Краля...

На протяжении всего подъёма по лестнице, который показался волку не иначе как восхождением на самый верхний склон горы с тяжёлым грузом, парнишка старательно цеплялся за всё, до чего мог дотянуться, тормозя скорость продвижения и снова норовя упасть. И голосил при этом как пожарная сирена. — Ты кто вообще?! Какое право имеешь свои грабли распускать? Пусти. Кому сказал? — Ох, и… Достал меня ты, Ваня. — Парень ногой открыл дверь в комнату, скинул пьяного мальца с плеча ровно на постельное бельё и сверху приземлился, прижимая аккурат к кровати. — Ты можешь не поверить, но я очень зол! — Слезь, гад! Сейчас мой друг придёт и сожрёт тебя! — выкрикнул Ванюша, старательно пытаясь укусить его за подбородок. — Друг, говоришь? — красиво изогнулась бровь. Волчик понял, что Ванюша не признал его. — Как интересно. И что у нас за друг такой? — Волк! Зверюга. Настоящий, злобный. Он тебя, говнюка такого, на кусочки за меня порвёт. Не удержавшись, Волчик прыснул со смеху и подначил: «Серьёзно? Зверь дружит с завтраком? И зачем ему всё это? Он что, тебя с собой таскает так, на случай перекуса? Вдруг проголодается в дороге?» — Много ты понимаешь… — процедил Иван, старательно прищуриваясь. Фокус расплывался. Картинка не хотела оставаться на положенном ей месте, крутясь, словно юла. — Он. Та-а-кой… — а глазки уж закрылись сами по себе. Тело перестало дёргаться, расслабленно растекаясь по кровати. — Крутой… И сильный… — выдохнул Ванюша прямо в губы волка и отрубился. — Какой ты милый… Но всё же дурачок. — Волчик ласково пригладил сбившиеся волосы, убирая их с красивого лица. — Так сладко спит… Тихонько дышит. — И тут же вздрогнул от громогласного храпа. — Что ж, — задумчиво пробормотал он, — Пожалуй, я погорячился с выводами. Но всё равно ты очень милый, Ваня. И… люб ты стал мне… Сердце аж сжимается, как люб. — Он, чуточку поколебавшись, всё же наклонился и нежно поцеловал парнишку в пухлые, по-детски обиженно поджатые губы. Не ожидал, что спустя секунду его обхватят крепкие ладони. Как и того, что чужие губы в ответ жадно вопьются в его собственные, чувственно прикусывая. Ваня целовался как голодный, который ест, а насытиться никак не в силах. Его тонкие пальцы зацепились за одежду, притягивая ближе. — Волк? Ты вернулся? — Ванюша распахнул глаза, стараясь что-нибудь увидеть сквозь туман. — Я узнал тебя по запаху. Ты пахнешь лесом, шерстью грубой и свободой. Поцелуй меня ещё. Мне очень надо… Я хочу почувствовать тебя сейчас так близко, как никогда и никого. — Он нетерпеливо дёрнул за рубаху, обрывая пуговицы, звонко покатившиеся по дощатому полу. Распахнул её… Его рука, чуть вздрогнув, опустилась на вздымающуюся в резких вдохах грудь. — Горячий… — Губы снова нашли его, затягивая в какой-то водоворот зыбучий, из которого не может быть иного выхода… И он нырнул в него, как в омут, с головой, не думая и не колеблясь более. Терзал своею страстью… Обласкивая каждый миллиметр нежной кожи. Целуя влажно, томно, наслаждение даря руками, знающими, как его доставить. Горячо дыша на разгорячённое чужое тело, Волчик с нарастающим, как стихийная лавина, возбуждением наблюдал, как покрывается бархатная кожа мурашками, трепещет и дрожит. Спустясь пониже, ласково прошёлся, влажно облизывая языком, от самой стопы изящной и лодыжки стройной, до паха. Замер… С нежностью лизнул на пробу изящный, небольшой, стоящий член. И, аж зажмурился, как это было сладко. Вобрал его всего в горячий рот, и наслаждался видя, как красиво выгибалось тело в ответ на ласку. Он целовал его так исступлённо, словно не было для него чего-то в этой жизни драгоценнее, как ласкать, вылизывать горячим языком того, кто в мыслях, в самом сердце поселился. Навечно. — Ещё… — горячечно шептал парнишка, ногами обхватывая его бедра. Тут и святой не устоит. А Волчик, всё же, грешник был, приличный. Он нежно целовал мальчишку, и заодно, смочив слюною вязкой пальцы, пытался максимально растянуть его вибрирующий от желания, дрожащий вход. — Потерпи чутка… — сбиваясь с голоса, прошептал ему на ухо, приподнимая бёдра и входя. — Ааа… — крикнул, простонал протяжно Ваня. И, это было не от боли. Ему, вдруг, показалось, что весь мир сошёлся, в одной единственной, сегодня, точке. Той самой, что так сладко отдавалась, где-то глубоко внутри. Пока сам Ваня, и душой и телом, отдавался волку в человеческом обличии.

