Краля...

— Ну, ты и краля… Это было первое, что ему ответил встретившийся на дороге серый волк. Ой… Не оттуда начали. Давайте-ка, сначала… В некотором царстве, в некотором государстве, жил-был царь. Нормально, в принципе, жил. Ровно до тех пор, пока у него зерно пропадать не начало, прямиком из государственного склада. Головы всех царских ключников уже давным-давно отпугивали городских ворон, а зерно всё продолжало убывать… И если бы по зёрнышку. А то мешками! Царь долго размышлять не стал. Велел схватить вора и наказать. Указ подписал государственной важности. Красиво подмахнув его величавой подписью и личной печатью с размаха. Ой, херакнул, в сердцах, той печатью так, что стол дубовый разломил напополам. Его понять-то можно. Совсем достал державного воришка наглый. Ловкий. Безнаказанный. В корень охреневший. Было у царя три сына. Ну, старший умный был детина и, конечно же, о троне думал постоянно. «Папаша вечно жить не будет,» — размышлял он, поигрывая золотишком на толстых, как сосиски, пальцах. Ходил весь из себя «царёк» местного разлива. Учился этикету и разговаривать командно-приказным тоном. И во всех местах присматривал себе дворовых девок — греть молодецкую постель. Второй же сын был — «рота, стройся!». В генералы метил. Утром — зарядка, вечером — разрядка. Ему ещё не удалось ни разу перепить кого-то выше лейтенанта. Но, памятуя о мечте, он всячески старался улучшить свои показатели, ежедневно тренируясь в местном питейном заведении возле казармы. Третий сын… Сказать бы что-то надо, да вот нечего. Ни телом, ни лицом не уродился. Ни носа картошкой, ни бровей кустистых, ни плеч косых. Дохленький какой-то. С девочкой его путали с младенчества. Нянюшки, задумавшись, даже косы заплетали порой. Лицом — баба. Умом… Тоже. Книгами своими обложится и сидит, читает. Братья хохочут над ним, яблоками кидаясь. А он лишь страницы переворачивает. Вдумчиво так, и вздыхает. Папенька любовных романов из Заморья прикупил, младшенького порадовать. Девку родить хотели, а вышло по итогу то, что вышло. Люто разозлился царь, увидав однажды лишь одиноко лежащую горстку зерна на огромных деревянных складах. Осерчал. Приказал сыновьям своим вора подкараулить и уму-разуму обучить, чтобы не повадно тому было чужое добро красть. А для приманки закатили тридцать бочек зерна. Выпала первая очередь караулить склады старшему сыну. Да, ну ладно… Какие, батенька, склады, когда рядом сеновал? Прокувыркавшись всю ночь, он выполз весь в соломе, осоловело глядя на оставшиеся двадцать бочек. И загрустил. Отходил ремнём царь старшего сына. И строго-настрого велел второму бдить. А для верности приставил к нему в помощь трёх солдат. Ну кто же знал, что у одного из них найдётся в закромах литруха самопляса лютого? На дубовой коре настоянного, на французский манер. Утро началось с похмелья и понимания, что бочек — десять. А ремень для бати мастер делал. Пришла очередь и третьему сыну склады от вора караулить. Только вот незадача… Темно вокруг, хоть глаз выколи. Читать неудобно. Промаялся Иван и так, и эдак книгу вертеть, подставляя под неяркий лунный свет. И закручинился. На самом интересном месте дочитать не дали! Там как раз заморский принц свою невесту в опочивальню провожал. И собирался с нею спать ложиться. Эх… Вздохнул Иван и замер. Прямо перед его носом повисло яркое огненное перо. — Ну-ка, посиди так, я быстро дочитаю, — Иван одной рукой схватился за источник света, другой же резво открывая книгу на закладке. — К-кр-ра? — Огромная Жар-птица, оторвавшись от поглощения вкусных зёрен, воззрилась на него с недоумением. Подобный казус случился с ней впервые. — Да не ёрзай ты, ни строки не видно, — проворчал Иван, чуть дёрнув за перо, двигая поближе. Такой наглости царевна птичья уже не вынесла. Клюнув в темечко наглого парнишку, она обругала его на «своём» матерном и, тяжело взмахнув крыльями, гордо улетела в незаметный поначалу пролом на крыше. — Грузно летит… — пробормотал Иван, провожая взглядом огненную птицу. — Немудрено. — Он перевёл взгляд прямо перед собой. — Пять бочек сожрала зерна, проглотина. — На его макушку из дыры, через которую можно было при желании даже звёзды разглядеть, упали первые капли. — Ой… Дождик, кажется, начинается.

