Краля...

— И чем же я таким тебе помог, Данила? — Волчик, отвлекая разговором мужика, пытался хоть немного растянуть крепкие узлы, которые болезненно врезались в кожу. — Что возишься? Крепко я тебя связал, можешь даже не пытаться, — усмехнувшись, Данила встал, увидев, что вернулась горничная. Забрал у той стакан воды и, отослав её куда подальше, запер дверь. — Долго я секрет хранил свой, — он присел обратно, с неприязнью глядя на «царевну». — Но тебе уже не жить, малец. Поэтому поведаю… Мамушка моя, Александра, старшая сестра Довлатова, потужилась для мужа сильно и родила аж десять сыновей. Зачем старалась, дура… Сыновей-то много, а ведь трон один! Не стал я ждать, пока меня пять младших братцев до могилы доведут, за трон бодаясь. Выпросил у матери грамоту, родство доказывающую, да и уехал в царство ваше, к дядюшке. Приглядевшись поначалу, решил я скрыть, кем являюсь, устроившись к нему простым секретарём. А после признаваться поздно стало. Женился дядюшка и ребёночка заделал. Сына, которому по первой линии и планировал передать после себя правление. Как я разозлился… По ночам скрипел зубами, прикидывая, как мне дальше быть. Надумал, что смогу убрать обоих сразу, кто мешал. И всё мне вроде с рук сошло… Я молодой ещё, горячий был. Толкнул царевну, когда она меня о помощи просила, думая, что я ей верен. А не угадала. Терпеть её не мог. И никогда не понимал Довлата, решившего судьбу свою связать с ней. Лишь свою погадил. Царевна померла, убившись. Возрадовался я в надежде, что и ты помрёшь, родиться не успев. Но небеса к тебе в тот день были более чем благосклонны. Царевна испустила вздох последний, а её приплод… Комок кричащий выжил, мне на удивление. Решил тогда я чужими руками от тебя избавиться. Слух распустил о проклятии страшном, в надежде, что поднимется народ и свергнет царствующую семью. Да, признаю, сглупил. Как бы я сам тогда на трон взошёл, даже не подумал, зол так был. Но жизнь распорядилась по-другому. И тут тебе, гадёнышу, свезло. Бабка твоя ведьмой настоящей оказалась. Околдовала весь дворец, морок навела, чтобы все видели не зверёныша, а девицу красную. Но я-то знал, кто ты на самом деле. И не давало это мне покоя ни днём ни ночью долгие годы. Дядюшка-дурак в тебе души не чает, сыном своим кровным считает. А ты не человек, ты зверь дикий! — его глаза полыхнули, — Не положено тебе, твари бесовской, жить среди людей! Да и вообще… Таким как ты, не место в этом мире! — Глаголешь складно, — процедил Волчик. — Что ж, так долго ждал? Возможностей у тебя, поди, достаточно за эти годы было. — А, думаешь, я не пытался? — скривился зло мужик. — Ко всему я руку приложил, что с тобой за всю короткую жизнь твою приключилось. Всё зря. Словно дьявол какой тебя хранит. И не обнаружил я слабостей даже никаких, за которые можно было бы прихватить. До сих пор их, по крайней мере, не было… — ехидная усмешка обнажила крупные, кривые зубы. — О чём ты мелешь? — сердце Волчика сделало кульбит до горла и на секунду будто бы остановилось. Почудилось, что сжала его хладная ладонь, затапливая сознание пронзительным и острым беспокойством. — Дорог он тебе, да? Мальчишка тот, с трактира… — усмехнулся Данила. — Фу. Ты и в этом смысле, не достоин жить. Любить мужчину? Как тебя — паскудника, земля