Краля...

Занёс Иван волка в дом, положил на широкий стол, да в сени метнулся за водой и ветошью чистой, чтобы кровь с него смыть. Потекла ручьём вода, цветом красная, пол в маленькой кухоньке заливая. Но Ване не до того было, чтобы хоть тряпицу какую под ноги кинуть. Несколько серьёзных рваных ран он обнаружил на теле волка. Страшных, глубоких, зубами острыми порванных. Пару таких пришлось ему даже, прикусив от страха губы, зашивать, взяв в дрожащие руки обожжённую над лучиной иглу и нить тонкую шёлковую. Трясся парень, как осиновый лист, но справился. Потихоньку и очень осторожно обмывал те раны, что помельче, сводя пальцами края, мазью быстрозаживляющей смазывал и стягивал широкими полосками ткани, стараясь ни одной не пропустить среди колючей серой шерсти. Много это времени заняло. Волк стал на мумию египетскую похож, в книжках виденную, но так ни разу и не очнулся, пока Ванюша занимался им. — Дыши… Милый! Не смей меня одного оставлять! — шептал Ванюша, стискивая зубы, чтобы слезы не ронять горючие. — Кто меня, если не ты, защитит тогда? Кто любить, ласкать будет? Слово нежное кто скажет… Рукой крепкой обовьёт к груди прижимая… Обещание дал со мной быть до конца дней своих… Так держи своё слово Волчик, не смей меня покинуть! Иначе не будет тебе ни на этом, ни на том свете покоя… Я же за тобой за край пойду! Нервы трепать и там буду! — хлопнул Ваня по столу ладонью, окатив себя и волка водой из мелких лужиц. Вздрогнул тут Волчик, закашлялся, ходуном заходили его бока. — Тихо ты, лежи смирно… Всю работу мою попортишь, — проворчал Ваня, радостно выдыхая. Очухался. Живой значит. Два дня и две ночи неустанно бодрствовал Иван, смахивая слёзы, набегавшие каждый раз, когда слышал тихое скуление, которое нет-нет да и вырывалось из приоткрытой пасти. В небольшие периоды, когда волк открывал глаза, то просто долгим, немигающим, безотрывным, мутным взглядом вглядывался в его лицо и, убедившись, что Ваня с ним, снова проваливался в тревожный сон. Волк сильно исхудал. Парню-то и самому кусок в горло не лез. Глядя на тяжело вздымающуюся перебинтованную грудь, он неотрывно находился рядом и лишь молился, чтобы Волчик выжил. На третий день очнулся волк и посмотрел на Ваню ясным взглядом. — Волчик! — парнишка бросился к нему и радостно зарылся в густую шерсть, обнимая. — Родной мой, ты живой, проснулся! Я так боялся за тебя… Как чувствуешь себя, скажи? Ответь мне, милый… А волк молчал. Лишь как щеночек тыкался большим влажным носом в шею и щурился счастливо, вдыхая его тёплый запах так близко. Парень же напрягся, заподозрив неладное. Чуть отстранился. — Отчего молчишь? Ну… Вымолви хоть слово, — настороженно уставился Иван, у которого вся работа мысли отразилось на нахмуренном челе. Он почесал затылок, вылупил глаза и охнув, отчего-то обоими руками в пасть ему неожиданно полез, раздвигая губы пальцами, чтобы вовнутрь заглянуть: — Покажи немедля! Рот открывай… Язык твой где? Неужто в пылу боя откусил…?! Волчик икнул, моргнул, сглотнул нервно и вытаращился на взволнованного парня. Мало ли что, подумал он, сейчас от переживаний у мальчишки в голове дурной творится, которую тот, не беспокоясь о последствиях, практически целиком всю в огромную пасть засунуть попытался. Как только умудрился о клыки не поцарапаться, глупыш. Волчик, глубоко вздохнул и добровольно распахнул челюсть как можно шире. — На месте… — потрогал Ваня, чуть подзависнув на влажном и горячем языке. Выпрямившись, поднял задумчивый взор и медленно, в растяжечку произнёс, пристально вглядываясь в жёлтые глаза. — С ним всё в порядке. Значит… Да неужто? — вновь повысил нервно голос. — Ты онемел и говорить не можешь? Волчик был крайне ошарашен подобной импульсивностью. Не зная, что от парня дальше ожидать, он отодвинулся слегка и на всякий случай покивал, досадливо выдёргивая свой язык из цепких пальцев. Зубы звонко