***

— Что скажешь мне, сынушка младшенький? Удалось ли тебе вора сыскать? Гляжу я очами своими: зёрен половина лишь осталась. — Царь-батюшка с утра был в настроении гадливом и премерзком. Раны старые болели. Колено ломило. К начинающимся осенним половодьям, не иначе. Зима, не успеешь оглянуться, как наступит, а продовольственный запас тварь неизвестная жрёт и даже не подавится. Дети… Наказание сплошное, а не дети. — Что молчишь, отрок? Али не увидел вора? — Почему же не увидел, батюшка? — засмущался Ваня. — Видел. Вот доказательство. — Он достал из-за пазухи перо, огненными всполохами осветившее всё вокруг. — Но я тебе его не отдам. Самому надобно книжки умные без лучины читать. — Какова вещь, — восхитился царь, разглядывая дивной красоты перо. — А где ж его хозяйка? — Улетела, — пожал плечами Иван. — Улетела, говоришь… — задумчиво пробормотал царь Берендей, уже прикидывая и подсчитывая в уме, сколько бы он сэкономил на лучинах и свечах. И явственно услышал звон полновесных золотых монет в своей казне. — Отыщи мне эту птицу, сын. Вот моё тебе царское повеление! В награду посажу тебя на трон. — Отец! — выкрикнул старший сын, краснея лицом от гнева. — Это несправедливое решение! — Молчать! — прикрикнул Берендей. — Я тут царь! И мне решать, кто трон займёт после меня. Иди, Ванюша, собирайся в путь-дорогу. И без птицы этой огненной не возвращайся!

***

Дали с собой Ивану коня молодецкого, котомку еды и десять серебряных монет. И, с богом, выпроводили вон, помахав платочком на прощание. Пригорюнился Иван, глядя как, скрипя, закрываются за ним кованые ворота отчего дома, да делать нечего. Сел на вороного коня, пришпорил… Да, тут же, в лужу опосля полкилометра и скатился с крутой спины. Вражина какая-то подпругу перерезала, понял он, держа в одной руке седло, а в другой — толстый, оборванный ремень. С позором возвращаться не хотелось. «Новый куплю в селе ближайшем», — Иван прикинул количество наличности. На крепкую подпругу должно хватить, а пропитание можно и на ближайшем поле раздобыть, по мере надобности. Ванюша мясо не едал. И пара кукурузных початков, забытых крестьянами после уборки урожая, вполне могли удовлетворить его потребности. Долго ли, коротко ехали они… Ну, как ехали — одно название. Путь-дорогу свою первую, взрослую, Ванюша не так изначально представлял. Вёл он под уздцы коня, тихо матерясь сквозь зубы. Меся своими щегольскими сапогами дорожную грязь, горестно вздыхал. Приходилось ножками топать, а мог бы и как нормальный человек, верхом, кабы не седло проклятущее, подпорченное. Ночь опустилась внезапно, накрыв их плотной туманной пеленой. Холодало. Первые заморозки уже не за горами были. Привязал своего коня Иван за недоуздок к ближайшему кусту, да под него же и спать лёг, завернувшись в овчинный тулуп. Сон сморил парнишку быстро, стоило только глаза закрыть. А утро встретило его весьма неприятным открытием. Недоуздок, чуть припорошенный изморозью, одиноко свешивался с голого куста, а конь пропал. Ваня даже пару раз глаза потёр, мало ли. Вдруг, почудилось спросонья. Ан, нет. Исчез конь черногривый, словно его отродясь и не было. Совсем загрустил Иван, закручинился. Покатились по щекам его крупные горькие слёзы. Так обидно стало, что аж жуть… И до дома, в обратку, путь не близкий был. И по делу, на которое его батюшка подрядил, ехать теперь не на чем. Заревел Иван в голос, да и, поперхнувшись, замолк. Огромными глазами глядя в чужие, жёлтые, выглядывающие на него с искренним любопытством из-за злосчастного куста. — П-прости-те… — запинаясь и еле выговаривая, «проблеял» Ваня, не зная, что ему сейчас — бежать или молиться. Или одновременно всё. Но упёртому малому необходимо было выяснить судьбу несчастной животины, за которую он, как рачительный хозяин, нёс ответственность. — У-уважаемы-ый серый волк… Эт-то вы моего коня сожрали? — Ну, ты и краля… — с восхищением присвистнул волк, разглядывая большие, словно чистые голубые озёра, глаза, обрамлённые длинными пушистыми ресницами, на которых подрагивали мелкие блестящие капельки слёз. — Чё сказал? — удивлённо моргнув, протянул он, когда дошла до замершего в эстетическом экстазе мозга претензия. — Совсем офонарел, парнишка? Ты мне сейчас что, за коня своего предъявить пытаешься? Проспал, профукал, понимаешь, а виноват, конечно, серый волк? — Не-е-т… Прости-и-и-те… — заревел ещё пуще прежнего в голос парень, понимая, что вопрос был