Погребенный заживо

      Поначалу он даже и не понял толком, проснулся ли или до сих пор находится в небытии, ведь повсюду был не просто кромешный мрак, а удушающая, густая чернота, сквозь которую не было видно ни стен, ни потолка, ни своего тела, ни очертаний интерьера собственной казармы. В которой, как помнил Гоуст, он быстро отрубился этой ночью после очередной сложной задачи по захвату наркоторговцев. Вот только сейчас не было привычного запаха постельного белья и кофе, не было лунного света за окном, не было и незаконченного отчета на тумбочке, который солдат отложил на утро. Не было ничего.       Кроме яркого ебаного ощущения, что он в гребаном ящике.       В нос, свободный от темной ткани балаклавы, ударил затхлый запах влажной земли, дерева, хвои и собственной крови. Он провел языком по сухим губам, ощущая на кончике засохшую густую жидкость и привкус металла. Онемевшие мышцы отказывались подчиняться и по ощущениям не приходили в движение уже больше нескольких часов, находясь на твердой поверхности, впивающейся в спину. Он не знал, сколько времени здесь пролежал, какой сейчас час, где находится этот ящик и, самое главное, сколько кислорода у него осталось.       Он снова в этом дерьме. Опять.       Паниковать было категорически нельзя, это только усугубило бы его положение, истратило весь воздух, забрало все силы и холодное мышление. А именно оно сейчас нужно было Гоусту как никогда.       Он прислушался. Гребаная тишина. Ни единого звука за пределами его заточения: ни животного, ни человеческого. Значит, в земле. Не меньше трех метров глубиной.       Блять.       Он согнул руку, приложился шершавой ладонью к поверхности над грудью. Прохладное, влажное дерево, покрытое множественными неровностями и заусенцами, помогло ему убедиться в реальности ситуации. Действительно закопали. Живьем. Но кто? Солдат копошится в памяти, стараясь ухватиться за события последних дней, но не может собрать единой картины, которая привела бы к ответу на вопросы. Он не помнит ничего. Возможно, оглушили. Это объясняет остаточную боль в голове, разбитую губу. А вопросы с каждой минутой множились друг на друга, сыпались ему на голову, как щебень, заставляя сердце быстрее качать кровь. Нападение на базу? Взяли только его или и других? Живы ли сослуживцы? Может, есть кто-то рядом такой же похороненный и он не один здесь по воле судьбы сгниет под грунтом и насекомыми?       Он прислонил к подобию потолка вторую ладонь. А затем согнул кулак и громко ударил по дереву несколько раз, пока не почувствовал жжение в суставах. Был крохотный шанс, что кто-то постучит ему неподалеку, крикнет, сделает любое ответное шумное движение, подавая знак. Гоуст вновь прислушался. Ни ударов, ни криков на его немой вопрос не прозвучало, ответом стала черная тишина, привыкнуть к которой было невозможно.       Все-таки один.       Следующий час был заполнен безутешными попытками найти хоть какую-нибудь щель, выемку, попытаться проломить доски, выкарабкаться любым способом, пока его легкие имеют возможность дышать этим густым воздухом. Разумеется, безрезультатно. Подручных средств, кроме собственных голых рук, не было. Гоуст перебрал в голове все варианты, ощупал на себе все карманы, но наткнулся лишь на гражданскую одежду без оружия, телефона, зажигалки. Только собственное тело, которое несмотря на годы тяжелых тренировок и стальную выносливость медленно начинало поддаваться легким приступам паники. Он знал, что они только пока что легкие.       Лейтенант провел вспотевшей ладонью по лицу, стараясь привычным жестом смахнуть мешающие появляющиеся эмоции, ведь толку от них никакого не было. Но и разум, исчерпав все возможные ходы, переставал слушаться его и подбрасывал самые страшные образы мучительной смерти, реакции его товарищей, капитана, если кто-то из них вообще когда-нибудь сможет найти его распухшее синее тело под этой ебучей землей. Или вовсе лишь жалкие останки, обглоданные трупными червями. Убирая ладонь с лица, Гоуст замирает. Другие солдаты...       Джонни.       