***

— Пафнутий… — заозирался Волчик. — Где тебя черти носят? — Да тут я, барин, — раздалось из-под прилавка. — Вылезай. — Хмыкнул парень. — Бить будешь? — опасливо приподнял трактирщик голову. — А толку? — снова ухмыльнулся волк. — Мальчишка встанет, дай ему рассолу крепкого и мазь свою специальную, лечебную отдать не забудь, быстрозаживляющую. Было у меня чутка, да всю потратил. Не осталось. Присмотри за малышом. А у меня дела. Вернусь лишь к вечеру. Следи за этой бестолочью, как за собственным ребёнком! Поверь, он слишком дорог мне. И ежели чего… Ох, не сносить тебе головы, Пафнутий! Сожру. Как есть, сожру и имени не вспомню.

***

Волк тихой сапой прокрался на царскую «половину» огромного дворца, запрыгнув в горницу через распахнутое настежь окно. И, распластавшись на широком ложе, с удовольствием потянулся до хруста во всех суставах… Давненько же он на своей кровати не лежал. — Эх! Хорошо… Но что же теперь мне делать? — Волчик осторожно потрогал маленький камушек, висящий на шнурке. Не обманула ведьма: тот нагрелся, значит, колдовство сработало. — Барышня? — чуткий слух прислуги уловил постороннее присутствие. — Барышня! Батюшка ваш с ног сбился, вашу милость разыскивая, поначалу по всему дворцу. А дальше — по окрестностям. Где вас носило? — Ох, не кричи так, Глаша. Всех слуг на уши поднимешь. Папенька у себя? — понимая, что незаметно улизнуть, как планировалось, не получится, он встал с кровати и, отодвинув в сторону нахмуренную горничную, расправил плечи, присаживаясь напротив зеркального гарнитура. В отражении на него смотрела истинная красотка. Тонкая, как иноземный фарфор, белая кожа. Щёки румяны, как турецкие наливные персики. Брови чёрные, крыльями распахнутые. Волосы длинные, тёмные, в косы уложенные. Рот… Сам бы съел. Губы полные, красные, ровные. Зубки, словно жемчуг… Груди… — Папенька, спрашиваю, у себя? — обернулся он на горничную. — Разговор к нему есть. Важный, деликатного характера. Он в настроении? — С утра не был, — проворчала Глаша, собирая с пола разбросанные вещи. — Ваша милость как убегла, так царь и осерчал. Велел вас запереть, ежели вернётесь. Разозлили сильно вы его на этот раз. Ох, зря. — Не причитай… — черноволосая красавица задумчиво поджала губы. — Что-нибудь придумаю, впервые, что ли?