изначально глупый. Волк — существо подлое, правды ему не скажет. Сожрёт и дело с концом. Конём здоровым не поперхнётся. А от Ванюши даже пуговицы от кафтана не оставит. — Вы меня не п-п-равильно поняли-и-и… — Заика, что ли? — задумчиво потерев замёрзший нос, спросил волк, оглядывая паренька. — Жалость-то какая. Красивый, а блаженный… — Да не заикаюсь я, — возмущённо блеснув глазами, крикнул Ваня, — нервничаю просто. — Уже тише проговорил малец и сдулся. Поглядел в чужие заинтересованные глаза и, поддавшись внезапному порыву, начал быстро и сбивчиво рассказывать незнакомому волку про Жар-птицу, про папеньку, братцев своих гадких, которые, как не иначе, ему подпругу перерезали. Про книжки свои любимые рассказал зачем-то. Про детство своё тихое и неприметное, в библиотечном зале проведённое. Про свои мечты стать известным писателем и самому придумывать любовные романы, в которых грешники исправлялись, а святые доходили до греха. И так Ванюша увлёкся, что даже не заметил, что волк уже минут десять сидит рядышком, зачарованно поглаживая его когтистой лапой по худой коленке. — Судьбинушка у тебя, конечно, не ахти… — ухмыльнулся волк, с ехидцей глядя, как Иван, вздрогнув, чуть отодвинулся опасливо. — Так уж и быть, помогу тебе, бедолаге. Заодно и сам взбодрюсь, а то скучно жить стало. Приключения с тобой замутим… Э-эх! На три книжки хватит. Доверишься мне или разойдёмся прямо тут, каждый своей дорогой? Подумал недолго Иван, да и согласился. Варианты, может быть, другие и надёжнее сыскались бы. Да времени лишнего не было. До первых сильных холодов планировал Иван вернуться в отчий дом с победой. Решив особо не миндальничать с «навязавшимся» попутчиком и сразу расставить все приоритеты, Ваня грозно свёл тонкие брови и строго произнёс: — Меня не жрать! Я несъедобный. Расхохотался волк, вскакивая. Встряхнувшись, он подмигнул парнишке жёлтым глазом. — Садись, Ванюша, да держись покрепче! Я побыстрее твоего непарнокопытного буду. Шапку береги.

***

Поля сменялись мелкими поселениями, попадавшимися на их пути всё реже. И спустя часа три езды Иван заметил вдалеке верхушки огромных гор, присыпанных снегом. Вокруг ни единой живой души. Лишь лёгкие снежинки, кружа, тихонько опускались на его одежду. — Эх! Повезло тебе, Ванюша, встретить меня сегодня, — перекрикивая ветер, разглагольствовал волк, уже оставивший за своей спиной многие километры. У него даже дыхание не сбилось от большой скорости. — Знаю я, где птица твоя живёт. Ещё часа полтора — и на месте будем. — Если я эти полтора часа ещё выдержу, — проскрипел зубами Ваня, крепко держась за шерсть окоченевшими и ничего не чувствующими руками. На коне и на волке скакать — та ещё разница оказалась. Шерсть сильно намокла и скользила, так и норовя просочиться сквозь замёрзшие пальцы. Седла предусмотрено не было, и Ване приходилось, распластавшись на волчьей спине, крепко обхватывать его ногами с двух сторон, аки родного. И если с руками да и с ногами всё понятно было — они уже одеревенели и готовы были отвалиться, то сила трения, возникшая при такой езде, смущала парня так, что уши пламенели. Он узнал о наличии в своём организме некой части тела, которой это трение не то чтобы понравилось, но впечатлило однозначно. А заодно и Ваню. Он вертелся на широкой спине, стараясь максимально комфортно устроить внезапно увеличившийся в размерах ком в штанах. И молча страдал. — Да что ты там елозишь? — не выдержал волк. — Всю спину оттоптал, паршивец. Держись давай, не расслабляйся, осталось-то совсем ничего. Вон, крепость уж видна. — Значит так… — наставлял Ивана волк, — Крепость каменная, старая. Выступов на ней много. Залезешь аккуратненько на самый верх, а оттуда на третьем этаже в горницу. Окошко там всегда открыто, чтобы птичка вылетать могла по своим делам. В этот час спит она, как и стража местная. Хватаешь клушу, обёртываешь кафтаном своим, чтобы не светила сильно, и в обратный путь тем же макаром. А я тебя тут подожду. И да… Клетку не тронь! Усёк, малец? Ну, с богом. — Наскоро перекрестил Ивана волк и подтолкнул его к крутой крепостной стене. — Давай-давай, не тушуйся, парень, лезь. — Советчик хренов выискался, — вздрагивая, цедил сквозь зубы Иван, когда его нога в очередной раз соскальзывала с покатого камня. — Я что тебе, на обезьяну заморскую похож? Тут и убиться можно запросто… — он чуть скосил глаза и тотчас их закрыл от страха. Высота приличная… Да, делать