то носит? — Что с ним? — крикнул Волчик, дёрнувшись в отчаянии и разрезая кожу до крови натянувшимися путами. — Живой, пока что… — подмигнул Данила и расхохотался. — А будет ли дальше жить парнишка, зависит теперь только от тебя и от твоего желания сотрудничать и быть послушным пёсиком. Гав-гав… Ну как, согласен? — Что мне надо сделать? — Вот этот разговор уже мне нравится, — довольно хохотнул Данила. — Покладистый какой, глянь, стал… Тебя, оказывается, приятно «держать за яйца». Понимаю того мальца, но осуждаю. Камень покажи… — Весь разговор с отцом подслушал? — прошипел Волчик. — Как я тебе его достану, если руки связаны? — Да, незадача… — ухмыльнувшись, Данила подошёл поближе и шустро запустил ему руку в декольте, второй привычно растягивая шнуровку крепкого корсета, и начал деловито шарить там, пытаясь нащупать вязь шнурка. — Ты охренел? — удивлённо вякнул, обалдевший от такой наглости, Волчик. Его морок, усиленный действием волшебного амулета, стал настолько качественным и осязаемым, что чужая волосатая ладонь сейчас болезненно сжимала, разводя в стороны тяжёлые девичьи груди, в попытке уцепиться за скользкий камень. — Потерпишь, — процедил Данила. — Думаешь, мне самому приятна эта процедура? Боюсь даже представить, что у тебя под юбкой там творится. — А мне кажется, что ты лукавишь, «дядя»… — прошипел Волчик, чувствуя, как цепко ухватили его за сосок чужие пальцы. Он лежал, придавленный к кровати мужским коленом. И его глаза, находившиеся прямо на уровне чужого паха, явно различали нарастающее там возбуждение. — Ты меня ещё, до кучи, изнасилуй… — Обойдёшься, извращенец, — коротко и зло бросил в ответ мужик, доставая наконец-то из-за его пазухи крупный камушек. — Я чужие члены не люблю, в отличии от некоторых. — Подкинул, взвесил амулет в руке. — Тяжёлый… Он заряжен? — Да, — нехотя ответил Волчик. — Пришлось даже ради этого вернуться во дворец, чтобы образ женский в камне запечатлеть. — Серьёзно? — засмеялся Данила. — А я решил, что ты просто дурак. Вот оно как. Сама судьба тебя вернула в мои руки, знай! — Так мило радуешься… — съязвил парнишка. — Дальше что? — Я тебе скажу… — Данила пристально разглядывал как уголь чёрный, матово блестящий камень. — Я виделся уже с послами. И от твоего имени составил брачный договор. Сегодня встреча. Завтра свадьба. И уедешь ты в страны далёкие навсегда, чтобы мне здесь не мешаться. — А по дороге нападут разбойники и перебьют всех? — усмехнулся Волчик. — Зря я тебя за идиота считал… — перевёл на него задумчивый взгляд Данила. — Но это тебе больше не поможет. Коли понял сам, то да. Не собираюсь я тебя оставлять в живых, уж извини, подстраховался малость. — А что же батя? — прищурился Волчик. — Думаешь, он просто так на это всё посмотрит и отпустит меня с иноземными послами? — О дядюшке я позабочусь, не волнуйся, — растянул губы в кривой усмешке Данила, доставая из кармана пузырёк. Встряхнув его, он аккуратно отодвинул крышку и всыпал содержимое в стакан. Пойду, воды державному подам. Он капли попросил сердечные. А тут… — он взболтал воду, растворяя белый порошок. — Ему как раз запить. — Отравить отца решил? — встрепенулся Волчик, крутясь как уж. — Ну что ты, просто отуманить разум. Чтоб думал он, что дочь любимую по уговору замуж выдаёт.