В сознании вспыхивает яркий образ шотландца с широкой улыбкой на лице и перекошенным набекрень могавком. Именно таким МакТавиш запомнился ему в их, как оказалось, последнюю встречу, когда они боролись друг с другом в зале. Глупый сержант лишь получил очередную порцию синяков и подозрение на перелом носа, ни разу так и не повалив Райли на маты. И все равно, зализав раны, всегда мчится вновь в зал со стопроцентной уверенностью, что в этот раз одержит победу. Это было забавно и в какой-то степени очаровательно. Джонни пытался ему понравиться.       — Сука!       Гоуст с новыми силами впечатывает туго сжатый кулак в крышку ящика, получив в ответ несколько песчинок острого щебня себе на лицо. Он не знал, жив ли Джонни, но категорически, абсолютно категорически отказывался верить в его возможную смерть. Тогда у него просто-напросто не останется мотивации для борьбы.       Он потерял счет времени, пока колотил во все четыре стороны вокруг себя. Мириться с положением было еще рано. Он вылезал из разного дерьма, выбирался полуживым из плена, ползал раненый под шквалом пуль над макушкой, терял себя, затем находил, затем снова терял и снова находил, собирал по кусочкам обратно, не рассчитывая ни на чью-либо помощь. Он был подобен крысе, которую из раза в раз пытались пришибить разными способами, а он не благодаря судьбе, а вопреки ей, упрямо находил в себе силы восстать из мертвых вновь и карабкаться дальше. Просто потому что мог.       Или потому что несколько лет назад появился человек, который не позволял ему сдохнуть.       Поэтому он не сдается. Даже тогда, когда пиздецки нужный кислород начал заметно уменьшаться, когда дрожащие на адреналине руки по локоть до рукавов черной футболки окропились темно-красной теплой жидкостью, когда мозг громко кричал ему из черепной коробки, что лишние телодвижения забирают у него силы и воздух. Он был, словно загнанный в капкан дикий зверь, внезапно осознавший свое плачевное положение, которого вот-вот найдет охотник, снимет шкуру и заберет с собой в логово. Вот только охотником сейчас для него была смерть, а не человек. И охотилась она очень усердно, коварно и, по иронии судьбы, жестоко. Она была слишком близко, намного ближе, чем Гоуст ожидал. Подкралась к самому горлу и заставила солдата замереть, как ослепленного оленя при свете фар остановившейся фуры. Концентрируясь на слухе, он на мгновение окаменел.       Потому что услышал треск.       Не где-то снаружи вокруг него, вызванный ветром или пробежавшим мимо животным, а прямо здесь, под землей, в сантиметрах от его тела. Сверху раздался повторный скрипучий звук, и прямо над животом солдата на деревянной поверхности образовалась кривая трещина, которая каждые несколько секунд хрустела и расходилась вдоль дерева, увеличиваясь в размерах. В голове мгновенно пролетела мысль, даже не успев сформироваться в слова.       Гоуст молниеносно в темноте нащупал брешь и прислонил согнутое колено к расщелине, подперев ее суставом. Сердце бешено колотилось в груди, и каждый стук о ребра сопровождался отрывистым неглубоким вздохом, тело панически старалось как можно быстрее успокоиться и прийти в себя. Как оказалось, у него было куда меньше времени, чем он думал. Счет пошел далеко не на часы.       В голове вспышками летели варианты, методы, решения, сменяясь друг другом, но чем больше трещин над ним появлялось, тем ярче внутри оседало осознание, что выхода из подобной ситуации нет и быть не может. Он заперт в этой могиле и сейчас собственными попытками проломить дерево только ухудшил себе положение, ненарочно повредив ящик. Не то чтобы рук и ног, даже пальцев, которые начали предательски дрожать, не хватало, чтобы перекрыть все щели, откуда на него начинал вязко и медленно сыпаться влажный землистый грунт. Он тек из-под прижатого колена на живот и бедра, заполняя песчинками не только его, но и все свободное пространство рядом. Крышка под весом земли проломилась и в другом месте, комья попадали теперь на шею и часть лица, в ноздрях поселился запах торфа и чернозема.       Нет. Нет, нет, нет.       