***

Утро встретило его нахальным солнечным лучом, пробившимся сквозь лёгкую тюлевую занавеску. Светило прямо в глаз, вызывая головную боль и рвотные позывы. Пришлось вставать. — Ох… Плохо мне… — прошептал Иван, соскребая себя с кровати. — Воды… Приподнявшись на ноги, он задумчиво остановился. Болело всё, но больше всего — голова. И задница. — А что, собственно, вчера было? — задался правильным вопросом Ваня. — Так. Я пришёл в трактир и что-то ел. Что-то пил. Хм… дальше темнота. Не помню ничего. А почему тогда болит всё так, словно по мне стадо коров прошлось и копытами своими потопталось?! Он тихонечко, чтобы лишний раз не потревожить организм, спустился вниз, в трактир. Зал был пуст в столь ранний час. Лишь только тётка в белом фартуке мела полы. — Проснулся, болезный? — обернулась она на звук. — Погоди, малец, вот там присядь, я сейчас полы домо́ю и принесу тебе рассольчика живительного. Враз сознание вернётся. Наш рассол получше всяческих аптекарских нововведений, похмелье лечит. — Цыганка! — вдруг вспомнил, отчаянно перебиравший память, Ваня. — Она же говорила, что всё будет хорошо. И что-то там про зад, который у меня, как раз-таки, болит. Возможно, что не за горами это самое «всё хорошо» и долгожданное счастье? Надо бы срочно переспросить, подорвался парень, стремительно выбегая вон. — А вот рассольчик для тебя… — Авдотья, прижимая к необъятной своей груди трёхлитровую банку, растерянно огляделась. — Эй, парень? А ты где? Убёг, пострел… Охоньки! Пафнутий из меня же котлету сделает, что не доглядела. До площади Иван добрался быстро и разочарованно вздохнул, поняв, что ярмарочный день закончился ещё вчера. Ни одного шатра… Лишь только мусор, убираемый ворчащими дворниками. Цыганки след простыл. — А ты слыхала последние новости? Сказывают, что послы иноземные приедут скоро. Снова девицу нашу королевскую сватать собираются. Ой, скольких женихов она уже отшила — не счесть! И что ей, дуре, надобно ещё? Замуж бы вышла да сидела себе тихо, детей спокойно воспитывала, как и положено приличной деве. Ан нет! Надобно ей мечом махать да женихов в ров опрокидывать. И как только царь-батюшка подобное терпит? Приструнил бы уже давно, бабу глупую. И в кого она такая? Не иначе, в мать пошла… — Языком-то лишнего не мели, подруга… Уши вокруг. Доложат — не сносить нам головы. Ваня обернулся, ища глазами источник звука. Неподалёку стояли две девицы, явно дворянского происхождения, судя по дорогим одеждам и лакеям, дожидавшимся их возле повозок. — Да, куда там… — отмахнулась рослая, черноглазая. — Площадь в ранний час пуста, как нищенская мошна. Знакомых