***

— Служивые, ну помогите, что вам стоит… — умолял Иван. — Тут целых десять серебряных — ваш месячный оклад. Я же ничего плохого не прошу, просто постоять в сторонке рядом с вами, когда послы приедут. — Что ты привязался? — раздосадованно воскликнул стражник. Очень ему хотелось деньги получить. Но опасался он, что может что-нибудь случиться. — Зачем тебе во дворец, скажи? Сидел себе в трактире, нет, собрался… На приём послов ему надобно. А какова причина? — На царевну Елену взглянуть хочу, хоть краем глаза, — тихо молвил Ваня. — Бают, что красоты она неписанной. Помогите, люди добрые, мечту давнюю исполнить… — Ну что ты разорался? — ткнул в плечо служивого другой, постарше. — Видишь, парню просто посмотреть охота. Одевайся пошустрее, давай, — в руки Вани прилетело стражеское облачение. — Но запомни… Будешь подле меня как привязанный ходить. Никуда не рыпаться без спросу! Я сам лично пригляжу за тобой. И чтобы никаких проблем нам не доставил, понял?!

***

— Посол иноземный, страны гренландской, принц Адольф со своими поверенными и слугами! — объявил глашатай, отворяя дубовую дверь в тронный зал, через которую важной «павлиньей» походкой вошёл коронованный «индюк». Волчик, несмотря на сложную обстановку вокруг, фыркнул, не сдержавшись. Уж больно забавный был принц. Длинное перо, торчащее из высокой шляпы, подрагивало при ходьбе, раздавая оплеухи толпящейся позади него прислуге. Тонкие, как палки, ножки не вязались в общую картину с огромным, как шар, пузом, повыше которого плоская впалая грудь резко переходила в маленькое личико. — Ваше величество, — сняв шляпу, принц черканул пером по полу, — Ваше высочество… Я сражён вашей красотой наповал! И даже поверить не могу, что вы согласились стать моей женой. Такое счастье разве в жизни возможно представить? — Рады вашему приезду, — величественно помахал ему рукой Довлат, которому всё это время было не по себе. Голова болела сильно, отвлекая. И словно бы в тумане всё. Мысли вязли, подобно мухам в густом варенье. Он не понимал ничего. Кто этот человек, что сейчас стоял перед ними? Зачем приехал? Чего хочет? Но расписываться в собственном незнании было не с руки особе царской, на виду у всего честного люда. — Вымолви хоть слово, — больно ткнул царевну стоящий рядом Данила. — Да помни уговор, если хочешь, чтобы жив-здоров остался парень твой. Волчик сжал кулаки, скрипнув чуть зубами. Поднял на говорившего дерзкие глаза и улыбнулся. — Всегда мечтала вашей стать… Женой, мой принц. Ночами не спала, о вашем благородстве только и думала, гадала, когда же вы за мной приедете. — Радость-то какая, — скоро подбежав, Адольф бухнулся перед царевной на колени, влажно и усердно лобызая её длань. Волчик вздрогнул и поморщился брезгливо. — Значит ли это, что вы готовы прямо сейчас ехать со мной, mein Schatz? — Как можно? — убирая обслюнявленную руку, процедила царевна. — Я дева честная. Сначала под венец, с честным пирком за свадебку, а потом уже я буду принадлежать лишь вам. — Значит, завтра свадьба? — прижав руку к сердцу, Адольф смотрел щенячьими глазами. — Какая свадьба? — тихо переспросил Довлат, подзывая к себе секретаря. — О чём тут разговор ведётся? — Дочь ваша, государь, царевна Елена, замуж выходит, — так же тихо ответствовал Данила. — Какая Елена? — не удержавшись, выпучил глаза Довлат. — У меня есть дочь? — Есть, батюшка-царь. Любовь у неё давняя к принцу заморскому. Сосватали мы её и замуж выдаём, не помните, что ли? Вы себя хорошо чувствуете? — Данила внимательно посмотрел в мутные глаза, убеждаясь, что опойка ещё действует. — Ничего не понимаю, — растерянно прошептал Довлат секретарю на ухо. — Кто все эти люди? Что происходит? — Я всё улажу, — Данила крепко сжал руку царя, — Вам, ваша милость, только надобно сказать «благословляю молодых». — Благословляю молодых! — громко и покорно повторил за ним Довлат, уже метающийся в бреду горячечном. — Уведи меня отсюда, Данила. И побыстрее, плохо мне. — Всё, гад, учёл… — тихо прошипел сквозь зубы Волчик под глас царя, который заглушила взревевшая толпа, услыхавшая, что царевна их, наконец, выходит замуж. Волчик пристально наблюдал за тем, как Данила уводил пошатывающегося, словно пьяного, отца. И, горьким взором обведя присутствующих, будто бы споткнулся, напоровшись на знакомый взгляд любимых, небесно-чистых глаз, смотрящих на него сейчас со всепоглощающей и лютой ненавистью.

