегда было морщить нос, ругая подчинённых и обрабатывать руки антисептиком после каждого рукопожатия. Дотошная и чëрствая, но наедине до неузнаваемости мягчает. — Я переживаю за тебя… Ты в последнее время какой-то… другой. Она непременно права, но от её паранойи неприятно жарко. Как и от бархатной кожи, что липнет к спине. Той, что всегда стойко пахнет мятой. Тошнит. — Прошу, Юри, просто спи. Вновь несдержанность: для Феликса искренная раздражённость, вызванная апатией, для неё — то же самое, что быть посланной. Но так или иначе в затылок тихо звучит осторожное «Прости». Она зарывается носом в волосы. Исцеловывает шею. Любит. Преданно и честно. Не боится признаваться в тысячной раз вслух. Родители были рады её появлению. Ликовали, словно им о свадьбе объявляют. Мама тогда почти расплакалась. Рядом с её сыном наконец стояла девушка. Длинные ноги, стройная фигура, естественные черты и ни одного укола косметолога. Вдобавок замечательная хозяйка и сумасшедшая трудоголичка. В хорошем смысле. Даже сестра обошлась без привычных подколов и всерьёз понадеялась, что младший с ней расцветёт. Ко всему прочему наберёт хоть немного килограммов. А то исхудал так, что рёбра торчат и позвоночник видно сквозь футболку. И ведь Феликс улыбался в тот момент. Старался неподдельно изо всех сил, крепко сжимая влажную руку под столом, но искренности малость не хватало. Отзывалось отголоском глубоко в душе — всё это ненадолго: «Я и она». Юри великолепна, когда напоказ раздевается в спальне перед тем, как пойти в душ. Специально неспеша ведёт бретельку кружевного пеньюара по округлому плечу и маячит модельной фигурой. Ночью тесно прижимается всеми упругостями, уговаривая на их первый раз. Но у Феликса не стоит. В прямом и переносном смысле. Сколько они не пытались. Напрашивается лишь приевшееся: «Сердцу не прикажешь…» Стыдно. За всю совместную жизнь она заслуживает больше, чем просто благодарность в призрачных словах. Сильнее, чем лёгкие поцелуи её тонких пальцев и холодные объятия. Феликс пытался. Настойчиво внушал, что не впорядке. Что быть таким неправильно. Это отклонение и его нужно лечить. Он пробовал сходить на сеанс к психологу. Первый ручкой в воздухе махал все полтора часа. Заливал какую-то чушь про Фрейда и детство. Другой таблетки прописывал. Но никакой бородатый умник так и не смог объяснить, почему запах моря сильнее любой терапии. На три месяца отношений она попросила отвезти её подальше от города. Куда-нибудь, где: «Тихо, воздух свежий и вода цвета неба…» Из её рта продолжали выпархивать невероятной мелодики прилагательные, а у Феликса всплывали воспоминания, словно в кинотеатре крутят нарезки его жизни. Прохладный ветер веющий бризом, песчинки, липнущие к мокрым ступням, солнце кусающее плечи и вкус соли на языке, но не от моря. От мягких губ, что до сих пор целуют в глубоких снах. Он думал, забыть их навсегда. Предательски изъять из своей памяти и ощущений тела. Перекрыть чужими. Но не под силу. Не отпускает лето. Приходит ностальгией по ночам и напевает колыбельную из шума волн, из еле слышных нот прибоя. Дергает за локоть, утаскивая за собой в то место райской красоты. Стучит в тревоге инстинктивное желание вновь оказаться там. Искупаться под светом неоновой Луны и застыть в крепких, прижимающих к сердцу объятиях. Его. За день до поездки грудную клетку наружу выворачивало. Не спалось до смятой и затëртой простыни. В черепушке крутились безобразные мысли, цеплялись за прошлое, где в последний раз цвело счастье. Направлялись прямиком в душу, задевая самое болезненное под названием: Хëнджин.