нечего. Собрался с силами Ванюша, поднатужился и сам не понял, как оказался на самом верху крепостной стены. — Эх, ляпота-то какая… — протянул он, оглядывая окрестности. Вдали тянулась каменная гряда, величавой тёмной махиной возвышающаяся над предгорьем. — А слезать-то я обратно как стану? — закручинился было Иван, но благоразумно решил, что с этим можно и опосля разобраться. Окошко на третьем этаже и впрямь открыто было. Забрался в него парень, да и присвистнул неприлично. Комната вся золотом украшена. Своды и лепнина в позолоте. Мебель золотыми вставками инкрустирована. Но главным экспонатом интерьера оказалась клетка золотая, сказочной красоты и тонкого искусства выкованная. В которой на своей золотой жёрдочке мирно дремала огненная Жар-птица. С самой птицей Ваня быстро справился. За клюв одной рукой прихватил, другой дёрнул на себя и в кафтан свой красный замотал всю целиком. А вот клетка покоя ему не давала. Уж больно хороша. Красива, аж глазам больно. — Негоже такой царице в простой клети сидеть, — оправдывался Ваня, уже протягивая загребущие ручки к червонной решётке. И не успел он краем мизинчика до той дотронуться, как раздался громогласный звон. Всю стражу перебудил. Схватили Ваню, скрутили. И на суд к местному царю повели, отвешивая пинки для скорости и для порядка. — Кто таков? — грозно нахмурился царь Авдотий, спозаранку вытащенный из тёплой постели. Зевая, он прикрывал царской дланью по-стариковски щербатый рот. — Иван я, — подняв очи на державного, уверенно сказал Ванюша. — Царя Берендея сын младший. Любимый. — Зачем-то добавил, видя, как сузились тонкие губы напротив, а в глазах заискрила неприязнь. — Что же так плохо сыновей своих Берендей воспитал? — процедил Авдотий. — Воровством промышляет младшенький, любимый. — скривился он. — Думаешь, прикроет батя делишки твои неприглядные? Заступится? — Негоже отцу за мои поступки каяться! — возмутился Иван. — А по поводу воровства, государь, так мы, поди, квиты будем. Птица ваша столько зерна казённого сожрала в царстве нашем, что вы вовек не рассчитаетесь. Зашёлся в смехе царь Авдотий, хлопая себя ладонями по мясистым ляжкам. — Ох, рассмешил ты меня, парень. Ох, позабавил. За это милость тебе окажу — не буду сейчас казнить. Помилую и даже птицу свою подарю. Но за услугу! В царстве соседнем, у царя Кусмана, конь есть златогривый. Копыта у него из чистого золота, а волос словно шёлк заморский. Приведи мне его и отпущу тебя на все четыре стороны. И даже птицу вместе с клеткой отцу твоему, царю Берендею, в подарок снаряжу. А не приведёшь — головы лишу, чтобы неповадно было всяким там меня, царя вседержавного, обкрадывать! — Ну ты и дура-ак… Ванюша… — первое, что он услышал, когда за ним захлопнулись ворота крепостные. — Али глухой? Я кому говорил клетку не трогать? У тебя так сильно руки чесались, что, наплевав на мои слова, позарился на золотишко и головы чуть не лишился? Да, Ваня, всё-таки блаженный ты. Лицом красив, конечно, да мозгами туговат. И что мне с тобой прикажешь делать тепереча? — Помогать, — буркнул Ваня, раздосадованно пнув ближайший камень. — И не орать. Что, после провала первого, кончилась вся наша дружба, и ты бросить меня решил? — Он злобно глянул в жёлтые глаза, с прищуром смотрящие прямо на него. — Хотелось бы, да не могу, — протянул волк. — Есть на тебя другие планы у меня. — Уже тише пробормотал он себе под нос. И гаркнул: — Садись, малец. Чего такой угрюмый? Справимся и с этой заковыкой. Не сильно хоть побили? — Терпимо… — прокряхтел Иван, примащиваясь на широкой спине. — Ну, что, погнали? — Ишь ты… — усмехнулся волк, с каким-то глубоким удовлетворением чувствуя на себе чужую тяжесть. — Уже командуешь, негодник? А если укушу? К царю Кусману засветло добрались, что было им только на руку. Оглядеться бы не мешало. Разведать, где коня волшебного держат. Да под каким присмотром. Расположились в небольшом леске, чуть вдали от единственной просёлочной дороги, по которой денно и нощно караваны с иноземными товарами шли в богатое Кусманское царство. — Отдохнём давай. Подремлем, силы восстановим. Я на разведку сбегаю. А затемно уже пойдёшь коня красть. Тёмные делишки творятся ночью, под покровом тьмы, — уверенно проговорил волк, стряхивая Ваню со своей уставшей спины. — Что-то ты мне с каждым километром всё тяжелее и тяжелее кажешься, — прищурившись, он резво подскочил, обнюхав его просторные карманы. — Ах ты