не видать. Никто нас не услышит. А слуги промолчат. Я вот к чему разговор-то завела: надо бы с тобой на этот приём во дворец пробраться. Авось повезёт, и нам все женихи достанутся. Устала я, Матрёна, в девках ходить. Пора уже и гнёздышко своё вить, из дому отчего улетев. — Гордыни у тебя, Чеслава, — ухмыльнулась девица, с чуть более простыми чертами лица. — Сама, поди, в царицы метишь? — Если бы наш царь Довлат не был седым и старым, — рассмеялась звонко бойкая «черноглазка», — Окрутила бы его давно. Да незадача в том, что он после смерти матушки-царицы ни с кем постель больше не делил. Вот у людей раньше любовь-то была… Не то что ныне. Голубиная верность! — Лебединая… Ой, не могу с тебя, Чеслава, — расхохоталась её подруга. — Лебединой верностью называют любовь такую. И когда же те послы приедут? — Завтра. Опосля полудня. Вот я и вытащила тебя по лавкам пробежаться. Надо новые нам платья прикупить. Негоже в старых во дворец являться. — А с вами можно? — робко, подойдя, спросил Иван. — Стража! Стража! — заголосили перепуганные девки. — Хватайте его, он на честь нашу позарился! — Ошалели, что ли? — выпучил глаза Ванюша, когда его под белы руки подхватили стражники. — Я только спросить хотел… — А за «спросить» у нас сильнее бьют, — прошептал ему на ухо страж, подпихивая в спину. — Не волнуйтесь, барышни. Накажем по всей строгости! — Слушай, парень, от тебя сплошные проблемы и неприятности, — проговорил один из стражников ворчливо, незаметно утягивая с площади Ивана. — Мало того, что мы из-за тебя вчера чуть не огребли, так ты решил сегодня нам устроить продолжение? Завязывай ты со своим этим неуёмным любопытством. Бедой обернётся. — А мы знакомы? Вы куда меня ведёте? — покрутил головой Иван. — В тюрьму? — Смеёшься? В таверну сопровождаем. Ежели Волчик пронюхает, что мы тебя в тюрягу упекли, то где мы столоваться потом будем? Единственное приличное заведение на всю округу. И личная скидка имеется. — Да кто он такой, этот Волчик? — остановился Ваня как вкопанный. — Эй, парень… — ткнул его в плечо ближайший страж. — Кукухой поехал? Ты ж вроде вчера не головой, а жопой со ступенек съехал… Волчика не знаешь? Он хозяин той таверны. Сам же лично тебя, словно кралю какую драгоценную, на своих руках и уносил. А кабы за шкирбон не прихватил, когда ты у него с плеча нырнул, то ехал бы ты парень, с лестницы той, головой дурною, а не задом. Спасибо скажи. И веди себя тихо. Волчик не любит, когда его приказы нарушают. А ты, похоже, сбежал. Вот, значит, отведём тебя и выдохнем спокойно. И будем надеяться, что наши пути не пересекутся более.