***

— Где зарядка?! Феликс не успел ещё открыть глаза, а её длинные ноги уже мелькали в проходе. Она паковала вещи в чемодан, попутно готовя обоим завтрак. — Я же просила класть всë на место, — ругала, как маленького. — Разве тебе нужен там телефон? Она враз остановилась, облакотившись ладонью о проëм и уставилась. Вздохнула устало, дав понять, что услышала лишнее. — Не хочешь ехать в отпуск, так и скажи. Нужно было признать. Прекратить спорить с самим собой и врать ей. — Хочу. Но только не с тобой. Наровило закончить. Просто не хватало смелости. Страшно было обидеть её и моментом оборвать выстроенные иллюзии, в которые столь много было вложенно. Кажется, она всë понимала, но молчала. Боялась, что додумки окажутся правдой. Однако не видела, что Феликс её любит. Сильно и честно. Просто не так, как она хочет. Не за тонкую талию, не за пышную грудь и привлекательную родинку над губой. Просто за то, что она есть. Он дорожит ею, как самым близким другом. Правда, переживает, что может однажды потерять. — Тогда почему ты ещё в постели? Спрашивать бесцеремонно, сразу и напрямую — в её стиле. Она никогда не копит обид, не скрывает, если что-то не по её. В ту самую минуту открыто показывала, что не верит в натянутое «Хочу». Недовольной физиономией требовала объяснений, но Феликсу было проще угодить. Он отвернул край муслиновой простыни, готовясь встать. — Зарядка сгорела. Ещё вчера. Купим новую по дороге. Только не злись, ладно? Его мягкость необъяснимо действует, как антидот. Она тотчас тает. Смеется беспричинно совсем и лезет обниматься. Сжимая так сильно, будто боится, что из-за вспыльчивости от неё сейчас же убегут. Утренний душ, быстрый завтрак в тишине. Феликс стоял у открытой дверцы шкафа, перебирая вещи. Плавки, пара футболок и сменных трусов первыми полетели в прошлогодний портфель. Замок зазвучал в просторах спальни особо громко, а живот нежданно согрело оплетающее ощущенье. Юри. Ластилась сзади, поглаживая большими пальцами бока. — Я так сильно люблю тебя, — её теплое дыхание осело испариной на коже затылка. — Не бросай меня, — голос прохрипел на последних буквах. — Пожалуйста… Она превосходила всегда и во всём. Внутренняя стойкость не исключение. За всё время отношений ни разу не лила слёз, не жаловалась, если что-то болело, даже когда порезала палец, нарезая салат. Даже когда умерла её мама, стойко держалась до последнего. Помогла отцу с похоронами, паралельно утешая, и только потом, думая, что никто не слышит, тихо всхлипываала в ванной. — Прошу… Я так боюсь остаться одной… — впервые не прятала женскую хрупкость и впервые решила проиграть самообладанию. Дурак понимал — ей нужна поддержка. Мужское плечо. Ободряющие слова. И Феликс смог. — Я… — ладони чутко накрыли трясущиеся кисти. Сжали легонько, изображая прочность обещания, а губы прошептали: «Я не брошу тебя, даже если остановится мир…»

***

Внизу ждал Чан. Увязался, как всегда, когда не звали. То ли от скуки, то ли чтобы снять стресс после месячной командировки. Хотя сам знал, отдыхающих сейчас мало. В октябре туда ехали в основном писатели и наркоманы. Серо-синяя меланхоличность их почему-то дико вдохновляла. Как и пустота на пляже в штормовые дни. — Славно выглядишь. Подстриглась? Феликс старался не думать об этом. Не считать, как факт. Но излишние комплименты его девушке в большинстве случаев вызывали смешанные чувства. Последний раз за застольем в честь покупки новой машины, Чан в открытую нахваливал то, как Юри готовит и, как создает уют. Похлопывал друга по плечу и твердил, насколько тому повезло. С одной стороны, похвала отзывалась гордостью, с другой, настораживала. Хотя собственничество и ревность всегда были чужды. Юри идеальна. За неё стоило цепляться. Бан Чан безоговорочно прав. Возможно, не заядлые «Спасибо» могли сделать её чуть счастливее. По крайней мере, не заставляли думать, будто домашние обязанности — должное, или что её вот-вот оставят. Но Феликс признавал — он трус. Слишком слаб, чтобы доказать ей обратное, или просто недостаточно увлечëн. Увлечение и любовь. Перепутать два этих процесса было не сложно. Хëнджин и Юри. Так похожи, но вызывают разные чувства. Кто из них тепло, а кто зависимость? — Хочу тебе столько мест показать в городе... Она ему нравится. Почему-то именно в тот день ушли все сомнения. Чан смог бы убедить её в том, что она королева. Он мог подарить ей прекрасное в этом мире. Достать звезду с неба, если бы она попросила. Всё, лишь бы вечность любоваться её лучезарной улыбкой. — Пакет? Бессовестный придурок издевался, не боясь получить по щам. Пихал чёрный полиэтилен в лицо и шутил. — Гляди, чуть что, высажу. При Юри он всегда старался выражаться вежливо. Феликс же плевал. — Только попробуй, и я тебе потом новую тачку к херам исцарапаю. Она сразу же пресекала. — Нельзя быть таким серьёзным. Это же всего лишь шутка. Защищала его. А сама сколько раз взрывалась дома из-за мелочей. Если вещи разбросаны или посуда не помыта, ругалась похуже сапожника. Теперь мило болтала без умолку. Смеялась звонко, что осеннее солнце выглянуло из-за тяжёлых облаков. С Феликсом вела себя подобно изредка. Но тот сам виноват. Никогда не шёл на контакт первым и даже не пытался её развеселить, разве что, задобрить. Чем ближе машина подъезжала к побережью, тем сильнее менялся воздух. Солёный и свежий настолько, что лёгких не хватало насладиться полностью. На горизонте виднелась голубая линия, простиравшаяся вдоль знакомой дороги. Показывался пляж. Когда машина проехала первую узнаваемую автобусную остановку и покосившийся магазинчик с выцветшей вывеской, пульс ощутимо перевалил за сотню. Впервые за долгое, тоскующее время Феликс был здесь больше, чем мысленно. Больше, чем во сне. Спешащие волны — реальны. Шуршание ветра здесь особенное — тоже реально. Домики, утёс, деревянные ступеньки на спуске. Сердце вдруг ударилось сильнее, чем на свиданиях с возлюбленной. Каждый киллометр приближал к нему. К тому кафе, где он работает. К первому лучшему поцелую. К их первой ночи. К его дому, в дверь которого хотелось постучать.

Интересно, где же он сейчас?

Хëнджин...