клацнули, смыкая рот. — Погоди-ка, я никак в толк не возьму, что происходит… — нервничал Иван. — Ты хоть и оборотень, но всё же человек. А жил почти два года при собачьей будке в образе волка? Постой, молчи, сам догадаюсь… — волк глубоко вздохнул и закатил глаза. — Я понял… Голоса человеческого тебя лишила ведьма. Да? — выдохнул с отчаянием Ваня. — Ладно, убедил. А перекидываться можешь? Ну, попробуй… — он испуганно потряс его за шкирку. — Можешь?! Тоже нет? — ахнув, простонал Ванюша, только сейчас осознавая наконец, что волком его любимый человек остаться может навсегда. Грудь его тот час словно обручем передавило, сердце дрогнуло внутри и сжалось. Лицо скуксилось, а на глаза набежали слёзы горькие, непрошенные. — Волчик… Ответь хоть как-нибудь. Прошу… Это ведь не насовсем? — тихо спросил, морально готовясь к худшему, но продолжая при этом нежно гладить чуть дрогнувшей рукой вытянутую волчью морду. Красивую. Растерянную, виноватую. — Хорошо. Я так сильно испугался… — жалобно прошептал он и выдохнул, с отпускающей душу тревогой, глядя как, чуть помедлив, отрицательно покачал Волчик головой. — Не думай ни о чём сейчас, договорились? Главное — мы снова вместе! Теперь уж навсегда. И всё переживём! Я больше не оставлю тебя, милый. Прости меня пожалуйста, прости. Я был так глуп… — заплакав, мальчишка зарылся в подсохшую было шерсть, которая от этих двух ручьёв горючих, сразу же намокла снова. Он наглаживал его, перебирая жёсткий волос, чуть успокаиваясь. Шептал заполошно, не переставая шмыгать носом. — Я сам не мог представить, как сильно я тебя люблю! Даже если… никогда не сможешь больше человеком стать, зверем останешься, любить не перестану и не уйду вовек до самой смерти! С тобою буду. Веришь мне? — заглянул тревожно в чужие влажные глаза и снова разревелся Ваня. Волк же, волнительно глядя на рыдающего взахлёб Ванюшу, поскуливая тихо, бережно слизывал с его лица солёные горячие слёзы. Конечно, верил… Сердце его рвала на части сумасшедшая любовь и нежность, которую он испытывал к этому человеку. Драгоценному. Единственному в его грешной жизни. Так ещё несколько дней в заботах пролетело. Пока восстанавливался Волчик, уже первые заморозки ударили. Всполошился Иван, что совсем забыл про убитых волков, возле дома так и оставшихся лежать. Пошёл проверить, да только подивился. Растащили их лесные хищные звери, ни косточки не оставили. «Одной проблемой меньше,» — выдохнул Ванюша, воды колодезной набирая про запас. Жил теперь Волчик с ним постоянно в домике лесника. Спал на его кровати, едва помещаясь огромным телом. Зато тепло было, даже жарко, Ване почивать, словно в шубу одетый спишь. Не хотел волк парня оставлять одного, порыкивал, когда тот иногда, задумавшись, разговор о бабке заводил, повязки меняя. Раны на теле и шее волка почти что зажили и не болели больше. От цепи они избавились — смог Ванюша перепилить её, а вот ошейник железный отпереть так и не вышло. Ни один ключ к замку не подходил. Так и оставили его, решив со временем и с этой заковыкой разобраться. Тепло на душе было у Вани все эти дни, но беспокойство частенько посещало мысли. Что дальше будет… Не знал, а потому, боялся он. Многое в своей голове перебрал Иван и даже к кое-каким выводам прийти успел. Странным, но на удивление логичным. С волком старался не затрагивать эту тему, понимая, что тот всё равно ни при каких обстоятельствах не оставит Ваню одного. И даже бабка ему будет не помеха. Это и было основной причиной переживаний парня. Всё ли правильно он понял? Что, если старуха вскоре всё же возвратится… Что сделает, пустую будку увидав? Сильно ли она разозлится на Волчика, что тот «сбежал»? Вдруг решит усугубить его «наказание»? Одна была надежда у него… Нет, совсем не та, что бабка вовсе не вернётся. Надеялся Иван, что не ошибся с выводами… И конкретно этот волк для ведьмы той родной и очень дорог.