***

— Папенька? — девичья голова осторожно просунулась в дверной проем. — Неужто злитесь? — Ну, что ты, доченька, — уж как-то слишком «ласково» отозвался царь, нетерпеливым жестом выгоняя всех посторонних. Им «лишние» глаза и уши не нужны были при конфиденциальном разговоре. — Явилась, значит? Заходи, не бойся. — Выходи, не плачь, — пробормотал себе под нос волк, пропуская мимо придворную челядь. И только лишь после того как в длинном коридоре исчез последний, просочился в кабинет, плотно прикрывая дверь. — Батя, я так скучал. — Он обхватил отца крепкими руками, так не вяжущимися с внешним образом. — Так скучал, что два месяца кряду дома не появлялся? — Охнул Довлат, любовью сыновьей едва не раздавленный. — Признавайся, негодник, послы заморские — твоя инициатива? Нашёл-таки способ обойти систему и сбежать? — Что вы, папенька, как можно? — «девица» прищурилась, игриво покачивая длинной косой. — Я с ними далеко бы не уехал. Мне ж никак нельзя царский двор покидать, сами ведаете, иначе морок мой развеется, как и вся легенда наша. А замуж, разве что ленивый не звал, красу такую. Неужто нельзя было личину попроще смастерить? — он скривился, разглядывая себя в зеркале и показал отражению язык. — От женихов отбоя нет. Вот и эти, видимо, решили счастье попытать. — А мне думается, что ты задумал что-то… Или я тебя так плохо знаю? — нахмурился Довлат. — Темнишь ты, сын, нутром чую, хитришь. — Хорошо вы меня, батенька, знаете, — проворчал волк. — Поэтому ходить вокруг да около не стану. Была у меня мысль такая… От людей верных, преданных, узнал я, что живёт в глухой деревушке ведьма одна, колдовским умением шибко одарённая. Путь до неё не близкий был, поэтому, тятенька, я и пропал на пару месяцев из виду вашего. Нашёл старуху. Попросил помочь. Дала она мне условие: найти воды живой и мёртвой да по бутылочке каждой ей принести. За это одарила меня камушком волшебным, что образ помогает держать морочный три дня и три ночи кряду. Вот только одноразовый он. Единожды воспользовавшись, более он бесполезен. А идея у меня такова была: послов позвать иноземных да замуж выйти согласиться. Чтобы видели все, как увозят меня навсегда в страны заморские, и вопросов бы вам, батюшка, о моей дальнейшей судьбе не задавали более. А по дороге бы я выждал три дня положенные да и сбежал… Но тут случилась незадача. Встретил я на своём пути суженого. Сам же знаешь, что волки один раз и на всю жизнь себе половинку находят. Так что планы мои несколько поменялись. Но цель осталась прежней. Влюбился я и замуж выхожу. — С ума сошёл? — схватился царь за сердце, оседая в кресло. — Кому ж такой ты нужен со своим… — он пару раз взмахнул рукой на уровне чужого паха. — Хвостом! И всеми остальными причиндалами. Охолонись, дурень! Насмех себя поднимешь, как узнает твой жених, что ты мужчина. Мы столько лет тебя от всех скрывали под женским образом, что глупо будет все усилия похерить так легко, от «ума большого», взять да и раскрыться вдруг. Убьют тебя, сынок, не пожалеют! На вилы вздёрнут или четвертуют. Да и род весь наш с тобою заодно. Мы это обсуждали и не раз, и более не станем, хватит! Послов обратно развернём. Придётся, конечно, извиниться, подарок там какой-нибудь отправить, как обычно… Прощальный. — Батя… — прорычал Волчик. — Ты меня не слышишь? Я решил, что замуж выхожу! Не за посла заморского, а за царевича любимого. Но он об этом, разве что, пока ничего не знает. Хочу ему сегодня обо всём рассказать и предложение традиционно сделать. — Сын… Ты ведь просто блажишь или заболел? Температура есть? — Довлат, схватив того за руку, притянул поближе и прижал ко лбу «царевны» хладную ладонь. — Ты бредишь, мой хороший. Я прикажу за лекарем сходить. — Не надо лекаря! — откинул его руку волк. — Отец, я в своём уме и всё прекрасно понимаю. Ты сам же говорил, что только счастья для меня желаешь, али врал? Царь, сидя в кресле, молча разглядывал чадушко своё любимое, кровиночку ненаглядную — сына долгожданного, злым колдовством при рождении повитого. И понимал, что мальчик вырос, слово своё имеет. Вот только его слово супротив мнения толпы — писк комариный. — Государь, беда… — в кабинет без стука ворвался секретарь. — Послы приехали! — Да как же так… — тихо охнул царь. — Они только завтра поутру прибыть должны были? — Попутный ветер, сказывают, — пожал плечами тот, поглядывая искоса на потемневшую лицом «царевну». — Т-а-ак! — встал Довлат. — Слушай, Данила, мой приказ царский. Этого… В горницу и запереть на все замки. И проверь, чтоб окна тоже все на ключ закрыли. Из дома ни одной ногой не выпускать, ни под каким предлогом! Ежели сбежит опять, казню любого, кто помог, аль упустил. — Отец, послушай! — в отчаянии крикнул волк, которого огромный, словно шкаф, Данила уже скрутил в «бараний рог». — Я всё сказал, — поджав от боли сердечной губы, строго произнёс Довлат. — И ты мне, сын, сейчас, конечно, не поверишь… Но делаю это исключительно для твоего же блага. И государственного тоже.

