Два диагноза

Неделя пролетела незаметно, растворившись в череде одинаковых, похожих друг на друга дней. Для большинства учеников средней школы ничего не изменилось: всё те же уроки, те же коридоры, те же привычные маршруты от кабинета к кабинету. Сентябрь вступил в свои права, и утренний воздух теперь был по-осеннему прозрачным и звонким. Школьный двор, ещё неделю назад залитый золотом, теперь тонул в мягкой серой дымке: с гор потянуло первыми туманами, и они цеплялись за кроны старых гинкго, делая их похожими на призрачные корабли в молочном море. Ученики спешили через двор, ёжась от утренней прохлады и пар изо рта, хотя днём солнце ещё припекало вполне по-летнему. Расписание в их класса было плотным. Первым уроком стояла математика — сухая, точная, любимая. Здесь Бакуго был в своей стихии. Цифры ложились на бумагу ровными рядами, уравнения решались с чёткостью хорошо смазанного механизма, и на эти сорок пять минут он почти забыл о том, что его гложет. Почти. Потом была история — учитель с увлечением рассказывал об эпохе Мэйдзи, о реставрации и реформах, но Бакуго слушал вполуха, делая заметки на автомате. Затем физкультура, где он, как обычно, выложился на все сто, оставив позади и одноклассников, и собственные мысли. Пот лился градом, мышцы гудели, и это было хорошо — это было правильно. Сейчас шёл четвёртый урок — современная японская литература. Учитель Судзуки, сухонький мужчина в очках с толстой оправой, монотонно зачитывал отрывок из «Кокоро» Нацумэ Сосэки, и его скрипучий голос убаюкивал класс лучше всякой колыбельной. За открытым окном стрекотали последние в этом году цикады, и этот звук, такой привычный для японского сентября, смешивался с шелестом страниц и редким скрипом мела о доску. Пахло мелом, старой бумагой и едва уловимым ароматом хризантем, доносившимся со школьной клумбы. Солнечный свет падал на парты косыми, уже не летними лучами, рисовал на деревянных крышках длинные тени от оконных рам, и в классе царила та особая сонная атмосфера, когда даже отличники клюют носом. Кто-то из учеников старательно записывал анализ текста в тетрадь, кто-то рисовал на полях, а кто-то и вовсе подпёр голову рукой, бездумно глядя в окно на плывущие облака. Кацуки Бакуго не относился ни к одной из этих категорий. Он сидел за своей партой у окна, выпрямившись и сложив руки на груди, и смотрел прямо на доску. Он не спал. Со стороны могло показаться, что он внимательно слушает. Привычка впитывать любую информацию, даже скучную, была выработана годами, даже не стараясь. На самом деле он не слышал ни слова из того, что говорил Судзуки. Его мысли были далеко — точнее, несколькими этажами выше, в кабинете ученического совета. Неделя. Прошла целая неделя, а он так и не смог выбросить её из головы. Это бесило. Дико, невыносимо бесило. Он пытался загрузить себя тренировками и кружками до изнеможения, пытался сосредоточиться на учёбе, пытался думать о предстоящих вступительных экзаменах в Юэй — о том единственном, что должно было иметь значение. Ничего не помогало. Её образ возвращался с упрямством заевшей пластинки, и с каждым днём это раздражало всё больше. Не потому, что она ему нравилась — нет, чушь какая! А потому, что он не понимал, почему не может перестать о ней думать. Это было похоже на уравнение, которое он не мог решить, на загадку без ответа, и его мозг, привыкший всё раскладывать по полочкам, отказывался сдаваться. Он должен был узнать. Должен был понять. Прозвенел звонок — резкий, пронзительный, выдернувший класс из послеобеденной дрёмы. Учитель Судзуки закрыл книгу, напомнил о домашнем задании и вышел, а ученики зашевелились, зашумели, задвигали стульями. Началась большая перемена — время обеда. Занятия закончились, коридоры наполнились гулом голосов и топотом ног. Кто-то спешил в столовую, кто-то — на спортивную площадку, кто-то — в клубные комнаты на втором этаже. Школьная жизнь бурлила. В кабинете домоводства девочки в фартуках раскладывали ингредиенты для окономияки, а в спортзале баскетбольная команда уже начинала разминку. Школа гудела, как улей. Бакуго поднялся с места первым, даже не взглянув на Мидорию, который все время сидел тише воды и ниже травы через ряд от него. Его это устраивало, хотя иногда и подбешивало, но в этот раз он просто забил на него. Вместо этого он быстрым шагом вышел в коридор и, не дожидаясь, пока его нагонят приятели, направился не в столовую, а к лестнице. — «О нет…» — донёсся сзади обречённый шёпот Харуто. — «Опять?» — «Да твою ж…» — вторил ему Рюсей, слегка откинув голову назад обречённо смотря в потолок. — «Я думал, мы сегодня хотя бы поедим…» Но Бакуго уже поднимался на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки, и им ничего не оставалось, кроме как плестись следом, переглядываясь с видом мучеников, которых ведут на эшафот. — «Боже, дай мне сил,» — простонал Рюсей, в очередной раз сворачивая за Бакуго в какой-то коридор на третьем этаже, где обычно обитали только старшеклассники. Его ноги гудели после целого дня беготни, а рюкзак, набитый учебниками, оттягивал плечо. — «Сколько ещё это будет продолжаться? Мы тут уже седьмой день подряд шляемся после уроков! У меня уже мозоли на ногах!» Коридор третьего этажа разительно отличался от их родного второго. Здесь было тише, светлее и как-то… взрослее. То будущее которое ждало и их уже через несколько лет. Стены украшали стенды с достижениями