***

— Да не останусь я! За денежку спасибо, пригодится. А ваши хлопоты все мне по барабану, — ворчала Прасковья, усаживаясь на козлах и тыча кучера под бок костлявым кулаком: — Трогай, милый! Давай, поторопись. До дому не втерпёж добраться. Она уже и дни перестала считать, чтобы не сойти с ума от переживаний. По первости, тихонько плакала, молясь. Когда прошла неделя, плакать перестала, чуть сердцем окаменев. Глухая тяжесть поселилась в нём. И только тихая надежда на Ивана, смиряла бабку с жизнью. Она старалась верить, что большой любви покорна даже смерть. Как лекарке не знать о том, что выживали самые «трудные» больные, ежели с заботой и любовью к ним… А мальчик правда волка полюбил. Он его в беде не бросит. И с мыслью этой, она работала не покладая рук, вырывая у болезни молодых и старых. Справилась. В оплату лишь просила небеса жизнь внуку сохранить. Молчала всю дорогу ведьма, до синивы в руках сжимая чемоданчик лекарский, заметно полегчавший. Что не сказать о камне на душе… Он тяжелел с каждым километром, приближающим её к родному дому. Вот уже ограда показалась… — Тихо-то как… — поёжилась старуха, слезая отсиженным задом с козлов. — Бывай, — махнула мужику рукой и посеменила к дому, подмечая, что замок на месте. Так и висит, как она его почти месяц назад закрыла. Сжалось сердце у Прасковьи. Ухнуло куда-то вниз. И ноги задрожали. Опёрлась бабка на ограду, в замок ключом не попадая, так пальцы ходуном ходили. Еле отперла. А ноги слушаться перестали. Не идут… И всё тут. Доковыляла старуха до угла дома, рукой за грудь схватилась, там где сердце словно молот по наковальне громыхало до звона гулкого в ушах. Глаза прикрыла… И открыв их резко, увидала лишь пустую будку. Обмерла… Дышать ей стало тяжко. Будто камень на неё упал могильный. Застонала Прасковья, запричитала… И тут же осеклась, углядев скобу оторванную, возле будки лежащую. Подорвалась, словно молодая. Бегом побежала в домик лесника, надеждой окрылённая. Несли её мысли быстрее ног, о коряги спотыкающихся. А тут и стемнело резко, как зимой бывает. Опустилась тьма непроглядная на лес. И только чуть маячивший вдали свет в небольшом домишке придавал старухе сил. Добралась, пересчитав все кочки на пути. Выдохнула и медленно приблизилась к оконцу, обмирая. А вдруг не правда всё… На что была надёжа. Заплакала старуха, поджимая трясущиеся губы, разглядывая в приглушённом свете двоих на большой кровати: Ванюшу, в шерсть лицом зарывшегося на груди огромного волка, тихонько сжимающего его лапами. — Спасибо, мальчик… — плакала ведунья. — Что не оставил, спас кровиночку мою. Тебя благодарю. Как полегчало сразу на душе. — Она порывисто выдохнула, утирая слёзы и улыбнулась вдруг, подсчитывая дни в уме. — Так я и думала, — ласково усмехнулась ведьма. — Хотела бы я поглядеть, как вы, мальчишки, удивитесь утром… Но… Третий точно будет лишним в деликатном деле. Пойду к себе. Не стану вам мешать. Соскучились небось за два-то года друг по другу сильно.