***

— Ой, спасибо, парни! Удружили. С меня выпивка за счёт заведения сегодня для всего наряда! — трактирщик, низко кланяясь, крепко схватил Ивана за руку. — Спасибо вам, служивые, большое! А ты… Со мной пошли, — чуть дёрнул парня, когда довольные собою стражи скрылись за ближайшим поворотом. — Куда ж ты, глупый, один в чужом городе попёрся? Я чуть со страху за тебя не помер. Голодный? — Есть немного… — задумчиво ответил Ваня и притормозил. — Пафнутий, да? — он поглядел в зелёные, с хитринкой жёлтой, «честные» глаза. — Скажи мне… Только правду отвечай, как перед богом. Этот Волчик… Он кто вообще такой? Вздохнул трактирщик, почесав затылок. Убьёт его барин, ежели узнает, что развязал холоп язык. Ох, убьёт! А коль не скажешь, может и плохое что случиться. — Ты ешь давай… Они расположились в комнате. Трактирщик дождался, пока уйдёт Авдотья, споро накрывшая им стол. И снова глубоко вздохнул. — Он хороший, Ваня. Строгий, но справедливый. Грозный, но добрее сердца я не видел. Верный и чутка ранимый. — Ты словно о человеке говоришь, — ухмыльнулся парень. — Так он ведь человек и есть, — Пафнутий криво улыбнулся, подкладывая на тарелку солёных огурцов. — Челюсть подбери да ешь, Ванюша, и прислушивайся… Повторять не стану. По молодости царь наш батюшка красавцем писаным был. Любо-дорого взглянуть. Все девки на него вешались и о любви мечтали. Долго царевича Довлата его царствующие родители жениться заставляли. И своих невест хватало, так они ему ещё из-за границы принцесс выписывали в надежде, что хоть одна из них ему приглянется. Но всё никак. Ругались шибко. Но стоял царевич на своём: либо Василиса, либо никто! А родители были против его выбора. Как так… Царский сын женится на безродной? Да ещё и с мутным прошлым. Проговаривали, что у Василисы мать не иначе, как ведьма! О, как! Долго уговаривали, но не справились. Женился царевич втихаря. Да с молодой женой уже пришёл к родителям своим на поклон. Делать нечего, благословили. Молодые стали жить-поживать. И через месяц выяснилось, что царевна понесла. Рад был Довлат. Ходил, аки орёл, распустивший крылья. Гордился. Нашептала ему знающая бабка, что сын у него родится. Как узнала Василиса пол ребёнка, в лице поменялась. Рыдать начала, головой биться. Умоляла отпустить её. Не уразумел царевич, что с женой творится. Разозлился. Запер её в тереме до самых родов. Думал, что беременность её разума лишила. А всё гораздо хуже оказалось… М-да. Недаром в их семье, оказывается, одни девки на протяжении веков рождались. Страшное проклятье висело над родом Василисиным. Ежели родится сын, то быть ему оборотнем страшным, в волка перекидывающимся. Вот и просила Василиса отпустить её с богом. Боялась, что принесёт позор и беду любимому мужу. Утопиться даже хотела. Но Довлат не допустил. До самых родов жену свою боготворил, холил, лелеял, уговаривал, что всё будет хорошо. Любил её безумно. Но не уследил… Сиганула из верхнего окошка царевна, как только схватки начались. Сама убилась, а ребёнок выжил. — Да что ж она… — тихо прошептал Иван, забывший уже и про остывающую картошку, и про всё на свете. — Бают, что не она сама-то из окна выпрыгнула, — пожевав губы, нехотя проговорил трактирщик. — Сказывают, помогли царевне. А вот кто… Не ведаю того и врать не буду. Закручинился царевич, почернел лицом от горя. Только сын и смог заставить его дальше жить. А потом беда пришла, да не одна. На второй же день появился у ребёнка хвостик… Куцый ещё, но точно волчий. Увидели это как-то царь с царицей, да от горя в один день и померли. Осиротел Довлат. Во время траурной церемонии по его родителям во дворец ворвались вельможи, со страху дрожащие, но с оружием и верными своими воинами. Требовали пол родившегося ребёнка показать. Кто-то сильно постарался и распустил слухи о проклятии. Вот всё царство и переполошилось. Не дрогнул тут царевич, хоть и опечалился. Только он хотел признаться и смертушку свою принять, как раздался громкий женский голос: «Девочка родилась». Обернувшись, Довлат увидел мать Василисы, держащую на руках младенца. И ребёнок тот, всем на удивление, был женского пола. Успокоилась знать. Покаялась в том, что внимала пустым слухам, вместо того чтобы слепо хранить верность государю. Ушли они тихо, сложив оружие. А Довлат после этого имел долгий разговор со своей тёщей. Объяснила она, что зачаровала весь дворец на все годы, чтобы ни одна живая душа не прознала их секрета. Но запомнить велела строго-настрого, что мальчика ни в коем случае нельзя даже на шаг от внешних ворот отпускать. Сразу же морок спадёт, и все увидят, кто он есть на самом деле. Поцеловала внука в лоб, вздохнула горько, уходя. И больше во дворце не появлялась. — Значит… — в полной тишине его голос прозвучал чужим и странным, — Волк, которого я знаю, получается, человек? Мужчина? Трактирщик покивал. — А, про царя Довлата речь зачем мне вёл? И дочь тут царская причём? — спросил… И выпучил глаза Ванюша, до которого с трудом, но что-то доходить начало. — Ты что? Хочешь сейчас сказать… Что Волчик ваш, таверны этой хозяин, он же волк, с которым мы бок о бок… Бред какой-то… Та самая Елена, дочь царская, и есть?!