***

— Смотри-ка, парень, повезло тебе! — служивые делились впечатлениями, дожидаясь, пока Иван разоблачится, поменяв одежду стражника на свою собственную. — Ты прям как чувствовал, малец, что в последний раз царевну сможешь повидать. Уедет завтра она опосля свадебки в края дальние, морем от нас отделённые. Ну как? Что скажешь? Красива наша Елена так же, как о ней сказывают? — Ещё красивее, — пробормотал Иван, вкладывая в чужую руку холщовый мешочек со всеми своими деньгами. — Благодарствую, что помогли, не отказали. — Бывай, давай! — разулыбались стражи, уже в мыслях пропивая нежданно свалившееся на них богатство. — Заходи, ежели что. — А это вряд ли. Брёл Иван, пути не разбирая. Не видел ничего, так как глаза его слёзы застилали, горькие и злые. В груди творилось чёрте-что, острыми волчьими когтями сдавливало и царапало его разорванное в клочья сердце. Ваня чувствовал себя премерзко: оплёванным, униженным, обесчещенным и опозоренным. Сломленным, уничтоженным жизненными обстоятельствами и опустошённым. Мёртвым чувствовал себя Иван, понимая, что только и остаётся ему, как пойти и сложить голову свою на плахе у царя Кусмана, которому он никогда не сможет привести красу-девицу. Да и если б смог, не привёл бы. — Каков наглец, — бормотал Иван себе под нос. — Замуж он, видите ли, собирается. По любви великой. А со мной как с последней девкой продажной поступил, в трактире на кровати опрокинув. Обесчестил и сбежал. Хорошо хоть, что я мужик, не обрюхатил. — Ваня остановился и вздохнул. — Козлина. Но какой же он красивый… Когда Иван, под чутким руководством стража, просочился в битком набитый тронный зал, он сразу увидел его. Красивый, черноволосый, чернобровый. Мужественное лицо с тонкими, острыми скулами обрамляли чёрные, как смоль, вихры, непослушным веером спадавшие всё время вниз, скрывая благородный и высокий лоб. Неужели никто даже не подозревает, что на низком троне, одетый в роскошное платье, сидит мужчина? Заозирался Ваня. Он один его таким, каков он есть, видит, что ли? И, убедившись в том, что так и было, Ванюша пристально вгляделся в это лицо… Оно притягивало, как магнитом, взгляд. А сердце почему-то защемило. Особенно после того, как «невеста», лыбясь радостно, уверенно согласилась выйти замуж. Горько плача, Иван, не помня как, добрался до трактира. — Не прощу тебя… — смотрел он на развороченное постельное бельё с немым укором. Кого винить в своих поступках, не знал. И не хотел знать. Но ненависть, тихонько поселившись, обживалась в сердце. Быстро огляделся, не забыл ли он чего… И, чуточку подумав, убрал в карман баночку с заживляющей мазью. Пригодится. Ведь задница, ещё немножечко тянула. Не поддался Ваня и на уговоры трактирщика, просившего его немного обождать. Чего ждать? Кого? Глупо это. И стыдно. Откушал скромно и попросил с собою дать еды немного. С благодарностью приняв из рук Пафнутия котомку и мешочек с мелочью, на транспортные, как тот сказал, расходы, поклонился низко и ушёл. На все четыре стороны. А точнее, в царство царя Кусмана. Суицидник.

***

— Какой хороший день, — Данила грузно опал в кресло, плеснув водки в стакан. — Я молодец! Со всем справился. — Он опустил руку вниз и поправил топорщащийся член в штанах. — Но для полного счастья мне чего-то не хватает, — решил он и, выйдя в коридор, велел позвать Гларью. — Барин, вызывали? — девица тихой тенью скользнула в дверь. — Что там царевна? — спросил Данила, прихлёбывая из стакана. — Спит барышня, — скромно опустив очи долу, произнесла прислуга. — Я ей отвар дала сонный, как вы и велели. И, уходя, оставила одного из стражей на пригляд. — Какая молодец! — разулыбался Данила. — Конфетку заслужила. Иди сюда. — Он, покопавшись в кармане, вытащил оттуда леденец. — Иди, дам петушка на палочке. Гларья, тихо ступая, подошла поближе. — А в благодарность на колени встань, — велел Данила, масляным взглядом одаривая ладное тело. Девушка опустилась скромно на колени, заглядывая барину в глаза. — Ротик открывай… — проворковав, тот поигрывал леденцом в руках. — Дам тебе сладкую конфету, — прорычав утробно, он сунул девке в рот открытый, вместо леденца, стоящий колом член. — Вот так… Глаша… Так… Тока смотри, прикусишь сучка, шкуры три сдеру! Давай соси его хорошенько! Он зло и сильно трахал девку в рот, остервенело, сминая её груди. А в мыслях, что крутились в голове, всплывал перед его разгорячённым взором почему-то совсем другой лик. И совсем иные, маленькие и острые, как холмики, торчащие соски.