Гоуст рывком с хрустом шейных позвонков отвернул голову в сторону, сбросил тряской почву с подбородка и губ, прижался щекой к твердой под собой поверхности и уставился широко раскрытыми в темноте глазами в деревянную стенку. Но перед собой он не видел ничего, только сменяющие друг друга картинки из внезапно нахлынувших на разум вспышек воспоминаний.       Привычные строения базы, знакомые и до раздражения противные пожилые сотрудники на КПП, усаженные вдоль помещений небольшие саженцы елей, отдающие приятным хвойным ароматом. Вот, Прайс выходит во двор летним утром с кружкой чая в руке, потягивается и уже делает какому-то новобранцу замечание, что тот отстает от общего построения, однако в его тоне проскальзывает не раздражение, а усталое спокойствие и легкая печаль вперемешку с плохо скрываемой заботой. Вслед за ним выходит Соуп, явно только-только проснувшийся и уже отчего-то веселый и раззадоренный. Гоуст нечаянно встречается с ним взглядом, держа между губ сигарету под склонившимся деревом, ругается про себя, видя, как сержант сонной походкой ковыляет к нему и садится рядом, прислонившись спиной к массивному стволу пожелтевшей осины. И начинает говорить. Снова. Сонным, пониженным до хрипотцы тембром Джон рассказывает о том, как тупо сегодня проснулся от того, что свалился с койки от кошмара; о том, каким отвратительным запашком воняет из столовой, где в очередной раз что-то подгорело либо вовсе кто-то сдох; о том, как Прайс сегодня утром у него на глазах чуть не полетел кубарем с лестницы из-за подвернувшейся ласковой трехцветной кошки, которую подкармливают повара; о том, как болят спина и колени, потому что в прошлый раз он слишком долго прятался в засаде и отлежал себе мышцы; о том…       Гоуст, казалось, и не вслушивался в поток слов, доносившихся снизу. Взгляд из-под балаклавы, такой же сонный, скользил по растрепанным каштановым прядям волос, золотом отливающих на солнце, по ободку темных ресниц, которые тенями ложились на розовые ото сна щеки, по обветренным губам, складывающим буквы в слова и предложения, по массивной линии плеч, сейчас расслабленных под утренними, еще согревающими осенью лучами.       — Любуешься?       Гоуст моргнул несколько раз, обрабатывая вопрос. Сжал губы и затянулся сигаретой, отводя взгляд в сторону. Туда, где маршировал какой-то отряд и пел военную дурацкую песню.       — У тебя отпечаток на лице от подушки.       Джон с легким удивлением касается собственной щеки и потирает ее, тихо смеясь.       — А у тебя под маской опять недовольное табло. Ты в порядке? — Джон склоняет голову набок, выискивая ответы на белых узорах черной балаклавы.       По щекам начали хлестать новые хлопья земли.       — Я?       Гоуст одаривает Джона странным взглядом, который был устремлен сквозь сержанта, отнюдь не на него.       — Ну, не я же. Ты сегодня мрачнее тучи. Приснилось что?       Гоуст до боли в шее поворачивает голову в другую сторону, уставившись в противоположную стену деревянного ящика.       Нет. Он не в порядке. Ничего, блять, не в порядке.       Гоуст судорожно упирается ботинками в заднюю часть, вспотевшими трясущимися ладонями вжимается в верхние доски, давит, пытаясь прогнуть дерево в обратную сторону и предотвратить полный разлом потолочной части, но законы физики в сегодняшнюю ночь особенно жестоки с военным, вдруг внезапно осознавшим, как сильно он хочет жить.       Раздается громкий хруст, и на сжатое уже в нескрываемом страхе тело лавиной обрушилось большое количество комьев земли, заполнив собой узкое пространство до середины плечевых мышц. Гоуст закашлялся, выплевывая попавшие в рот и горло кусочки грунта, противно скрипящие на сжатых зубах.       Он впервые не знает, что ему делать.       Почва, будто только сейчас осознав свою настоящую мощь, новыми, более стремительными потоками сыпалась по бедрам, животу, груди, лицу, удобно устраивалась в углах деревянной коробки, вдоль по периметру, в брешах и сколах, словно заявляя свои права на абсолютное владение пространством ящика и паникующим человеком внутри него.       