***

— Ах, ты ж гад такой! Подлый, оказывается, ты, Волчик! Наглый тип! — одну за другой швырял подушки Ваня. — Не мог признаться? Зачем меня сюда тащить-то надо было? Обернулся бы у царя Кусмана девкой красной, да коня златогривого бы на себя обменял, мне помогаючи, как и обещал. А вместо этого трястись на своей спине заставил несколько часов, чтобы просто домой сгонять по-быстрому? Я тебе, засранцу, как самому себе верил! А ты… Обманщик! — со злости он прицельно бросил подушку в дверь, створка которой неожиданно открылась. — Сволочь! — Я, что ещё, сказать забыл, — замолчал трактирщик, поглаживая лоб, прямиком в который и прилетел импровизированный «перьевой» снаряд. Он осуждающе посмотрел на Ваню, доставая из кармана небольшую баночку. — Вот, Волчик передать просил. Мальчишка вопросительно взглянул, не торопясь, однако, забирать «подарок». — Мазь это, — махнул трактирщик, топчась смущённо и всунул её парню в руки. — Ну, ты вчера прилично задом так ступеньки сосчитал. Помажь. Да и вообще… — выдавил Пафнутий, покраснев как рак, — Она тебе ещё, парнишка, пригодится. Да, и не раз. — Видя непонимание в глазах, стушевался окончательно. — Не маленький, короче… Разберёшься! Отвернул Иван тугую крышку и носом опасливо потянул. Почему ему таким знакомым этот запах кажется? Призадумался… Ещё разок понюхал мазь. В штаны засунул руку, ощущая вязкость там, где не положено по сути. И враз его накрыло… Картинка за картинкой. Смазанные чуть, туманные местами, они как детский калейдоскоп из цветных стёклышек встряхивались в его голове и вставали на свои места. Он вспоминал, вот… Красивое лицо с прямым разворотом чёрных бровей мелькнуло перед ним. Скулы острые и подбородок. Глаза тёмные, блестящие, как два обсидиановых ножа. И губы… Губы? Медленно дотронулся Ванюша до своих, припухших, тихонько проводя по ним подушечкой указательного пальца. Губы чужие… Сладкие, как мёд. Жадные, горячие, раздвигающие его в порыве страстном. Побледнел Иван, на кровать присаживаясь. Ноги не держали. Рука ощутила под собой ткань. Ванюша сжал её на пробу, машинально. И замер. Это ощущение тоже было ему, оказывается, знакомо. Как сжимал он обеими руками эту простыню, стонав аки одержимый. Что со мной?! Он сердцем обмер, прикладывая руку к груди. Насторожился… Чуть провёл вниз, задевая острый, предательски торчащий сосок. Снова губы вспомнились, чужие… Жаркие, вбирающие его, чуть-чуть покусывая. Не давали они ему покоя. По всему телу прогулялись, добрались и до тех мест, о которых даже самому себе подумать срамотно. Застонал тогда Иван, краснея от стыда. И, сжав в руке злополучный пузырёк, едва не раздавив его, сквозь зубы процедил: — Волчик, гад… Убью, паскуду! Сощурил Иван глаза, да, вспомнив разговор недавний, порыскал по карманам в поисках десяти серебряных, что на дорогу дали. Он знал, на что потратит их.