учеников, афиши предстоящих мероприятий и расписание работы кружков. Здесь не бегала мелкота, не слышалось визгливого смеха и грохота сменной обуви. Здесь ходили старшеклассники — высокие, уверенные, кто-то в очках и с кипой учебников, кто-то с повязанным на рукаве галстуком — знак принадлежности к какому-нибудь комитету. Они провожали троицу семиклассников ленивыми, равнодушными взглядами и тут же теряли к ним интерес. Мелкие. Что с них взять. Бакуго шагал вперёд, засунув руки в карманы с бесстрастным видом, будто так и должно быть. При этом сверля взглядом каждую встречную дверь, каждую табличку. Он искал. Уже неделю он "случайно" оказывался на этом этаже во время каждой перемены, изучая расположение кабинетов, запоминая маршруты старшеклассников, примечая, кто куда заходит. Он не называл это сталкерством. Он называл это "сбором разведданных". — «Бакуго, ну сколько можно-то?» — жалобно протянул Харуто, потирая живот идя следом за ним, в очередной раз проходя мимо какого-то класса. — «Я жрать хочу. У меня уже желудок к позвоночнику прилип. Мы тут каждый день как неприкаянные ходим, честное слово…» — «Согласен,» — буркнул Рюсей, зевая. — «Слушай, ну чего ты опять сюда попёрся? Мы уже всё тут выучили наизусть. Вот та дверь — кабинет рисования. Та — музыкальный класс. А в конце коридора — учсовет, и ты это прекрасно знаешь, потому что мы торчали там позавчера. И вчера. И, кажется, в понедельник тоже!» Бакуго ничего не ответил. Он остановился возле стенда с расписанием кружков и сделал вид, что внимательно его изучает. На самом деле его взгляд был прикован к отражению в стекле — туда, где в конце коридора виднелась дверь с табличкой «Ученический совет». Харуто и Рюсей переглянулись за его спиной. Харуто вздохнул, потёр переносицу и, понизив голос, наклонился к уху приятеля: — «Нет, я, конечно, всё понимаю… Но вообще-то, когда неделю назад мы сказали, что тебе понравилась президент, мы думали, что это будет шуткой. Шуткой, Бакуго! А это… это уже переходит всякие границы. Сколько ещё это будет продолжаться, а?» — «Ага,» — подхватил Рюсей, устало взъерошив волосы. — «Мы уже всех девчонок в радиусе километра опросили. Ещё немного — и про нас слухи пойдут. Типа мы извращенцы какие-то или маньяки. Мне мама говорила с незнакомыми девушками не заговаривать, а тут я им такие вопросы задаю…» — «Завалите,» — не оборачиваясь, тут же процедил Бакуго. Но в его голосе не было привычной ярости — только сосредоточенность человека, занятого важным делом. — «Нет, серьёзно!» — Харуто всплеснул руками, чуть не заехав локтем в бок проходящему мимо старшекласснику. Тот недовольно покосился, но ничего не сказал. На что Харуто лишь пристыженно наклонил голову, с натянутой улыбкой, прося молчаливого прощения, заметив это, прежде чем вернуться к разговору. — «Мы уже неделю по всей школе шаркаемся, как три потерявшихся пенсионера. У меня ноги гудят! Мы выяснили, что она занимается в музыкальном кружке, что она староста своего класса, что она помогает в библиотеке по средам и что у неё любимый напиток — зелёный чай без сахара. Тебе этого мало?!» Бакуго резко остановился и медленно, очень медленно обернулся. Его алые глаза сузились, превратившись в две опасные щёлки. Он не сказал ни слова. Просто многообещающе смотрел на них. И от этого взгляда у Рюсея мгновенно пересохло во рту. — «Мало,» — коротко ответил он. — «Я… в смысле…» — залепетал он, отступая на шаг и примирительно выставляя перед собой ладони. — «Мы просто… мы же не жалуемся! Просто интересно… ну, сколько ещё… примерно…» — «Мы просто хотим понимать масштаб,» — подхватил Харуто, нервно теребя край своей рубашки, решив что нужно поддержать друга. — «Чтоб, ну, морально подготовиться.» Бакуго шумно выдохнул через нос, развернулся и зашагал дальше, не дожидаясь пока те его нагонят. — «Пока я не скажу хватит,» — бросил он через плечо. Рюсей тихо застонал и уткнулся лбом в плечо Харуто, после чего они обменялись страдальческими взглядами и поплелись следом, как два обречённых на казнь. Их объединяла теперь не просто дружба и не просто восхищение лидером. Их объединяла общая участь. Участь людей, которых втянули в то, о чём они даже боялись говорить вслух. И ведь они действительно пытались сопротивляться. В первый же день, когда до них дошло, что Бакуго не шутит, Харуто имел глупость ухмыльнуться и выдать что-то в духе: «Ну, мы же говорили, что она тебя зацепила!» Он не успел договорить. Через секунду его голова была прижата к парте, а над ухом раздалось такое шипение, что он на полном серьёзе подумал, что сейчас его испепелят на месте. С тех пор никто из них не решался отпускать комментарии о "чувствах". Но это не значило, что они не думали об этом. Они прекрасно всё понимали. Это было очевидно — настолько очевидно, что не требовалось слов. Бакуго Кацуки, который никогда в жизни не смотрел на девчонок дольше секунды. Который пропускал мимо ушей все разговоры о том, кто кому нравится, теперь методично, с маниакальной дотошностью собирал информацию об одной конкретной старшекласснице. И пусть он ни разу не произнёс слово "нравится" — всё было написано у него на лице. В том, как он замирал, когда в коридоре мелькала чья-то высокая фигура. В том, как он наклонял голову, когда речь заходила о ней. В том, как он — о, боги — вёл какие-то записи. Конечно, он не говорил об этом напрямую. Вместо этого он просто заставлял их делать