Гоуст метался посреди начавшегося хаоса, задыхался на мгновение от перекрывшей дыхательные пути почвы, отхаркивал ее, менял положение, как змей, закрывал ладонями щели. Земля, словно вода, находила любые дыры и с хладнокровием проникала в них.       Глаза, раскрывшиеся от ужаса, предательски запекло и защипало, ярость в перемешку с животным страхом такой смерти застилала разум и выжигала нервные клетки, мешала успокоиться, сосредоточиться, думать.       Ему пришлось задрать подбородок как можно выше, чтобы не потерять драгоценный воздух. Именно сейчас, в этом кошмарном положении, он понял, как сильно он, оказывается, хочет жить.       Жить. Я так хочу жить.       Я так хочу жить!       Мысли вихрились в круговороте паники и подкатывающей к горлу истерики, которую Гоуст себе не позволял ни при каких обстоятельствах, однако сейчас сердце взбунтовалось против него, отчаянно стуча в каждой клетке тела, ища силы на сопротивление, кислород, лазейку, выход, что угодно. Он ударялся коленями и локтями о деревянные доски в отчаянной попытке достучаться до невидимой помощи, хоть до чего-нибудь, кого-нибудь, кто вытащил бы его из этого начавшегося ада.       Он и не жил до этого по-настоящему. Череда сменяющих друг друга миссий, тренировки, режим, абсолютное равнодушие и хладнокровие к окружающему миру, людям, которые даже несмотря на его упрямый характер и поразительную скрытность тянулись к нему, доверяли, прикрывали, вытаскивали, защищали.       Он так много не успел сказать Джонни, так много не успел сделать, думая, что у него много времени. Почему он только сейчас допер до этой очевидной мысли? Сколько между ними осталось недомолвок и молчаливых взглядов, сколько невысказанных друг другу мыслей, которые грузом копились у обоих в груди и так и не освободились наружу. Эти странные отношения так и остались в мучительном подвешенном состоянии, где один тянулся к другому, а тот самый другой оказался слишком слаб и труслив, чтобы выбраться из собственной скорлупы и потянуться навстречу.       Вместе со страхом пришло горькое сожаление, поселившееся в груди, которую беспощадно продолжала засыпать почва. Становилось тяжело дышать.       Ему нужен еще один шанс. Просто еще один гребаный, блять, шанс, чтобы исправиться. Одно утро, одна миссия, одна встреча, одно слово, один взгляд, одно касание, он бы вывернул себя наизнанку и склонился к его ногам, обнажил каждый слог неизвестными ему чувствами доверия, преданности, неимоверной, больной зависимости от этого шотландского акцента.       Пожалуйста.       Пожалуйста, я еще не успел.       Подкатывающий к горлу срыв вместе с комьями земли обезоружил его. Сжег все годы дисциплины, военной выучки, испепелил все знания, навыки, умения выползать из лап любой страшной ситуации. У природы были свои правила, и сейчас она без тени сожаления заживо душила его собой.       Гоуст дернул головой назад в поисках заканчивающегося кислорода, игнорируя появляющиеся влажные полосы на щеках. Они не беспокоили его, это была рефлекторная реакция организма на стресс, которую сейчас не было времени и сил контролировать.       Теперь не было даже ярости, гнева на свою унизительную беспомощность, на слабое тело, на которое он убил не один год, совершенствуя каждую мышцу и выносливость. Не было и злобы на тех, кто заживо похоронил его, не было предвкушения мести, не было холодного, сурового анализа. Ужас заполнил собой все пространство вместе со злосчастным ящиком. Последними обрывками мыслей он цепляется за фигуру сержанта, как будто она какими-то магическим способом поможет ему выбраться из-под земли и сделать глоток свежего воздуха. Он умолял.       Пожалуйста. Что угодно. Я не готов. Я не хочу.       Умолял, сам не зная, кого, то ли богов, то ли демонов, будто они услышат его и действительно дадут шанс начать все заново.       Как там говорилось? В падающем самолете не бывает атеистов?       Гоуст впервые согласен с этим глупым высказыванием. Он молился самому мирозданию, чтобы время обернулось вспять.       