ж, воришка мелкий! Доставай давай, показывай, что в горнице у государя Авдотея натырил? Я и гляжу, что в весе ты сильно прибавил. Ванюша, как тебе не стыдно? — Стыдно, у кого видно, — проворчал Иван, тихонько поправляя возбуждённую часть тела, которая палевно топорщилась, натягивая ткань широких брюк. А после того как чуть ли не в неё прямо тыкнулся большой и влажный нос, стала совсем неуправляемой. — И как ты только смог унюхать? — Совесть твоя кислым отдаёт, Ванюша, — посмеялся волк, с огромным интересом наблюдая за торчащим бугорком в чужих штанах, который, как ни старался сейчас Ваня, опадать не собирался. — Золотишком, поди, разжился в покоях царских? — Случайно подмахнул, — покраснев, парнишка перестал теребить штаны и начал доставать из карманов добро, нечестным путём нажитое. — Пара ложек золотых да подстаканник. Вот и вся добыча. Это я прихватил на случай, кабы в темницу упекли бы, гады. Не привык я с железа баландой тюремной потчеваться, уж простите. —Да, ладно… — заржал волк. — А с золота, значит, баланда вкуснее станет? Эх, Ваня, не тем ты местом думаешь, однако. — Волк снова бросил хитрый взгляд тому на пах, чем смутил парня окончательно. — Ладно. Приляг, поспи маленько. Я туда-обратно, быстро обернусь, сон ещё увидеть не успеешь. — Если вообще усну с такими нервами, — пробормотал парнишка, заворачиваясь в свой тулуп. Но, едва голова его земли коснулась, тут же отрубился. — Спи, спи, малыш, — ещё разок, на всякий случай, на него подув, прошептал волк. — Вернусь и обогрею тебя, замерзнуть не успеешь. Я быстро. — Ну, и что тут у нас нового, окромя златогривого рысака? — С царём Кусманом волк был знаком не понаслышке. И ничего хорошего ни от него, ни от этой вылазки не ждал. Лёгкой иноходью пробрался во внутренний двор. Перегруженные мышцы тянули и немного побаливали, поэтому он, выбрав наиболее удобный для себя аллюр, старался «разгрузить» лапы после длительного бега. — «Никогда псом ездовым не был» — думал он, принюхиваясь. — «Но для такой крали можно и потерпеть». Пахло навозом и лошадьми. — «Вряд ли драгоценного коня держат вместе с остальными», — здравомысляще прикинул волк и осторожно прилёг неподалёку от конюшни, наблюдая. Да, чуть не уснул. Громкие голоса заставили его встрепенуться и замереть. — Милости прошу, воевода, — расшаркивался конюх, судя по одежде и кнуту, торчащему у него из-под кушака. — Кони у нас все хорошие, боевым задачам обученные. Выберете себе самого достойного. — Он под рукав кафтана, мехом соболиным отделанного, придерживал грузного мужчину, старательно обводя его мимо вонючих луж. — Поговаривают, — усмехнулся в густые усы мужчина, — что самого лучшего коня держат возле царских палат в специально построенном для него строении и никого туда не подпускают. Правда это или лукавят уста завистливые? — Ох, да ну что вы сплетни холопские слушаете… — Рассмеялся конюх. — Конь как конь, ничего особенного. Просто любит его царь-батюшка пуще всех остальных. В жизни с ним не расстанется. Он для него как дитятко родное, своих-то нет. — А правда ли, — заинтересованно протянул воевода, оглядываясь и всовывая украдкой мелкую монету в быстро сжавшийся чужой кулак, — что на коне том стоит какая-то современная система безопасности? Или… тоже врут? — Не врут, — лукаво подмигнув, ухмыльнулся конюх. — Правду бают. Есть у того коня вещь волшебная, заговорённая. Без неё он с места даже не сдвинется. А ежели рука чужая до той уздечки возжелает дотронуться, всю стражу тотчас на уши поставит. Так что… Выбирайте, воевода любезный, коня себе под стать, а вот о царском даже и думать забудьте! «Это что же получается…» — размышлял волк, возвращаясь обратною дорогой. — «Царь Авдотий нам заведомо невыполнимую задачу поставил? Ах он, подлец. Как быть теперь? Ванюшу жалко… Молодой ещё, красивый, чтобы головы своей за непонюх табаку лишиться. Эх ты… Бедовый. Но привязался я к тебе, сил нет». Он с нежностью посмотрел на парнишку, свернувшегося калачиком под еловыми ветвями, густым пологом свешивающимися до самой земли. Помялся волк, да рядышком прилёг, обняв его покрепче и прикрывая тёплым шерстяным хвостом. А Ване сон в это время снился… Как встретил он красу ненаглядную, девицу лицом белу, щеками румяну, грудями полную… И повела она его на сеновал. Обняла крепко, аж молодецкие косточки захрустели. Ручками своими шальными под кафтан его пролезла и стала гладить, рубашку приподнимая. По