***

— Глашенька, ну будь ты человеком, отпусти! На полчаса… не более… — Не могу, барышня, царь-батюшка не велел. Сказал за вами востро, в оба глаза приглядывать, потому как хитрая вы бестия и сбежать вам — раз плюнуть. Волк, сжав кулаки, сквозь зубы прорычал от безысходности: «Что делать? Как себя почувствует и поведёт Иван, когда проснётся и вспомнит всё, что между ними ночью было? Решит, что бросил его волк, воспользовавшись состоянием парнишки? Или испугается? Или же возненавидит его? Была слабая надежда, что ничего не вспомнит тот… Себе же лично он вменял в вину, что дрогнул и не устоял, когда мальчишка, доверчиво распахнув глаза, признал его, прижался в страстном поцелуе, оглаживая жаркими руками тело и самолично снимал с него одежду, отрывая пуговицы нетерпеливо. Выгибался доверчиво, под ласки подставляясь. Не сдержался тогда Волчик. Страстью своею кипучей одарил любимого, обладание которым стало для него единственным, о чём он только помыслить мог. И ругал он сейчас себя за это всё последними словами. — Ты, может, хоть весточку сможешь сбегать, передать? Тут рядом. В трактир, что на постоялом дворе. — Не велено! — Сидите смирно, барышня, — в горницу вошёл Данила и быстро перепроверив, насколько крепко связан парень, чуть расслабился. — Сами кашу заварили, сами её теперь и расхлёбывайте. — Почто ж вы, звери… Душу рвёте? — простонал Волчик. — И кто ещё из нас тут зверь? — на ухо тихо прошептал ему Данила, наклонившись низко. Расхохотался, когда, рванувшись, парень рухнул на пол, запутавшись в длинных юбках. — Глаша, дорогая, принеси водицы, в горле пересохло, — попросил он горничную, иронично глядя, как барахтается на полу связанный по рукам и ногам Волчик. Дождавшись, когда за Глашей дверь закроется, одной рукой подхватил и закинул парня с пола на кровать. И ухмыльнулся: — А теперь давай-ка мы с тобой поговорим… Зачем сбегал, коли планировал обратно? Нервы лишь отцу треплешь. Он весь уже седой как лунь от твоих проделок. Сглупил ты, парень. Не надо было возвращаться. Ох, не надо… — Странная у тебя, Данила, забота о своём батюшке-царе, — пробормотал Волчик. — Мне лично непонятная. Сына его единственного верёвкой крепкой повязал, аж больно. Речи мутные ведёшь. Что хочешь, поясни? — А тебе, мальчишка глупый, недалёкий, знать того не надобно, — усмехнувшись, произнёс Данила. — Избавиться я от тебя хочу. Давно уже, а повода мне не давал ты. До сих пор. Но, видит бог, пришло моё времечко… А ты, глупыш, не ведая того, помог.