Почва проникала под одежду, сыпалась за шиворот, приминала своим весом мощные ноги и туловище, не реагируя ни на страх своего пленника, ни на мольбы, ни на слезы, ни на молитвы, ни на военный статус, ни на многолетний опыт выживания, ни на обретенную вновь обостренную жажду жить. Она просто сыпалась под действием гравитации, только и всего.       Каждый вздох давался с тяжелым усилием, кислород все больше начал походить на густой кисель, отчего легкие будто бы заполнялись вязкой жидкостью, а не спасительным газом. Он старался, правда, старался сконцентрироваться на дыхании, однако и сам не понимал, зачем продолжает это делать, ведь только оттягивал тем самым неизбежную смерть.       Вздох, грудь наполнилась остатками кислорода и поднялась под тяжестью земли.       Выдох, легкие покинул воздух и вышел через рот отрывистыми, паническими вибрациями.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Крик.       Выдох.       Он замер. Грунт уже успел заткнуть ему уши, отчего он еле различал звуки вокруг себя кроме бесконечного шума повсюду засыпающей его почвы. Ему не могло показаться, он был еще в здравом уме, чтобы оценивать обстановку.       — Гоуст!       Лейтенант мгновенно застыл, даже перестал дышать. Это не шум ветра, не птица, не слуховой глюк, не воображение, не какая-то абстрактная предсмертная агония, пытающаяся хоть как-то его утешить, а именно крик. Прайс. Где-то далеко, но это не отменяло того факта, что он был здесь, поблизости.       — Саймон!       Он вздрогнул всем телом, насколько это вообще позволила тяжелая землянистая масса на теле. Джонни. Появилась отчаянная, острая надежда. Он успел похоронить ее с первой влагой на ресницах.       Удар по дереву случился раньше, чем мозг подал сигнал мышцам об экстренном действии. Ящик содрогнулся, земля посыпалась с новой силой, но он не переставал стучать, поднимать шум, показывать.       Я здесь, я здесь, я здесь.       Сил подать голос уже не оставалось, тяжелая почва придавила его грудную клетку и, казалось, вовсе хотела сплющить живот с позвоночником, пригвоздив к полу. Оставалось только биться о свободные края стен, как мотылек о стекло, стремясь выбраться за пределы темницы.       На его шум приближался бег не одного, не двух и даже не трех солдат, скорее всего, операцию поручили целому отряду. Он не знал, каким образом им удалось достать координаты его погребения, не знал, кто его сюда запихнул, не знал, в каком состоянии солдаты, ранены ли, как долго искали. Но луч веры в возможность наконец-то выбраться отсюда загорелся под ребрами чуть увереннее, помогая сконцентрироваться, наконец, на тяжелом дыхании.       Просто продержаться. Это не сложно. Дыши.       Под толщей грунта, который уже сыпался не только в уши, но и выше, к лицу, слова и фразы расшифровать было слишком непосильной задачей, но каждой клеткой тела он ощущал вибрации ног, грузный грохот лопат, приказы, слова, обращенные, может быть, даже к нему, здесь, под слоями грунта.       Быстрее, пожалуйста, быстрее.       Не прошло и нескольких минут, когда произошло то, отчего кровь Гоуста отхлынула от лица, сердце пропустило удар, а глаза, все еще расширенные в испуге, рефлекторно закрылись под веками. Он прислонился лицом к потолку, касаясь дерева губами и носом, лихорадочно вдыхая остатки воздуха в свободном пространстве, царапая потолок и ломая ногти в кровь. Гоуст задержал дыхание, после чего его засыпало. Полностью. Тело, погребенное под почвой, окунулось в удушающий мрак.       Ужас внутри рвался наружу, и, наверное, достиг апогея. У него не больше минуты, может, двух. Остается считать, чтобы не сойти с ума.       Быстрее, пожалуйста, пожалуйста, я долго так не выдержу.       Десять секунд.       Звук ударов лопатами о землю внезапно прекратился. Прекратились и кричащие возгласы ускоряться. В абсолютной, поглощающей тишине ему удалось различить слова. Ругань, смешанная с какой-то яростью, досадой, той же паникой и тем же отчаянием, что застряли у него под грудью.       — Блять…       — Кто это?       — Кто-то из наших. Молодой еще. Давно лежит, синий весь.       Двадцать пять секунд.       Они откопали, но не того.       