своё дело. А дело было следующим: опрашивать девчонок из параллельных классов и младших курсов. Потому что кто, как не девчонки, знает все слухи и сплетни о о том что происходило в школе? — «Вы двое,» — сказал он им как-то во вторник, скрестив руки на груди. — «У вас есть сестры. У вас есть знакомые. Вы умеете болтать с девчонками лучше меня. Вот и болтайте. Мне нужна информация. Любая. Где она бывает, в каких кружках состоит, кто с ней общается, откуда она перевелась, какая у нее причуда, и какой у неё режим тренировок. Всё.» И они болтали. Унизительно, неловко, краснея и заикаясь, но болтали. Харуто даже пришлось пообещать своей младшей сестре, что он месяц будет делать за неё уборку, лишь бы та разузнала что-нибудь у подруг из старших классов. Рюсей, в свою очередь, пожертвовал обедом, чтобы разговорить одну из девочек из кружка журналистики, которая, как оказалось, была кладезем информации. И вот теперь, спустя неделю, они снова плелись за своим лидером по школьным коридорам, чувствуя себя то ли шпионами, то ли сталкерами, то ли участниками какого-то дурацкого реалити-шоу. — «За что нам это…» — пробормотал он. — «Мы же просто хотели похавать в столовке…» — «Ничего вы не хотели,» — отрезал Бакуго, отлипая от стенда и продолжая движение по коридору. — «Вы хотели курить за школой и жрать фастфуд, прозибая свою жизнь впустую. А теперь вы заняты хоть каким-то полезным делом. Радуйтесь.» — «ПОЛЕЗНЫМ ДЕЛОМ?!» — Харуто аж поперхнулся. — «Ты называешь это делом?! Мы выспрашиваем у каких-то старшеклассниц расписание президента учсовета! Это не дело, это… это даже звучит по-дурацки!» — «Тихо ты,» — шикнул на него Рюсей, тревожно оглядываясь. — «Не ори на весь коридор, придурок. Хочешь, чтобы нас услышали?» — «А что, я неправ?!» — Но Харуто все же понизил голос до громкого шёпота. — «Мы как какие-то шпионы-неудачники! Я вчера попытался спросить у одной девчонки из её класса, где Сиройама проводит свободное время, а она на меня так посмотрела, будто я у неё номер телефона попросил! Или душу продать предлагал! Я чуть сквозь землю не провалился!» — «А я вообще в библиотеку сходил, как ты просил,» — мрачно добавил Рюсей водя носком по плитке коридора. — «Думал, может, там что-то узнаю. Так библиотекарша меня чуть не выгнала, когда я попытался взять книгу, которую она обычно читает. Сказала, что я ещё слишком мелкий для такой литературы. Представляешь?» — «И что за книга?» — не удержался Харуто покосившись на друга. — «Какая-то толстая хрень по истории Японии. Я половину слов не понял.» Бакуго, не оборачиваясь, чуть заметно хмыкнул, ничуть этому не удивишь. Это было единственным признаком того, что он вообще слушает. Они прошли мимо кабинета музыки, откуда доносились приглушённые звуки фортепиано — кто-то разучивал гаммы, упрямо и монотонно, раз за разом нажимая одни и те же клавиши. Харуто хотел было заглянуть в приоткрытую дверь, но Кацуки, не сбавляя шага, дёрнул его за рукав и потащил дальше. — «Эй, полегче!» — возмутился тот, пытаясь освободить рукав из смертельной хватки Бакуго, пока тот не нароком вновь не захотел его прожечь. — «Я просто хотел посмотреть!» — «Не на что там смотреть,» — бросил Бакуго, наконец отпуская его, вновь сунув руки в карманы. — «Это не она.» — «Откуда ты знаешь?» — Рюсей удивлённо вскинул брови, нагоняя их, всав по другую сторону от Кацуки. — «Ты что.., уже выучил, как она играет?» Бакуго ничего не ответил, но его скулы едва заметно напряглись. Да, он выучил. Он слышал, как она играет. Дважды, на пианино. В понедельник и в среду, когда "случайно" оказывался возле музыкального класса после уроков. Это была не просто игра. Это было что-то другое. Что-то, от чего у него по спине бежали мурашки, а в груди становилось тесно. Он не мог бы описать это словами — музыка была его сферой и он хорошо разбирался в ней, хоть не так любил классику, нежели какой-нибудь металл или рок. Но то, как она играла… Это не было похоже на школьные гаммы. Это было сильно. И это заставляло его хотеть когда-нибудь услышать ещё. — «О, смотрите!» — вдруг оживился Рюсей, тыкая пальцем в стенд с афишей. — «Тут написано про осенний школьный фестиваль! И про выступление ученического совета… О, и про музыкальный кружок тоже! Будет какой-то концерт.» Бакуго резко остановился и, развернувшись, подошёл к стенду. Он пробежался глазами по строчкам, нашёл нужную фамилию и на секунду задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. — «Запомните дату,» — коротко приказал он, хотя и сам был абсолютно уверен что справится и без их помощи. — «Так, всё,» — Харуто драматично всплеснул руками, также пробежавшись глазами по стенду. — «Я больше не могу. Я, конечно, всё понимаю, но ты реально как одержимый! — Бакуго же его вновь проигнорировал. — «Слушай,» — тихо начал Рюсей, наклонившись к Харуто и прикрывая рот ладонью, пока Бакуго на несколько шагов опередил их, сверяясь с каким-то листком, — «я тут сейчас подумал. Знаешь, кого мне Бакуго сейчас напоминает?» — «М?» — Харуто покосился на друга явно заинтригованный. — «Скажи, он походит на Маринет из «Леди Баг»? Ну, из мультика…» Харуто сначала удивлённо захлопал глазами, переваривая услышанное, а потом чуть не выпал из реальности, споткнувшись о собственную ногу. Он согнулся пополам, зажимая рот рукой, потому что из горла рвался откровенный хохот. — «Аха-ха-ха!» — просипел он сквозь пальцы, брызгая слюной. — «Вот