***

Чем перерезать крепкую верёвку, он нашёл. И, растирая онемевшие руки, прислушался. Тишина. И Глаша, дура, куда-то подевалась. Отваром напоить его хотела сонным, не ведая, что волчий нюх ему загодя сказал, что в чашке. А травки он и без неё все знает. Сделал вид, что проглотил безропотно, «уснул», да тихо сплюнул через губы, обмочив подушку тем отваром. Дождался, когда останется один, и начал действовать. Первым делом прислонил чуткое ухо к двери и ухмыльнулся, обнаружив за ней только одного охранника. Сдал Данила, гад, расслабился, ему на радость. Надо бы проверить как-то, что за приказ дали доходяге: на месте убивать или поднять крик. Он тихонько изнутри поскрёбся в дверь разок, другой… И улыбнулся, глядя в расширившиеся от удивления глаза охранника, заглянувшего в неё. — Служивый… — нежно пропела «красавица», — мне помощь твоя нужна. — А? — открытый рот и осоловелые глаза, явно свидетельствовали об отсутствии ума и интеллекта. — Да ты зайди… — волк затянул мужика внутрь, тихонько прикрывая дверь. — Я завтра замуж выхожу, а ничего не знаю… Как своему мужчине удовольствие доставить. Поможешь мне? Научишь, милый? — он положил чужую руку на своё бедро. И, глядя, как волнительно закивал мужчина, подзадорил: — Раздевайся. Пока мужик, путаясь в завязках на штанах, снимал одежду, волк быстренько по горнице пробежался, собирая то, что ему могло понадобиться в дороге дальней. — Ну, каков красавчик! — всплеснул он руками, ехидно глядя на щупленького, волосатого стражника, топчущегося худыми ножками по холодному полу. — Ложись в кроватку, милый… — и дождавшись, когда нырнёт тот под одеяло, со всей дури врезал ему прямо по башке. — Вот так. Я тебя чуток ещё прикрою, чтобы сразу никто не догадался. Фу, воняет как… — он брезгливо поднял с пола чужие вещи, сморщился, но влез в них, искренне надеясь, что они на нём не треснут. Размер был явно маловат. В нормальной ситуации он с радостью бы сиганул в окно. Но слышал краем уха, что Данила распорядился уставить весь периметр капканами, тварина. Пришлось парню аккуратно выходить через парадный. И, словно сама удача, улыбаясь насмешливо, способствовала сегодня. На своём пути не встретил Волчик ни одной живой души. Тихо перелез через ограду и, направляясь в известную только одному ему лазейку в стене, он обернулся, с тоскою глядя на отцовы окна. — Батя, потерпи, — тихо молвил Волчик. — Продержись немного. Я ещё вернусь. Сильно удивился Пафнутий, увидев барина своего ночью на пороге, обряженного в одежды стражника. Воочию впервые видел он его так близко, в обличье женском. Вылупился на него, взгляд не в силах отвести, но узнавая. Да вовремя себя в руки взял, в дом запустил с хода чёрного, запасного. Принёс ему одежды женской, подобающей. Рассказал, что Ваня уж давно покинул город. — Плакал сильно он, барин, — грустно сказал трактирщик. — Ох, как рыдал горюче, думая, что я не слышу. Всю наволочку мокрой опосля себя оставил. Скрипнул зубами Волчик. Самого быстрого коня велел поторопиться и запрячь.