***

Замёрз под утро Ваня. За последние дни, привыкший спать в шерстяном тепле, он обленился совсем и даже на ночь печку перестал топить. «Почему же мне так холодно?» — подумал он и чуть поёжившись, подполз поближе, вновь попытавшись привычно зарыться телом в тёплого волка. Не тут то было… Не нашарив жёсткой шерсти, его рука, неожиданно, коснулась чьей-то, судя по ощущениям, вполне человеческой груди. Ванюша замер птенчиком испуганным. Тихонько приоткрыл глаза, натыкаясь взглядом на красивый, чёткий рельеф мышц и нежный розовый сосок, от его случайного прикосновения набухший как крупная горошинка. Сглотнул Ванюша, проезжаясь взглядом чуть пониже… Туда, где под его ногой виднелось обнажённое бедро, с красиво выпирающей тазовой косточкой. «Мерещится?» — испуганно зажмурился Ванюша, одной рукой продолжая, тем не менее, ощупывать чужое тело. Горячее, волнительно дрожащее под его ладонью. Снова приоткрыв глаза, он осторожно прогулялся взором от этого, притягивающего взгляд бедра повыше, до тонкой талии, разворота груди широкой, на которой от глубокого но частого дыхания проступали тонкие рёберные косточки. Сглотнув судорожно, он медленно поднял свой взгляд с плеча до шеи с выпирающим кадыком и облизал пересохшие вмиг губы, следя как дёрнулся тот, когда человек напротив вместе с ним сглотнул синхронно. Чуть выше кадыка увидел Ваня широкий металлический ошейник. Вздрогнув, быстро метнулся взором выше, столкнувшись в серыми открытыми глазами, смотрящими на него с щемящей душу нежностью. В горле тут же запершило. И защипало в носу. Он шмыгнул им, сдержать пытаясь слёзы, веки ожёгшие. — Волчик? — прошептал он сбито, впервые разглядывая так близко лицо, которое ночами часто снилось. Чуть осунувшееся, но не утратившее дерзкой красоты и притяжения. — Привет, малыш… — чуть хрипло прошептав в ответ, его мужчина нежно, очень осторожно дотронулся, убрав с лица Ванюши прядь волос. — Ты видишь? Я снова человек, любимый! — Хотел ещё добавить что-то, но ему не дали… Губы, горячие, сухие, накрывшие его в порыве жарком. Одним испульсивным движением Ваня рот его накрыл, приникнув к нему так, как человек, жаждой измученный к единственному источнику живительному приникает. Жадно, в душе благословляя небеса за щедрый дар. Чуть стукаясь зубами, он неумело раздвигал дрожащие губы, проникая глубже, втягивал шероховатый и упругий язык, посасывая, неустанно облизывая его. Сладко… И, казалось, слаще ничего не пробовал Ванюша. Горячими волнами накатило возбуждение, когда его, помедлив изумлённо, спустя секунду, обхватили сильные мужские руки, крепко прижимая к себе. Трепетно, но близко так, что ощутил Ванюша под своим напрягшимся бедром резкое движение тугое и в живот его, обнажившийся под чуть задравшейся ночной рубахой, упёрлось горячее чужое возбуждение. Влажное, вибрирующее, как тетива натянутая, от еле сдерживаемого желания. Кожу обожгло прикосновением. Обнажённым, шёлковым, но таким острым, от которого мурашками покрылось тело всё и закололо миллиардами нервных окончаний. — Родной мой, подожди… — едва освободив обкусаные губы, прошептал Волчик. — Молчи! — ответил Ваня, снова забирая их в своё единоличное владение. Нежные… Эти губы сводили с ума, наполняя сердце таким глубоким чувственным