это ты выдал, Хару! Маринетт! Ну ты и сравнил!» — он вытирал выступившие слёзы, всё ещё давясь смехом. — «Ты что, девчачьи мультики смотришь?!» Харуто тут же вспыхнул как спичка, от кончиков ушей до шеи, и начал отчаянно размахивать руками, чуть не заехав по носу проходящему мимо старшекласснику. — «Да не смотрю я!» — зашипел он, понизив голос. — «Это мелкая у меня всё время эту хрень по телеку включает! У неё этот… как его… марафон бесконечный! А у меня выход из комнаты прямо в гостиную, мне ничего не остаётся, как слушать! Волей-неволей уже все серии выучил!» — «Ага, ага. Чем больше ты оправдываешься, тем меньше я тебе верю!» — Рюсей ткнул его пальцем в бок, всё ещё посмеиваясь. — «Признайся, тебе просто нравится! Ты втайне ждёшь новую серию!» — «Иди ты к чёрту!» — Харуто пихнул его в ответ, но получилось скорее неловко, чем обидно. Оба они, несмотря на пререкания, старались говорить тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. И уж тем более чтобы не злить Бакуго, который в любой момент мог применить к ним воспитательные меры. — «Но вообще, если честно,» — Харуто чуть успокоился и даже задумался, потирая подбородок, — «сходство и правда есть. Она его даже не замечает, а он… ну, ты понял. Ходит, собирает информацию, записывает куда-то…» Но Бакуго их не слушал. Он стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и задумчиво смотрел куда-то поверх их голов. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел тот самый огонёк, который обычно появлялся у него перед сложной тренировкой или важным боем. Азарт. Чистый, незамутнённый азарт человека, который нашёл себе новую, интересную задачу. — «В библиотеку,» — вдруг сказал он, отлипая от стены, прочёсывая взглядом лица мимо проходящих людей. — «Чего?» — Харуто и Рюсей в унисон уставились на него, приняв забавное выражение лица. — «После уроков. Идём в библиотеку. Там должны быть старые выпуски школьной газеты. И архивы совета.» — «Какие архивы?!» — взвыл Рюсей. Они уже оба невывозили запросов Кацуки. — «Бакуго, мы даже не знаем, пустят ли нас туда! Это же не наша секция, мы мелкие!» — «Вот и узнаем,» — отрезал Кацуки, разворачиваясь на каблуках и направляясь к лестнице. Обед всё-таки — он и сам был голоден. — «Не пустят — придумаем что-нибудь другое.» Харуто и Рюсей обречённо переглянулись, сочувственно похлопав друг друга по плечу. — «У меня плохое предчувствие,» — тихо сказал Харуто. — «У меня оно уже неделю,» — мрачно отозвался Рюсей, обречённо вздохнув. — «С того самого момента, как она в него врезалась. Знаешь, мне иногда кажется, что лучше бы она его тогда с ног сбила. Может, у него амнезия случилась бы, и мы бы сейчас спокойно сидели в столовой и ели свой рис с карри…» — «Ага, или он бы её просто обматерил и забыл, как обычно,» — вздохнул Харуто. — «Но нет. Надо же было случиться чуду — Бакуго Кацуки впервые в жизни кем-то заинтересовался, и этим кем-то оказалась самая страшная старшеклассница во всей школе. Нам просто фантастически повезло.» — «И не говори,» — Рюсей поправил сползающую с плеча сумку и поплёлся следом за Бакуго. — «Ладно, пошли. Чем быстрее мы поможем ему собрать это досье, тем быстрее он от нас отвянет. Может, к зиме уже управимся…» — «Или к выпускному,» — хмыкнул Харуто, за что получил подзатыльник от Рюсея, что тот аж тихо прошипел. — «Ауч.. та за шо?» — Парень хмуро, кинул обиженный взгляд на друга потирая затылок. — «Чтобы ты лишний раз рот закрыть успел. Нечего нам тут каркать.» — Рю недовольно фыркнул прибавляя шаг, чтобы догнать удаляющуюся впереди фигуру. Харуто на это лишь закатил глаза, но на лицо уже спустя минуту вновь наплыла легкая ухмылка, думая о чем-то своем. Пока непромямлил едкое выражение, будто говоря сам с собой чтобы другой не услышал. — «Хах..Если нас к тому времени не исключат за шпионаж..» Они спустились по лестнице, миновали шумный вестибюль, где толпились ученики, и направились к столовой. Запах еды становился всё сильнее, и желудок Харуто жалобно заурчал. Но прежде чем они успели дойти до раздачи, Бакуго вдруг замер, ухватив близ идущего Рюсея за рукав и резко дёрнул на себя. — «Смотри,» — тихо сказал он, кивая в сторону дальнего угла столовой. Там, за отдельным столиком у окна, сидела она. Сиройама Киёми. Перед ней лежала раскрытая тетрадь. В одной руке она держала палочки, а в другой какую-то тонкую брошюру, которую читала, не отрываясь. Её густые волосы на этот раз были заплетены в высокий хвост, перехваченный сегодня не чёрной, а тёмно-синей лентой. Несколько прядей, как и всегда, выбились из причёски и спадали на лоб. Она сидела идеально прямо, и на её лице застыло всё то же выражение спокойной, холодноватой сосредоточенности, которое Бакуго помнил до мельчайших подробностей. Казалось, весь шум столовой — звон посуды, смех, громкие разговоры — разбивался о невидимую стену вокруг её столика, не достигая её сознания. Она была полностью погружена в чтение, и её палочки замерли в воздухе на полпути ко рту. — «О, чёрт, это она…» — выдохнул Рюсей, инстинктивно прячась за плечо Харуто. — «Давай в другую сторону, а? Я ещё не готов с ней встречаться. У меня до сих пор мурашки от того раза.» — «Трус,» — беззлобно бросил Харуто, хотя сам невольно замедлил шаг, ничуть от него не отличаясь. — «Но, если честно, я с тобой согласен. Бакуго, может, ну её, эту столовую? Поедим на улице? Там погода хорошая…» Но Кацуки их не слушал. Он