***

Дорога оказалась длинной и трудной. Ножками топать — это тебе не на коне, а тем более не на волке ехать. С Вани уже семь потов сошло, а со слезами вместе, считай, восемь. Он уже просто брёл, механически перебирая ногами, держа за кончики котомку, сильно опустевшую. Внезапно кто-то прихватил его сильной рукой за воротник и, приподняв, закинул на коня. — Далеко ушёл… — прозвучал над ухом такой знакомый голос. — Сгинь, проклятый, — помахал Ванюша головой, — Ты мне мерещишься от нервов и от недосыпа. — Не такой я встречи ожидал, — рука приобхватила Ваню за талию, прижимая плотно к крепкой мужской груди. — Ты мне не рад? — Не рад, — ответил Ваня, повернув чуть голову и зло взглянув в чёрные глаза. — Ты замуж собирался. Что ж не вышел? — Ванюша, позволь мне объясниться… — Не утруждай себя. Мне этого не надо, — набычившись, проговорил Иван, отбрасывая горячую чужую руку. — Отпусти. — Тогда ты упадёшь, — рука вернулась, сделав полукруг и снова крепко, но с какой-то робкой нежностью обняла его. И показалось Ване, что эта тяжёлая мужская рука слегка дрожала. — Ну и пусть! — непрошеные слёзы брызнули из глаз и задушили, перехватывая спазмом горло. — Мне падать ниже, знаешь, уже некуда. — Какой ты дурачок, — ласково проговорил Волчик, одновременно с этим пытаясь ещё крепче прижать к себе парнишку. — По-твоему, я — тот самый Иван — Дурак сказочный? — разозлился Ваня. У него вообще, с момента этой встречи, разгон от слез до состояния «убью и закопаю» был ровно три секунды, как у истеричной бабы. — Я так не говорил, — мягко ответил ему Волчик. — Но, имел ввиду, — упорствовал Иван, глотая злые слёзы. — Зачем вернулся? Что молчишь? — спросил спустя минуту. — Я обещание дал и собираюсь его выполнить, — ответил тихо Волчик, незаметно поглаживая пальцами тёплый живот. Щемящая нежность затопляла без остатка. Рука слегка дрожала. Волчик так торопился, что почти загнал коня, боялся не успеть, опасался, что случится что-то с любимым. И одного боялся больше смерти: что он всё это делал зря… Что не нужен более. Что все усилия напрасны. Умом он понимал, что им поговорить сейчас необходимо. Но хотелось это сделать, глядя в Ванины глаза, а не шептать слова любви в его напряжённый затылок. Чувствовалось между ними недопонимание. Колкими разрядами оно искрило и отдавалось острою иглою прямо в сердце. — Обещание, значит, говоришь, — зло шмыгнул носом Ваня. — И как же ты его исполнять собрался? Нацепил платье и думаешь, сойдёшь за бабу? Кусман красу-девицу ожидает… А не вот это всё! — Он обвёл рукой чужое удивлённое лицо. — Погоди, Ванюша, — молвил в оторопи Волчик. — Ты что, меня таким, какой я есть, сейчас вот видишь?! И в тронном зале, значит, тоже?! — Я удивляюсь, — сквозь зубы прошипел Иван, — что этого, кроме меня, никто не видит больше! — Нет, погоди… Такого быть не может! — воскликнул поражённый Волчик. — Даже я осязаю сейчас морок свой. Он амулетом ведь усилен. Всё как полагается, ну, это… Косы, груди… Дай-ка свою руку! Да не вырывайся ты… Свалимся с коня на пару. Вот, пощупай… Ну, что скажешь? — Он схватил за руку парня и приложил её к своей груди. — И… что я должен был почувствовать, по-твоему? — ушами покраснел Иван, ощущая под своими пальцами напряжённый бугорок соска.