томлением, что не передать словами было. Не мог он оторваться от них. Зацеловывал, покусывая и облизывая аки сумасшедший. Страстно хотел он ими обладать. Им… Всем… Целиком и полностью. До самой последней капли общего желания. Отдаться жаждал Ваня своему мужчине. Тому, кому и сердце и душа уж были отданы вовеки вечные. А тело требовало своего… — Хочу тебя! — в губы прошептал ему Ванюша, простонав и выгибаясь так, чтобы почувствовал Волчик, как сильно возбуждено естество его, как хочет оно ласки и внимания. И выбивая тем ответный стон из своего мужчины… — Да что же ты творишь… — выдохнул Волчик ошалело, целуя мальчика везде, куда мог только дотянуться, не выпуская драгоценного из рук. Маленькие розовые ушки, щёки, венка, бьющаяся на виске… Шея длинная и небольшие, острые косточки ключиц красиво выступающих на стройном теле. Плечи чуть покатые, нежные… Руки сильные, но хрупкие… Он приспустил рубаху с тонкого плеча… И жадно уставился на обнажившуюся грудь. Острые холмики сосков возбуждённо топорщились, просились в рот. Он их лизнул, прищурился, услышав сбитый стон. Куснул слегка, сжимая чуть зубами и облизав верхушку бугорка во рту горячим языком. Приник жадно, втягивая… Сладко. Жарко стало в паху. Напряглось всё там болезненно, так резко кровь к уду прилилась. — Любимый… Мальчик мой… — руки безостановочно ласкали тело дрожащее. Наглаживали, проминали, пальцами водя упруго до отметин красных на белой, словно мрамор, коже. — Ты меня с ума сведёшь сейчас… Я не могу держаться больше… — И не держись! — блеснули горячо глаза, голубые, как небо чистое. — Боюсь… — промямлил Волчик смущённо, — больно тебе сделать опасаюсь… — А раньше не боялся? — улыбнулся Ваня, потираясь носом о любимого. Он дотянулся до прикроватной тумбы, нашаривая там баночку. — Возьми… И ничего не опасайся! Волчик удивлённо вскинул взгляд, вертя в руках знакомый пузырёк и усмехнулся хитро: — Вот значит как? А ты у нас, оказывается … Шалун? — Ты плохо ещё знаешь меня, милый… — томно прошептал ему прямо в губы Ваня, нашаривая там же, где и баночка стояла, деревянную игрушку. — Смотри что есть… — он хитро подмигнул, ничуть не засмущавшись. И рассмеялся игриво, видя искренне изумление на лице мужчины. — Это… Что? — спросил тот, растерянно вертя из стороны в сторону елдак. — А это… — на ушко, томно прошептал Ванюша, близко… Очень близко придвигаясь телом, дотрагиваясь языком до мочки и слегка покусывая, — то, что тебе поможет аккуратно растянуть меня, любимый, ничего не повредив при этом. Вскинул Волчик взгляд на него. Быстрый, понимающий. Удивлённый. Тут же сменившийся заинтересованностью. Рыкнув, он с силой приподнял мальчишку, одной рукой с того портки ночные стягивая и усадил к себе на грудь, ловко развернув при этом. — Повернись-ка избушка к лесу передом, а к волку задом. Так значит, без меня ты сильно не скучал, родимый? — чуть досадливо проворчал он, наглаживая аппетитные такие половинки перед своим лицом. И сильно ущипнув за одну, обхватил Ваню за ноги, резко притягивая ближе… Тот охнул, вцепившись в простыню, потерявшись в ощущениях, то жжение болезненное, то жар и влагу чувствуя между ягодиц. — Скучал… — простонал он, вздрогнув, когда горячий язык интимно коснулся сжавшейся, от неожиданности, дырочки, — Ох, как