Издевательски бросили задыхаться под землей не только лейтенанта. Как минимум, еще одного человека, молодого парня, который помощи дождаться не успел.       Гоуст не видел, как солдаты обреченно обменивались молчаливыми взглядами, понимая, что время слишком быстро вытекает из-под пальцев и что нужно ускориться вдвое, если не втрое. И не видел, как Соуп смотрит сейчас прямо на него, но не осознает этого, просто тупо пялясь в рандомный участок земли. Они не знали, где был лейтенант. Слишком много гектаров, которые надо вскопать.       — Показалось, может, — Джон шумно выдыхает, не предавая большого значения тем прошлым еле слышимым ударам из-под земли, которые слишком уж были схожи с природными звуками, не было времени проверять. Группа начинает отдаляться.       Сорок пять секунд. Гоуст слышит начинающих отходить солдат, которые на мгновение были так близки к цели.       Нет, нет, нет!       Горло свело спазмом, хотелось кричать, рыдать, умолять.       Я тоже здесь! Я все еще здесь, пожалуйста!       Пятьдесят секунд.       Я живой! Я еще живой! Не уходите!       Легкие начинают гореть огнем, их режет ощущением удушья, под веками заплясали разноцветные причудливые пятна, но Гоуст отказывается, всем своим существом отказывается признавать поражение. Они были так близко. Джонни был так близко. Саймону дали надежду и тут же беспощадно забрали ее у него же из-под носа.       Как же так.       Удача не была его подругой. Скорее, злейшим врагом. Он проклинал ее. Проклинал и собственное тело, слишком испуганное и слабое, проклинал ебучие сигареты, которые уменьшили ему объем легких, проклинал все свое естество, почему-то еще цепляющееся за существование.       Шестьдесят секунд.       Доска не выдержала тяжелого веса над собой и небольшая ее часть под прямым углом проломилась внутрь, вонзившись насквозь в ладонь, которой Гоуст все еще в последних попытках держал потолок. Деревянная дощечка раздробила несколько костей, порвала ткани и обратным концом едва не задела его лицо, на котором уже не было живого места для нового шрама. Сильная, резкая боль пронзила руку, заставив Гоуста раскрыть губы и надрывисто закричать. В открытый рот тут же посыпалась земля с песком.       Минута и пять секунд.       Джонни услышал. Группа военных ринулась на звук, развернувшись в обратную сторону.       Но Гоуст уже ничего не слышал. Его накрыло паникой. Он задыхался потоками густой влажной земли, конвульсивно дергая руками и пытаясь коснуться ладонями лица. Грудную клетку зажало в тиски, легкие жгло невозможностью сделать вдох, которого поглощенный приступом шока организм жаждал больше всего на свете.       Я хочу жить. Я хочу жить. Я хочу жить.       Над головой начали появляться первые щели, сквозь которые ударял слишком яркий, ослепительный поток света, режущий глаза вместе с комочками земли даже под закрытыми веками.       Минута и двадцать секунд.       Чьи-то мощные руки, куда сильнее, чем у Джонни, вломились в его деревянную могилу, вонзились во влажную мягкую почву, нащупали ткань, вцепились в футболку у него на груди и с громким, хриплым рыком выдернули его из-под грунта, как вырывают какой-нибудь плотно засевший сорняк на огороде. Осколок, пронзивший кисть, выскользнул из плоти в порыве яростного рывка.       Гоуст приземляется грудью прямо на Прайса, который, после того, как вытащил его, осторожно перевернул на траву.       Именно сейчас та эмоциональная буря, которую он хер пойми сколько держал внутри себя, вырывается наружу. Гоуст склоняется на колени и заходится в неимоверно сильном приступе кашля, отхаркивая из горла комья земли вперемешку со слюной и слизью, освобождая дыхательные пути от черной жижи и влажного грунта. Боль в руке, остолбеневшие фигуры солдат, яркое рассветное солнце, мокрая от росы трава, божественно свежий воздух — все ощущения перемешались между собой, легкие продолжали пылать, сокращаясь паническими спазмами и постепенно сменяя кашель на вырывающиеся рыдания, которые теперь можно было не сдерживать в глотке.       И он не сдерживает. Из горла начали выходить судорожные, сокращенные вздохи, которые ловили воздух, но не насыщали им, — предвестники панической атаки.       — Нет-нет-нет, Саймон, эй...       Глаза, раскрытые в панике, облегчении, стыде и остаточном страхе зацепились за края чужих сапог рядом. Джонни падает перед ним на колени, заключая в цепкие объятия.       — Все, все, ты живой, ты с нами, все позади, — голос Соупа дрожал, он вжался грязной от земли ладонью в дрожащую спину, другой рукой поддерживая голову и вплетаясь в светлые волосы пальцами, — давай, дыши, родной, дыши.       И он дышал. Отрывисто, как в лихорадке, хватал ртом чистый утренний воздух, прячась помятым лицом в изгиб шеи человека, чей образ был его последними мыслями перед страшной чернотой. Он не замечал ни лесополосы, ни трупа, откопанного рядом с ним, ни медленно струящейся крови из собственной руки. Буквы в слова не складывались, отчего Гоуст лишь вжался в куртку Соупа мертвой хваткой так, что костяшки побелели от напряжения, пальцы, испачканные в земле и крови от борьбы, сомкнулись у Джона на спине. Джонни, в свою очередь, сам еле справлялся с эмоциями. Но сконцентрировался исключительно на Саймоне и на том, чтобы его состояние не перешло во что-то более страшное.       Солдаты позади Саймона и Джонни, убедившись, что один из них выжил и не успел задохнуться, разом рухнули на траву, обливаясь холодным потом. Все силы ушли на скорость, чтобы побыстрее откопать, не дать погибнуть. Нужно не меньше десятка минут, чтобы отдышаться после такой нагрузки на мышцы. Не присел только Прайс.       Гоуст чувствовал лопатками его нечитаемый, пронзительный взгляд, ощущал колебания в воздухе, остаточную дрожь капитана, которая передалась ему во время приземления. Капитан продолжал суетливо сжимать и разжимать пальцы, все еще готовый к действиям. Он был напуган, как и остальные. И в то же время боролся с огненной яростью. Потому что какие-то ублюдки на его собственной базе прямо из-под его носа взяли военных, находившихся под его командованием и закопали, как мешки с мусором, в землю. И Гоуст уверен, что ответ на эти попытки убить его, капитана, людей, будет очень быстрым, жестоким и вдвое мстительным. Наверное, на голове Прайса под панамой появилось еще несколько седых волос. Может, и у самого Саймона. Который внезапно ощутил острую благодарность к солдатам и старику.       И Соупу, который сейчас держал его в трясущихся руках, как хрустальную вазу.       — Выглядишь, как недовольный и уставший шахтер, которому накинули сверху слишком много смен без перекура, — Джон пытается пошутить в привычной манере, затем проводит рукавом черной куртки по лицу Саймона, стирая остатки земли, слез, крови и бог знает чего еще, что попало ему на кожу. Не видя ответной саркастичной или фыркающей реакции, Соуп хмурится в тревоге, — эй, ну все, все, проехали. Ты молодец, Саймон. Самый храбрый лейтенант, которого я знаю. Я бы на твоем месте сдох.       Гоуст сводит брови к переносице от потока похвалы, но не в раздражении, а в непривычном смущении и трепете. Храбрый? Вряд ли. Не хотел бы он сейчас видеть свое отражение.       Тот самый, якобы храбрый, бесстрашный лейтенант, умевший выбираться из любой ситуации, умер в том гробу, навсегда захоронив Гоуста под слоями тяжелой, каменистой почвы. Наружу выбрался только Саймон, тот, кто прятался за оболочкой позывного и не показывался ни при каких обстоятельствах, скрываясь от любопытных и прилипчивых людей. От Джонни, точнее. Перед которым Саймон сейчас впервые предстал обнаженным до костей, не солдатом вовсе, а будто каким-то перепуганным рекрутом, который впервые познал тяжкую военную участь.       Но и с этим пришло странное освобождающее облегчение.       Гоуст склоняется лицом к его руке, впитывая тепло, о котором он думал там, под землей. Наверное, впервые Саймон не терпел близость, а жадно требовал ее. И пока Джонни продолжал что-то ему тревожно лепетать и параллельно перевязывать кисть, Саймон поставил себе ужасно трудную, но в то же время желанную задачу. Он обязательно скажет все, что, как думал, не успел. Сделает то, на что не хватало храбрости. Для начала надо было просто отдышаться.