коже белой пальцами водить нежно, ласково. Холодно Ванюше, а приятно. Пальцы у девицы крепки, на удивление. И верёвку на исподнем ловко развязала. А когда естество, то она его пальцами своими обхватила, то тут, думал он, конец его пришёл, как хорошо. Так она его наглаживала любо, что спустя минуту Ване жарко стало. И решил он горизонтальное положение принять, как в книжках пишут. Упали они с той девицей в стог. А сено колется, за воротник засыпается, настроение сбивает. Повернулся он её поцеловать… — Ну, всё! Парень, хватит, ты сейчас своими стонами и мёртвого разбудишь! — Раздался у него над ухом злобный рык. Открыл глаза Ванюша да и замер… Понял вдруг, что лежит в лесу, под ёлкой, иглы которой осыпались ему за воротник. И лобызает волчью морду, держа одну из рук в своих штанах. Второй же, крепко прихватив волка за шерстяной загривок, тащит на себя… Такого позора он ещё ни разу в жизни не испытывал. Молча собирались. Ни слова не сказал в своё оправдание Иван. А волк хотел съязвить, но промолчал. Лишь изредка кидал на него ехидные взгляды и тихонько спрыскивал в сторонку, давясь от смеха. — Так… Второй раз повторять не стану. На воротах деревянный брус. Его приподнимаешь и отходишь в сторону. Дальше моё дело. Ничего не трогать! И сразу сваливать. Порядок действий тебе, надеюсь, понятен, Ваня? Ваня покивал. Что тут непонятного? Делов-то… Самый тёмный час выбрали они для того, чтобы проникнуть в стойло к златогривому коню. За час перед рассветом, когда любой, даже самый мотивированный страж, решит немного закемарить. Всё изначально шло слишком легко. Ворота как по маслу отворились. Конь в стойле был один. Уздечка, отсверкивая изумрудами, висела рядом. — Искренне надеюсь, что я прав и у каждой живой скотины есть инстинкт самосохранения, — пробормотал волк, вгрызаясь с хрустом в конскую лодыжку. О, да! И он сработал. Конь златогривый, мелко вздрогнув, метнулся в сторону ворот, задев уздечку, которую Ванюша автоматически поймал рукой. В некоей оторопи разглядывая искусную инкрустацию кожаной вещицы. — Ты идиот! — простонал волк, выбегая за ворота, к которым уже неслась толпа разбуженной стражи. — Кто таков? — вопрос вызвал когнитивный диссонанс и стойкое ощущение дежавю. — Иван я, младший сын царя Берендея. — Заученно ответствовал Ванюша, смотря во все глаза вокруг. А посмотреть было на что… Одних картин бессовестных, на которых девицы обнажённые плотским утехам предавались, штук тридцать было в зале по стенам развешано. Одна другой развратнее. — Что ж, царь Берендей, сыновей своих… — Да хватит! — выкрикнул Иван. — Нормально нас папенька воспитывал. И кабы не обстоятельства, не было бы нам другого повода делами тёмными заниматься. Говорите, государь, что изволите за голову мою грешную поиметь… — Кх. Кх… Кхха… — закашлялся царь Кусман, не ожидавший подобных откровений. — Прямо вот так, сразу? — А что, кота тянуть за причиндалы? — набычился Иван. — Говорите уже, что хотеть изволите? — Есть у царя Долмата, — начал Кусман, — дочь красы неописуемой… Стан у неё величественный — берёза поклонится и листами вздрогнет. А глаза… Как озёра глубокие. Утонешь и забудешь, как звали тебя. Груди, как подушки мягкие, пуховые. — Расслабившись, пустил слюну царь-государь и тут же, утеревшись, грозно произнёс: — Вот моё тебе повеление! Приведи мне деву дивную, красотой воспетую… За неё коня отдам. И уздечку. Раз она тебе так приглянулась, — усмехнулся царь Кусман. — А что, изумрудов и рубинов крупных на ней сорок штук. Мастерами сделанные. Эксклюзив! Но, знай, отрок… не приведёшь девицу — голову с плеч снесу и не помилую. — Э-эх… Ваня, Ванюша. Ой, ты ж дурак. Сам-то, надеюсь, это понимаешь? — грустно сетовал волк, уже реально выкупая, в какую ацкую херню закрутили его эти наивные «голубые» глазки. — Я тебе что говорил? Не трогать ничего… А ты? — Ругаться будешь или помогать? — надулся парень. — Ругаться буду… Помогать тоже. Выпороть бы тебя, засранца, да… — Ты что… — выпучил глазёнки Ванюша, пятясь опасливо. Мало ли, что от этого волка ожидать можно. — До моего зада даже папенька ещё ни разу ремнём не дотронулся. — А я тебе и не папенька, — усмехнулся волк. — А стоит. Выпорю так, что обе половинки огнём гореть будут. Боюсь только, что во вкус когда войдёшь, ещё больше косячить станешь. Хотя, если подумать хорошенько, куда уж больше. Ладно. Садись, давай. Поедем в царство Довлатовское. На месте разбираться будем.