скучааал… — выдохнув громко и протяжно, выгнулся ему навстречу Ваня, — только о тебе и думы были. Ах. Лицо твоё перед глазами постоянно… Аах… И не только… Волчик чуть куснул нежную кожицу и языком проник поглубже, выбивая из парнишки непрерывные стоны, оглаживая изнутри стеночки дрожащие. Он горячо и влажно целовал, глаза от удовольствия прищурив, вылизывая, растягивая узкое пространство языком. Складочки бархатные губами втягивал, теребя слегка. Прошёлся от сфинктера вниз, облизав яички упругие, поджавшиеся от желания. Обхватил их ртом, посасывая жадно. А пальцами своими в узость горячую проник, нашаривая точку «волшебную». Застонал Ванюша, прогнулся в спине, на пальцы длинные насаживаясь. — Хорошо-то кааак… Рыкнул Волчик, усмехнулся, крышку баночки откручивая. Набрал мази душистой, масленной, уд деревянный смазывая обильно. — Готов, милый? — прорычал он тихо, приставляя одной рукой игрушку к вибрирующей дырочке, а другой обхватывая Ванино тугое естество, стоящее и вызывающе истекающее влагой тягучей. — Не томи… — дёрнул Ваня тазом, чувствуя как раздвигаются стеночки нежные, пропуская внутрь елдак, заполняющий его своим объёмом. Так завис на этом ощущении, что не сразу осознал как ходит рука чужая уверенно по его члену напряжённому. Охнул Ваня, выгнулся, ещё больше пропуская внутрь уд деревянный. Как зачарованный смотрел Волчик, взгляд оторвать не в силах, как проникает в его мальчика игрушка… Как расходятся постепенно на ней складочки красивые, покрасневшие. Глубже… До самого конца введя, он покрутил чутка, меняя угол и принялся движениями сильными выбивать уже не стоны из Ванюши, а крики страстные. Извивался на нём мальчишка, голос срывая. Приподнял его слегка за бёдра Волчик, дотягиваясь до горячего члена, языком венки на нём пересчитал, сок тягучий слизывая. Обнял головку ртом жадно, втянул, причмокнув. Не переставая рукой активно двигать, принялся сосать его, языком к нёбу приминая. Каждый раз, до паха носом доставая, втягивал в себя Ванин запах, млея. Душою всей своей желал его… — Аааа… — излился быстро Ваня в рот ему горячем семенем, задрожав всем телом. Проглотил Волчик, облизав до самой капли последней и одним рывком вынув деревянную игрушку, дырочку сжимающуюся вылизывать принялся, сдвигая парня со своей груди. А Ваня, словно соображать уж перестал. Стонал, кричал и плакал от ощущений острых, сильных. Подтолкнул Волчик его пониже и свой уже елдак приставил к дырочке узенькой, раздвигая мягкие стенки тугой головкой, кровью налитой. Горячо… Жарко… Жадно зацеловывая спину, он добавил мази, чтобы не порвать мальчишку и в одно движение заполнил его всего, застонав громко. Как же хорошо, как узко в нём… Двигая бёдрами, Волчик прикусил губу и помотал досадливо головой. Чёртов ошейник мешаться начал. Не думал он о нём, не замечал, покуда на спине лежал. А приподнявшись, занят был и ощутил не сразу, как болтается на шее тот, больно ударяя по кадыку при движениях резких. — Ааа… — простонал Ванюша, закидывая руку за спину и вцепляясь прямиком в скобу железную указательным пальцем, натягивая. — Давай, любимый… Сильнее… — прошептал он, вздрагивая телом. — Глубже… Бери меня грубее, не боись… Я весь твой! Ну же… Давай ещё быстрее… — он ещё сильнее натянул