стоял, замерев на месте, и смотрел. Просто смотрел. На то, как она читает. На то, как хмурится, вчитываясь во что-то в брошюре. На то, как её рука с палочками наконец опускается, так и не донеся еду до рта — видимо, что-то в тексте её сильно заинтересовало. На то, как она машинально поправляет выбившуюся прядь за ухо, не отрывая взгляда от страницы. В груди что-то странно сжалось. — «Бакуго?» — Харуто помахал рукой перед его лицом. — «Эй, приём! Ты чего застыл?» Кацуки моргнул. Потом ещё раз. И, резко развернувшись, зашагал в противоположную сторону, туда, где была раздача. — «Ничего,» — бросил он, не оборачиваясь. — «Идём. Жрать охота.» Харуто и Рюсей многозначительно взглянули друг на друга, но комментировать не стали. Себе дороже. Они слишком хорошо помнили, чем кончилась их первая попытка пошутить на эту тему — лёгкими ожогами на рукавах и обещанием, что в следующий раз Бакуго поджарит не форму, а кое-что другое. Так что они молча поплелись следом, радуясь хотя бы тому, что сегодня, кажется, обойдётся без допросов. —— После обеда, когда уроки наконец закончились и школа начала пустеть, троица вновь собралась в условленном месте — возле той самой старой стены за складом, с которой всё и началось. Это место уже условно успело стать их некой базой, хотя и не было обговорено в слух. Здесь было тихо, только ветер шелестел в кронах деревьев да где-то вдалеке слышались крики футбольной команды со стадиона. Солнце уже клонилось к горизонту, и длинные тени снова ползли по бетону. Тем временем Бакуго наконец добрался до относительно безлюдного закутка возле лестницы, ведущей на крышу — туда, где обычно никто не тусовался, кроме парочек, ищущих уединения. Это была не какая-то там доска с красными нитками, до такого он не опускался, но потрёпанный блокнот и несколько листков с заметками имелись. Кацуки стоял, прислонившись спиной к стене. Здесь, вдали от любопытных глаз, он разложил на широкой доске свои "материалы". Это была не какая-то там доска с красными нитками, до такого он не опускался, но потрёпанный блокнот который он вертел в руках и который завёл специально для "сбора информации", а также несколько листков с заметками имелись. Выглядел он при этом до странности увлечённым: брови сведены к переносице, губы плотно сжаты, взгляд острый и сосредоточенный. Таким он обычно бывал, когда продумывал стратегию боя или решал сложную задачу по математике. — «Так,» — сказал он, не поднимая глаз от блокнота. — «Что мы имеем?» Харуто и Рюсей, сидевшие на ржавых баках, слегка покачивая свисающими ногами, с видом людей, прошедших войну, устало переглянулись. — «Мы имеем неделю потраченного времени, испорченную репутацию и хронический недосып,» — проворчал Харуто, но, заметив, как дёрнулся глаз Бакуго от их непрекращающегося нытья, тут же исправился. — «Ладно-ладно, сейчас. Значит, так. Сиройама Киёми. Возраст как оказалось шестнадцать лет. Выпускной класс, то есть через год её здесь уже не будет. Перевелась в нашу школу около года назад, откуда — точно не знаем, все говорят разное. — «Одни говорят — из Осаки,» — подхватил Рюсей, загибая пальцы, расслабленно размахивая рукой. — «Другие — что из-за границы. Я слышал версию, что она вообще из Европы или типо того, но это, по-моему, бред. Хотя…» — «Что "хотя"?» — Бакуго вскинул голову, принимая все возможные варианты, в своем досье. — «Ну, акцент у неё и правда странный. И внешность…» — Рюсей замялся, подбирая слова. — «Она не похожа на наших. Ну, на японок. Да и характером с ними вовсе неспелась, что означает что к метисам она не относится, а значит в Японии не родилась. Ты сам видел.» Кацуки видел. Очень хорошо видел. До мельчайших деталей, но предпочел промолчать и молча кивнуть. — «Дальше,» — потребовал он, переключаясь на доводы другого. — «Президент ученического совета. Заняла пост почти сразу после перевода, что вообще-то нонсенс,» — Харуто говорил уже без прежнего нытья, увлёкшись и раздумываю об этом уже более детально. — «Обычно новеньких не берут на такие должности, но она, видимо, исключение. У неё идеальная успеваемость, она состоит в музыкальном кружке — играет на фортепиано в школе, причём, говорят, на профессиональном уровне. Вроде как также ходит на секции по скрипке, где-то в городе. Ещё помогает в библиотеке. Ещё…» — «Ещё она, похоже, не спит,» — хмыкнул Рюсей, закатив глаза от абсурдности всего происходящего. — «Потому что я не представляю, как можно всё это совмещать. Она, наверное, робот. Или киборг. Или вообще Терминатор в юбке.» Бакуго проигнорировал эту реплику, продолжая делать пометки в блокноте. Его ручка быстро бегала по бумаге, оставляя за собой неровные, угловатые иероглифы. — «Про Сато что-нибудь ещё узнали?» — спросил он, не поднимая головы. — «Ага,» — Харуто понизил голос. — «Тут вообще интересно. Мы нашли пару его бывших одноклассников. Они говорят, что Сато реально был отморозком. Жестоким. Не просто дрался, а натурально избивал людей. Один раз какого-то парня из параллели так отделал, что тот в больницу попал. И никто не смог его тогда остановить — даже учителя побоялись связываться с ним, потому что у него папаша какой-то важный чиновник. А потом появилась Сиройама — и дело быстро замялось. Как отрезало. Сато теперь тише воды, ниже травы, в учсовете бумажки перебирает и смотрит ей в рот. — «И никто до сих пор не знает, как она это сделала?» — Бакуго наконец поднял глаза с