И чувствуя, как от одного этого прикосновения в собственных штанах непроизвольно встаёт тугая сила. — Хватит! Идиот. Мужская грудь, обычная. Такая же, как и у всех. — Он резко, словно обжёгшись, отдёрнул руку. — Это невозможно… — проговорил Волчик и замер, сердцем оледенев. Он вспомнил взгляд, которым в тронном зале на него смотрел Иван. И эта ненависть была направлена, оказывается, не на Елену, царевну, а на него… настоящего. И понял волк, что Ваня в тот самый миг его возненавидел всей своей душой. И разойтись должны отныне их пути. Несколько раз за долгую дорогу пытался Волчик растормошить Ивана, разговорить или хотя бы вывести на настоящие эмоции. Но всё без толку. Тот только злился и всё больше закрывался от него, как маленькая, грозная, но боязливая улиточка в своей надёжной раковине. Это было горько. Так горько, что на языке волк чувствовал осадок, не сравнимый даже с горечью травы полыни. Было больно. Он понимал уже, что потерял его, даже не успев признаться. И надо ли сейчас ему об этом говорить… Позориться лишь. Рассмеётся прямо в лицо и пошлёт куда подальше. — Не передумал ещё жизнь свою менять на голову мою? — Ваня, прикусив губу, искоса поглядывал на Волчика, стоя возле двери в тронный зал царя Кусмана. — Обратной дороги у тебя не будет, так и знай. — Не передумал. — Что ж… — из-под жемчуга зубов показалась маленькая капля крови. — Рад, что ты так честно выполняешь обязательства. Пойдём? — Погоди… — он поймал парнишку за руку и развернул к себе. И, хоть дорогу всю твердил обратное, но под влиянием эмоций захлестнувших, начал говорить чуть сбивчиво, не отпуская из своей руки прохладную ладонь. — Ты не подумай… Я не отказываюсь обменять себя на златогривого коня и сохранить от плахи голову твою бедовую. Просто выслушай меня сейчас. Я многое хочу тебе сказать. Что не бросал тебя, не мог никак тебя я бросить. Как ты не поймёшь… Мне никого тебя дороже нет на свете. Люблю… Так сильно, что аж страшно. Как в первый раз увидел, ты у меня на сердце запечатлелся навсегда, на веки вечные. Где-то под веками твой образ, глаза закрою, во сне и наяву лишь только облик твой и вижу. Мне не мила жизнь без тебя! Погибну… Пропаду. — Волчик говорил от чистого сердца, всё, что чувствовал и думал, и искренне пытался увидеть хоть какой намёк, что он услышан, понят. Принят… — Недолог, значит, рабский век твой будет у царя Кусмана. Хорошо. От этого мне даже легче стало. — Холодный безразличный взгляд. И… больше ничего. Окатило волка попеременно то жгучей, обжигающей волной, то ледяной, от которой обездвижилось внутри всё, замерло, замёрзло. И умерло, упав куда-то вниз желудка тяжким комом. — Ладно, — тихо молвил Волчик. И такая боль свозила в этом слове, что у Ванюши сердце сжалось и затрепетало. — Пошли, — волк ухватил его за руку и сам же и открыл дверь в залу. Прицыкнул царь Кусман, увидев их входящими, заулыбался. — Хвалю. Держишь своё слово царское, Иван, сын Берендея. Порадовал меня… — игриво и масленно заблестели старческие глазки. — Можешь забирать коня! Ваня рыпнулся было, освобождая руку, за которую его всё ещё крепко удерживал Волчик. — Уздечку! — громко сказал волк. — К коню уздечка прилагается, волшебная, государе. Без неё он и шагу дальше стойла не ступит. Али вы об этом позабыли на радостях? — Ля, какая… Красивая и умная… Ох! Аж внутри всё перевернулось. Иди ко мне, краса девица, не обижу. А ты, — он зыркнул на Ивана, — Пошёл вон! Отдать мальчишке уздечку и коня и выдворить из государства моего немедленно! — приказал Кусман. — И я советую тебе, Ванюша, больше здесь не появляться. В следующий раз таким не буду щедрым. Волк, сжав кулаки и зубы крепко, молча наблюдал, как, поклонившись низко царю, развернулся Ваня и ушёл, не оборачиваясь более. Как закрылась за ним тяжёлая дубовая дверь, отрезая волчью жизнь от того, кому она принадлежала. А губы так свело, что даже прошептать не в силах был он единственное слово напоследок… «Прощай».