ошейник, двигаясь ему навстречу задом. Зарычал Волчик, блеснув глазами. Что-то дикое проснулось в нём. Схватил мальчишку крепко, пальцами бока примяв и закричал, каждый новый раз с усилием натягивая его всего, до конца, на свой уже изнемогающий от жгучего желания уд. Резко… Сильно… Горячо… Так быстро двигаясь, что застонал протяжно тот, и вскрикивать начал при каждом звонком шлепке о ягодицы красные, уже огнём горевшие, чувствуя как распирает его изнутри жарко, заполнив целиком и полностью, достоинство большое, уже вибрирующее от накатывающего оргазма. Чуть с ума не сошёл Волчик, выплескиваясь струёй горячей, одновременно с Ваней. Прижал его к себе крепко, дыхание переводя, в плечико поцеловал трепетно, нежно, ласково поглаживая по груди вздымающейся. И вздрогнул, услышав неожиданное, хриплым сорваным голосом произнесённое. — Я будто умер и воскрес… — Не говори так… — Волчик поцеловал мальчишку в шею, притягивая ближе. — Почему? — обернулся тот и вскрикнув, выпучил глаза. — Ааа… Это что такое?! Там… — Где? — не понимая, куда смотрит Ваня, обернулся Волчик. — А… Это… — усмехнулся. — Хвост, Ванюша. Мой родной… — он помахал в воздухе пушистым «веером». — Как хвост, — на Ванином лице такое изумление написано было, что Волчик даже растерялся. — Тебя так сильно он смущает? — Погоди… — дотянувшись, парнишка пальцами зарылся в шерсть пушистую, ощупывая плотный костяк. — Он что, всегда тут был? А почему я раньше не видал его? — С рождения, — Волчик нежно поцеловал его за ушком, — Быть может… Ты просто сильно занят был и не заметил? — он принялся ласкать его руками, отвлекая. Поглаживал по фирсу крепко сжимая, теребя яички. — Может, мы не будем заострять внимание на нём и лучше продолжим любить друг друга, а? Ещё разочек… — Вот эту вот бандурину и не заметить? — возмутился Ваня, нервно дёргая рукой, отодвигаясь. — Я что… Слепой по твоему? — Так… — прищурился Волчик. На языке уже вертелось совсем другое определение. — Ещё спрошу разок… Тебя мой хвост смущает? Потому что… ты так сейчас себя ведёшь, что я уж волноваться начинаю. За наше хрупкое будущее. — Не, не, не… — покраснел тут Ваня, заднюю сдавая. — Я совсем не то имел ввиду! Любимый… — он принялся зацеловывать его, руками гладя. К паху потянулся. — Поздно, милый. Поздно… — проворчал Волчик, аккуратно сдвигая парня. — Всё что поднялось, уже упало. И я уже не знаю даже, встанет ли ещё когда-нибудь теперь. — Ну, родной… — жалостливо протянул Ванюша. — Я же не со зла… — Так и я не злюсь, — ответил Волчик грустно рассматривая хвост. — Надеялся, что ты его полюбишь тоже. Зря наверное. — Ну, милый… — всхлипнул паренёк и подскочив с кровати, бросился куда-то. — А так… Привстанет? — не успел Волчик даже среагировать и удивиться, как раздался Ванин голос за спиной. Он оглянулся и замер, поражённо разглядывая своего мальчишку, одетого в чулочки беленькие вязаные, маленький передник, чуть прикрывающий всё то, что рассмотреть хотелось ближе и шапочку красную с помпончиком махровым на голове. — Малыш? — в голосе сквозило удивление, разбавленное появившимся вновь возбуждением. — Откуда это у тебя? — Сам связал… — пожал плечами парень, усаживаясь к нему на колени. — Большой серый волк отлюбит страстно свою «Красную шапочку»? — он пальчиком провёл