неким недовольным прищуром, ведь ребята нарыли не так много как он планировал. В глаза читался жгучий, почти хищный интерес. — «Никто, кроме самого Сато и Сиройамы конечно же,» — развёл руками Рюсей. — Ходят слухи, что она просто поговорила с ним. Один на один. В пустом классе, конечно возможно что что-то произошло и до этого, а она просто еще раз напомнила ему что-то. После чего он вышел оттуда белый как мел и больше никого пальцем не тронул. Но что она ему сказала так и осталось загадкой. — «Ещё говорят, что он в неё и правда влюблён,» — добавил Харуто. — «Но это, скорее всего, просто сплетни. Хотя… он и правда за ней везде ходит. Как приклеенный. Даже сумку ей носит.» Рюсей хмыкнул, кивнул на это высказывание, ковыряя ржавчины на бочке пальцем, пока та не отвалилась с характерным хрустом. — «Ага, тоже видел. Чуть не вывернуло. И похоже не меня одного, Сиройама тоже казалась не восторге. В груди Бакуго что-то неприятно кольнуло, но он быстро подавил это чувство, списав на голод. Или на раздражение от того, что какой-то бывший хулиган теперь таскается за ней хвостом. Это же просто неэффективно — использовать его в качестве помощника, когда он явно на него не тянет. С таким послужным списком — и вдруг в совете? Глупость какая-то. — «Так,» — повторил он, закрывая блокнот и пряча его в карман. — «Этого пока достаточно.» — «Пока достаточно?!» — Харуто недоверчиво уставился на него. — «Ты серьёзно? Мы неделю собирали эту информацию, а тебе «достаточно»? А что дальше-то? Ты собираешься с ней поговорить, что ли?» — «Когда-нибудь,» — неопределённо ответил Бакуго, отлипая от стены. — «Но не сейчас.» — «А когда?» — «Когда буду готов.» — «Готов к чему?» — Рюсей подозрительно прищурился. — «Бакуго, ты вообще понимаешь, насколько это странно звучит? Ты говоришь о ней так, будто она босс в видеоигре, к которому нужно подготовиться перед битвой.» Кацуки ничего не ответил. Он закинул сумку на плечо собираясь уходить собрав на сегодня достаточно сведений, но вопросительный голос заставил его все же неохотно притормозить. — «Слушай, Бакуго…» — осторожно начал Рюсей. — «Ты же понимаешь, что это всё немного… ну…» — «Что?» — он поднял глаза повернув голову в их сторону одарив их безразличным, спокойным взглядом. В них не было ни тени смущения. Только холодный, сосредоточенный интерес. — «Ну…» — Рюсей осёкся, не в силах подобрать слово. — «Это просто информация,» — отрезал Бакуго, возвращая свой взгляд на тротуар догадавшись, ЧТО те имели ввиду и не прощаясь, зашагал прочь не желая поднимать эту тему, оставляя приятелей в полном недоумении, лишь кинув несколько слов через плечо на своеобразное прощание. — «Чем больше я знаю о потенциально сильных людях в этой школе, тем лучше. Она президент учсовета, её все боятся, про неё ходят странные слухи. Значит, она чего-то стоит. Может быть, с ней можно будет соперничать в будущем. Или… что-то в этом роде. Какая разница, зачем мне это нужно? Нужно и всё.» Харуто и Рюсей одновременно вздохнули. Это было так типично для Бакуго — облекать что-то глубоко личное в броню из "тактики" и "стратегии" вместо того чтобы быть честным даже с собой. — «Ладно,»— сдался Рю, обреченно взглянув на рядом сидящего друга, смирившись со словами Бакуго. — «Но он хотя бы понимает, что со стороны это выглядит странно…да?» — «..Вот скажи мне,» — медленно произнёс Харуто перебивая другого, глядя вслед удаляющиеся фигуре парня который обычно производил другое впечатление, нежели сейчас, — «мы ему помогаем, да? Мы на него работаем и все дела хотя нам это вообще ничего не даст. Так почему у меня всё время такое ощущение, что мы — два хомячка, которые крутят колесо, а он просто наблюдает и делает из этого выводы?» Рюсей фыркнул, принимая то что на его вопрос так и не дадут ответа, поэтому мог лишь кивнуть, попеременно выуживая из кармана последнюю оставшуюся сигарету. Тот случай ни его, ни Хару, ничему не научил, а тот и не собирался учиться. — «Потому что так и есть,» — мрачно ответил Рюсей, рассматривая табак в своей ладони. — «И знаешь, что самое паршивое?» — «Что?» — Безучастно спросил другой, устало склонив голову в его сторону, теперь тоже отсутсвующе смотря на чужой бычок. Делать ничего больше не хотелось, даже подраться в попытке его отобрать не было. Просто усталость и последняя сигарета, которая сегодня не привлекала ни того, ни другого. Рю с легкой усмешкой перевел взгляд на парня сидящего рядом, явно заметив его взгляд, но не убрал ладонь. Сейчас после долго дня безумно хотелось выкурить эту сигарету и упасть в мягкую кровать у себя дома, но руки не доходили. — «Мне самому стало интересно, чем всё это кончится. Эта Сиройама реально какая-то загадочная, да? И я начинаю понимать, почему Бакуго на ней зациклился. Она… другая.» — «Другая,» — эхом повторил Харуто, переведя свой взгляд уже на темнеющее небо. — «Это точно. И от этого ещё страшнее. Хотя если подумать Бакуго тоже страшный, но мы же с ним как-то общаемся..» Они посидели ещё немного в тишине, слушая, как ветер шуршит опавшими листьями, а потом тоже собрались и пошли по домам. Никто больше не хотел разглагольствовать, да и обсуждать тему которую они успели обсосать в течении всего этого времени, хотелось передышки. Поэтому каждый думал о своём. Но оба знали: завтра всё продолжится. Потому что Бакуго Кацуки, если уж вбил себе что-то в голову, не остановится, пока не докопается до сути. А