***

— Слушай сюда, пожалуйста, Ваня. Да, внимай, ушами-то не хлопай. В город ты сейчас один пойдёшь, без меня. Надобно так, — глядя на округлившиеся Ванины глаза, хмыкнул волк. — Только умоляю тебя, рот не разевай да в оба глаза смотри. В неприятности не ввязывайся! Возле площади двор есть постоялый, с таверной приличной. Ты её по вывеске приметишь сразу. Там поужинаешь да и заночуешь. Хозяину скажешь: волчик просил обогреть и накормить. Он поймёт и лишних вопросов задавать не станет. А я к тебе попозже прибегу, как ночь наступит. Нечего горожан хищниками пугать. Они тут каждого шороха боятся и запросто на вилы поднять могут. Большим и шумным показалось Ивану царство Довлата. Прибыли они аккурат на ярмарочный день. Вся площадь оказалась забита яркими, разноцветными палатками торговцев. Возле самых дорогих шатров стояли гордые и важные зазывалы, громко и наперебой расхваливая свои товары. Не гнушаясь при этом и конкурентов потихоньку хаять. Маленькие детишки полноводной рекой сновали туда-сюда, от ларька с леденцами в виде петушков на палочке до кукольного балагана, устраивающего одно представление за другим. Много чего интересного было. Но лично Ивана заинтересовал красочный цыганский шатер, скромно притулившийся чуть сбоку, на самом краю огромной площади. — Есть тут кто живой? — заглянул в него парнишка, приоткрывая край полога. — И живой есть, и неживой, коли надобно. — Раздался из глубины старческий голос. — Заходи, сын царский, да шапку свою сними в знак уважения к моим сединам. — Маленькая сухонькая старушенция прошуршала многочисленными юбками, выходя ему навстречу. — Откуда же вы, бабушка, ведаете, что я царевич? — оторопело замер Ваня, держась одной рукой за «мурмолку» и медленно стягивая её с волос. — А что ж, не ведать… — ухмыльнувшись, засияла «золотом» зубов цыганка. — Садись, сынок, я тебе сейчас и на картах погадаю. Будущего твоего завесу приподниму. Али не хочешь знать, что ждёт тебя? — Хочу, конечно! — воскликнул Иван, присаживаясь на колченогий стульчик. Тётка доверия особого не должна была у него вызывать, но что-то глубоко в душе робко верило, что она настоящая ведунья и правду всю расскажет. Старуха же, присев напротив, достала из-под широкой юбки старую, потёртую колоду. Подышала на неё, погладила и ловко веером кинула на стол три карты. — Ну-ка, поглядим… — пожевала губы. — Дорога у тебя, парень, дальняя, долгая. Опасности на том пути подстерегают. — Её пальцы ухватились за корешок нижней, случайно выпавшей карты. — Да ты ж, смотри… Случай какой-то судьбоносный тебе помог. Друг верный на твоём пути повстречался. Или не совсем друг. — Старушка потёрла подбородок, задумчиво разглядывая карты. — Наверное, всё-таки хороший он. Судьба у вас связана. Прочно так… Если бы вы оба не были парнями, я даже подумать могла, что он — твоя вторая половина. — Рассмеялась она заливисто. — Ой, ты не пугайся так. Шуткует бабушка. Но помни, мальчик, — сверкнула глазами, — В каждой шутке доля правды всё равно имеется. — Бабуля… Волк он! — тихо прошептал Ванюша. — Ну, пусть будет, раз ему удобно так, — отмахнулась цыганка. А Ваня призадумался… Что она сейчас имеет в виду? — Чем же ты судьбинушку так, царевич, прогневил? Испытания за испытаниями, — заохала старуха, разглядывая соседние карты, засуетилась, выкладывая на них сверху новые, из колоды доставаемые. — Бабушка, — тихо попросил Иван, — скажите, хорошо ли всё закончится? Пройду ли я эти испытания? И встречу ли суженую свою? — Про суженую лучше не спрашивай. Этого я тебе, парень, молвить не стану, — строго проговорила цыганка. — Не дают карты ответ однозначный на этот вопрос. Странную вещь сказывают. — А говорят-то что? — Что хорошо всё будет у тебя! — Старуха ловко собрала колоду, спрятав её в складках юбок, и лишь руками развела. — Но почему-то через жопу! — Ну, хоть так… — только и смог вымолвить Иван задумчиво, выходя