игриво от остро выпирающей скулы вниз по шее, задевая дёрнувшийся судорожно кадык. И зацепившись за скобу на ошейнике, притянул его лицо к себе, тихо хихикнув: — Почему у тебя такие большие глаза? — Потому что я охренел с тебя немного, — усмехнулся Волчик. — А почему у тебя такие большие зубы? — еле сдерживаясь, чтобы не заржать, прошептал Ваня, глядя на обескураженое лицо любимого. — Потому-что я сожрать тебя сейчас готов, — процедил Волчик, обхватывая паренька под бёдра. — А почему у тебя такой большой… — тонкие пальчики ухватили напрягшееся естество. — Хана твоей попе, Ваня! — прорычал Волчик, опрокидывая парня на кровать. Рука проскользнула под передничек, раздвигая ноги и добираясь до горячего местечка между ними. Слегка нажала, надавив на вход… — Вот и держи… Мне нравится на тебя смотреть такого, — Рыкнул Волчик, посмеиваясь, глядя на Ванюшу, схватившегося за готовую свалиться шапку. — Хороши чулочки, — улыбнулся он, оттягивая чуть зубами шерстяную ткань. — Не знал, что ты и вязать умеешь, милый. Какой затейник у меня растёт… — Он наклонился, зачерпнув немного мази… И досадливо выдохнул: Чёртов ошейник. Достал в конец. Иди-ка лучше ты ко мне, любимый. — Он распрямился, подхватил парнишку, вновь усаживая на колени, перед этим приставив к дырочке трепещущей своё большое возбуждение. Чуть надавил, с небольшим усилием пропуская внутрь головку крупную. Ваня застонал, о плечи оперевшись, задрожал. — Шапочку не забывай держать… — прошептал Волчик, проникая глубже, выцеловывая вновь смиренно поднятые над головою руки. — Сил нет, — простонал Ванюша, выдыхая громко и протяжно вскрикнул, когда его внутри распёрло туго. Волчик крепко обнимал его за ягодицы, приподнимая и опуская на себя. Всё убыстряя и убыстряя взятый темп. Обжигающе горячо обоим было. Жарко… Жадно насаживал Ванюшу Волчик, глубоко проникая, до самого конца. Млел от ощущений несказанных. Сдавливали его изнутри стеночки мягкие, тугие, нежные, любимые. Дрожало тело Ванино в руках, трепетало отзывчиво, на каждое прикосновение реагируя. Стонал он, прижимаясь животом, трение усиливая между ними, размазывая вязкий сок с члена своего между чужих грудей и по пресу напряжённому. Губами пылкими рот его нещадно истязая. И спустя немного времени, крикнув громко, оросил его мальчишка семенем горячим, вязким. Телом выгибаясь так, что если бы не руки, что держали шапку до сих пор, забывшись, слетела бы она. — Надеюсь, вы проснулись? — из сеней раздался голос. Волчик вздрогнул, заполошно натягивая на обоих одеяло. Только и успел кое-как прикрыться. — А я вам тут пирожков с утра напекла… — застыла в дверях бабка, дрогнувшей рукой чуть пироги по хате не рассыпав. — Ёшкин кот! — прошептала она, переводя ошарашеный взгляд с голого Волчика на Ваню, сидящего на нём, в красной шапке и чулочках белых, торчащих из-под края одеяла. — Прасковья Никитична? — удивлённо произнёс Ванюша, приоткрыв глаза. — Да, можешь смело называть меня теперь бабулей, «внученька», — отмерев, ухмыльнулась бабка. — Вы тут… Это… Давайте, закругляйтесь, мальчики. Разговор сурьезный есть. А я пока за чайником схожу… — крикнула она уже из-за двери. — Ишь, проказники какие. Попехаться уже успели, едва глаза открыв. Или рано, что ли, я припёрлась, дура старая?