суть, как им начинало казаться, была куда глубже и опаснее, чем они могли себе представить. —— Он наконец отдалился от парней. Их голоса ещё какое-то время доносились до него. Харуто что-то возмущённо доказывал Рюсею, а тот лениво отмахивался, но вскоре стихли, растворённые вечерней тишиной. Кацуки выдохнул, сам не заметив, что всё это время держал плечи неестественно напряжёнными. Сегодняшний день вымотал его основательно. Вчерашний, впрочем, тоже. И позавчерашний. Вся эта неделя превратилась в какой-то затяжной, изматывающий марафон, и он не мог понять, почему его это так утомляет. Вроде бы ничего сверхъестественного не происходило. Уроки, тренировки, "сбор информации" — всё то же самое, что и всегда. Но усталость была какая-то другая. Не физическая, с физической он привык справляться. А какая-то… глубинная. Словно внутри него всё это время работал двигатель на повышенных оборотах, и теперь этот двигатель начинал слегка перегреваться. Конечно, скоро намечались выходные. Два дня, в течение которых он мог не идти в это государственное учреждение, требовавшее от него идеальной посещаемости, примерного поведения и прочей ерунды, на которую ему было глубоко плевать. Два дня свободы. Два дня, которые он мог полностью посвятить себе и своим планам, не отвлекаясь на дурацкие разговоры одноклассников, на нытьё Харуто и Рюсея о голоде и прочей ненужной херне, на… Мысль оборвалась. Он мотнул головой, отгоняя непрошеный образ, нахмурив брови и поджав губы, ускорил шаг. Лучше не думать об этом. Когда впереди замаячили ворота школьной территории, он почти не придал этому значения, настолько привычным было это зрелище. Высокие кованые створки, выкрашенные тёмно-зелёной краской, были распахнуты настежь, и сквозь них текли ручейки учеников, расходившиеся в разные стороны после тяжёлого учебного дня. Кто-то садился в припаркованные вдоль тротуара машины, где их ждали родители или водители. Кто-то собирался группами возле автоматов с напитками, обсуждая планы на вечер или же будущие выходные. Кто-то бодрым шагом направлялся к автобусной остановке и метро. А кто-то, как Бакуго, просто шёл пешком, засунув руки в карманы и не глядя по сторонам. В голове уже мелькали собственные планы и на этот вечер, и на выходные. Во-первых, магазин. Его несносная "бабка" — мать, которую он в мыслях иначе как старой и не называл, хотя та ещё вполне себе была в расцвете сил, — не так давно написала ему короткое сообщение, больше похожее на военный приказ или угрозу: «Яйца, помидоры, три пачки приправ для карри. Не забудь. Если забудешь — ужина не будет». Последняя угроза была, конечно, пустой — готовить он умел и сам, — но связываться с матерью и выслушивать её лекции о безответственности все же не хотелось. Вечно она забывает купить всё заранее и вспоминает об этом в последний момент, когда он уже на полпути домой. Ладно хоть небольшой супермаркет был по дороге, и в двух кварталах от дома, так что это поручение не сильно выбивалось из его планов. Он только досадливо цокнул языком, вспомнив, что яйца, скорее всего, придётся нести осторожно, чтобы не разбить, а это значило, что шаг придётся сбавить. Мелочь, а раздражает. Во-вторых, завтра он намеревался заглянуть в музыкальную студию. "Музыкалка" — так он её называл, — была небольшим частным классом в подвальчике старого здания в соседнем квартале. Мать записала его туда года три назад, когда он, ещё мелкий и глупый, ляпнул что-то про то, что барабаны — это круто, и герои тоже иногда играют на инструментах, чтобы развивать чувство ритма и как-то медитировать между работой. Это он услышал на одном из репортажей по телевизору, из слов какого-то героя, что явно внушал своим видом, что мог произвести стоящее впечатление. С тех пор он исправно посещал занятия, хотя никогда бы не признался в этом никому из школы. Кроме тупого Дэку, что 100% услышал об этом из уст его матери, когда та разговаривала с Инко и рассказывала как чем занимается ее сын в свободное время. А в остальном, барабаны были его тайной. Не потому, что он стеснялся, — плевать он хотел на чужое мнение. Просто это было что-то, что было его. Личное. То, что он делал не ради рейтинга, не ради силы, не ради того, чтобы кого-то превзойти. Просто потому, что ему это правда нравилось. Он относился к тому типу людей, которые, когда работают — даже над тем, что сами назвали бы ненужной, затратной фигнёй, — находят в этом отдых и развлечение. Для него провести час за барабанной установкой, выбивая сложный ритм и чувствуя, как вибрация от мембран отдаётся в груди, было своеобразной медитацией. Руки привычно ложились на палочки, нога сама находила педаль, а голова наконец отключалась от бесконечного потока мыслей. К тому же мать давно впряглась в эту музыкалку. Платила исправно, таскала его на концерты и постоянно пилила, если он время от времени пропускал занятия. «Скажет ещё, что снова игнорирую ее старания», — подумал он, закатывая глаза, проходя мимо каких-то ребят, что неисправно продолжали рубиться в какую-то игру на телефоне сидя группой на скамейках. Хоть это было не так. Просто иногда он забывал. Или не успевал. Но в эти выходные — точно пойдёт. Тем-более будто он мог не знать, как чувствовать ритм и путаться в барабанах. Какой бред. Он не путался. Он вообще редко в чём-то путался. Бакуго шагал по тротуару, едва замечая проплывающую мимо толпу. Другие ученики со своими