из гадального шатра. — Главное ведь, что хорошо! Трактир Иван увидел сразу. Мимо него, действительно, сложно было бы пройти. На огромной вывеске красовалась знакомая ему волчья морда, держащая в одной когтистой лапе хорошо прожаренную курицу, а во второй — литровую кружку хмельного пенного. Называлось сие заведение соответственно: «Логово». Дубовую дверь украшал ещё один художественный шедевр, на котором был нарисован целиком запечённый поросёнок. Сопровождающая надпись гласила: «Перед ним не устоит даже волчий аппетит!». — Ну-ну… — усмехнулся Ваня. — Не хило тут волчара развернулся. Неужто долю с трактирщика имеет? Едальня встретила его умопомрачительными ароматами, от которых свело живот и слюна выделилась. Только сейчас Ванюша понял, что толком и не ел все эти дни. — Чего изволите, господин хороший? — обратился к нему толстячок, стоящий за широким прилавком. На его плече висело полотенце, которым он до блеска натирал стаканы и пивные кружки. — Мне бы откушать, — сглотнул Иван. — Свиной окорок? Икра белужья? Или цельного поросёнка запечь? — деловито поинтересовался трактирщик. — Я мясо не ем… — чуть виновато протянул Иван. — У вас есть что-нибудь вегетарианское? — Чегошное? — выпучил глаза толстяк. — Это что ли то самое, которое коровы с козами едят? Сена не держим, уж простите. То-то я гляжу, худой ты, доходяга. Скотину объедаешь… — Волчик передать привет просил. Обогреть и накормить велел… — вспомнил «пароль» Иван, грозно глядя на веселящегося трактирщика. — А что так сразу не сказал? — ухмыльнулся тот в ответ. — С этого, парень, и надо было разговор начинать. Авдотья… — оранул он куда-то вбок. — Принеси мальцу картошечки молодой, лучком да петрушечкой присыпанной, да огурчиков малосольных из погреба прихвати. И опят, опят не забудь, клуша тугодумная! Ох, хорошо… Ванюша уже третью смену блюд доедал. Попробовал он рис чёрный, иноземный. И драники с сыром козьим. Сверху, в желудок упали капустные оладьи и хрустящие, крепкие грузди. — Может, пивка организовать? — змием-искусителем на ухо ему прошептал трактирщик. — Есть медовуха, сидр и самопляс. — А градусов там много? — наивно спросил Иван, хлопая осоловевшими глазами. — Да ну ты что, — хмыкнул мужичок. — У нас вся гвардия царская питейничает. А опосля в развод идёт. Трезвые как стёклышко, соколики наши. — А, наливайте…

***

— Я ж тебя сейчас, Пафнутий, живьём сожру… И косточки твои обглодаю. — Красивый молодой парень стоял возле прилавка, злобно посматривая на творящееся на его глазах безобразие. — Не ругайся, Волчик… Я же как лучше хотел, — оправдывался трактирщик, уже спустивший семь потов со страху. — Он-то и выпил всего ничего — пару кружек медовухи. Кабы знал я, что она его накроет так, ни граммулечки не налил бы! Мамой клянусь! Ну, не рычи ты на меня. Ничего же страшного не произошло, сам видишь. — Ага, вижу… — процедил парнишка. А посмотреть и впрямь было на что… Укушавшийся в хлам Ванюша, ранее ничего крепче родниковой воды не употреблявший, пошёл вразнос. Он, присоседившись к сидящим в зале стражникам, громко смеялся над их пошлыми, как ночь в борделе, шутками. Песни в голос пел и намеревался выйти с ними погулять. — Куда собрался, милый? — перехватил его под белы ручки парень. — Ты кто такой? — прищурился пьяненько Иван. — Знать тебя не знаю. Отпусти. — Конечно. Отпущу. Давай-ка, ты пойдёшь на боковую, а не с вот этими… — Волчик бросил злобный взгляд в сторону притихшей стражи. — Дуболомами в развод. — А почему нельзя? — захлопал глазками Иван, старательно пытаясь сфокусироваться. — Потому что они тебя плохому научат, дурень! — не выдержав, парень закинул пьяное тело на своё крепкое плечо и потащил по лестнице наверх. — Эй, ты… — громко возмутился Ваня. — Поставь, где взял! — А я тебя ещё не брал, — сквозь зубы прорычал Волчик, чуть встряхивая вырывающегося из крепкого захвата пацана. — Но, чувствую, ты нарываешься.