сумками, рюкзаками, спортивными атрибутом расходились кто куда. Кто-то смеялся, кто-то торопился, кто-то уткнулся в телефон. Всё это было фоном, белым шумом, на который он давно научился не обращать внимания. Его мысли текли размеренно и привычно: завтра подъём в шесть. Зарядка. Растяжка. Пробежка в парке — три круга, можно четыре, если погода позволит. Потом боевые секции — он уже месяц отрабатывал одну связку, которая никак не давалась ему в полную силу без использования причуды. Потом музыкалка. Потом учебники. Никак не отходить от поставленного списка. Он понимал, что сейчас, в свои двенадцать, он всё ещё чертовски слаб. По-настоящему слаб. До Юэй оставалось не так уж много времени — каких-то три года, — а ему ещё столько нужно было успеть, столько натренировать, столько выучить. Его тело ещё росло, мышцы только начинали оформляться, и до того уровня, который он видел в своём воображении, было еще как до луны. Но к тому моменту, когда ему самому придётся выпускаться из этой школы и штурмовать вступительные экзамены в Юэй, он должен загнать себя до приемлемого состояния. При этом он даже не допускал мысли, что может не поступить. Сама идея провала вызывала у него физическое отвращение — настолько сильное, что он тут же отгонял её прочь и с ещё большим остервенением погружался в учебники или тренировки. Именно для этого он так упорно нагружал себя изо дня в день, тонул в информации и учебниках до позднего вечера, ложился ровно по расписанию — специальному режиму, который сам для себя разработал, — а утром снова шёл в школу, чтобы там проявлять то, чего уже успел добиться. А значит он будет номером один. И точка. И он шёл бы так и дальше, погружённый в свои планы и расчёты, если бы в какой-то момент его взгляд не зацепился за фигуру, движущуюся впереди, заставив его отогнать свои недавние размышления. Она выходила из бокового входа школы — того, что вёл из музыкальных классов. Эту дверь редко использовали: она была старая, с облупившейся рамой и тугим замком, и большинство учеников даже не знали о её существовании. Но Сиройама Киёми, очевидно, знала. Она появилась оттуда, как всегда, со своим небольшим футляром на плече и школьной сумкой на другом. Чужая высокая фигура плавно продвигалась сквозь толпу, не задевая никого, но и не уступая дороги. Она не проталкивалась — она просто шла быстрым, размашистым шагом, и люди почему-то сами расступались перед ней, будто чувствовали исходящую от неё волну холодной, сдержанной энергии. Внутренне же он и сам хотел производить такое впечатление от посторонних людей. Бакуго почти фыркнул на это, когда вновь заприметив её, будто это не было запланировано у него в голове заранее, будто эта встреча и правда была случайной. Ну конечно. Случайной. Как и все предыдущие. Видимо, она опять направлялась домой — или, что было вероятнее, на свои внеклассные уроки, о которых он знал лишь мельком, из обрывков информации, собранной за эту неделю. Она выходила не из главного входа, как все нормальные люди, а из бокового. Там как он знал она брала свой футлярчик со школьным инструментом, на который ей дали персональное согласие. Направлялась она, как обычно, не к главным воротам, где всё ещё толпились опаздывающие школьники, а к дальним, маленьким, почти незаметным за разросшимися кустами азалии. Тем, что выходили на тихую улочку, ведущую в жилые кварталы. Тем самым путём, которым обычно ходили только старожилы района, знающие все проходные дворы и короткие тропинки. Кацуки издал недовольный вздох — скорее для самого себя, чем для кого-то ещё, — и, сам не отдавая себе отчёта, еще давно немного скорректировал свой собственный маршрут. И сожет быть, он чуть-чуть скорректировал и собственное время выхода на этой неделе, но это была чистая случайность. Или закономерность. Или и то и другое сразу. А так он не собирался за ней ходить. Просто ему было в ту же сторону. Ну или почти. Примерно. В общем-то, какая разница, каким путём ему добираться до магазина? Эта дорога ничуть не хуже других. Даже короче, а если срезать через тот проходной двор возле старой пекарни, он добирался до дома быстрее обычного. Он просто экономил время. Вот и всё. Ничего такого. И вообще, это ей надо задавать вопросы. Почему она ходит именно ЭТОЙ дорогой когда был проход через главные, где ходят все обычные люди? Сам Бакуго за эту неделю он уже успел обнаружить странную закономерность, которую раньше почему-то не замечал, после ее появления. Хотя, наверное, потому, что они всё время разминались. Вначале Кацуки и не понял, каким это образом в несколько разнобойных дней стал видеть её на том же пути, каким иногда ходил сам. Но он быстро вычислил эту загадку, сопоставив факты. Впервые он заметил ее заметил в среду, потом в четверг, а потом — только в следующую среду. Он стал смотреть на часы, вспоминал, во сколько прошёл сам, и в итоге всё сошлось. У большинства школьников учёба заканчивается к половине пятого, и все спешат домой, а вот президентский долг задерживал её до шести или даже до половины седьмого. После чего та всегда выходила из школы в спешке, с футляром на перевес и школьной сумкой. Конечно, она не всегда выходила с инструментом: что означало, что уроки музыки у неё не каждый вечер, а лишь в определённые дни. И сегодня как раз был такой день. Сам Кацуки пока не смог понять, в какие именно дни у нее были внеклассные занятия, но это было и неважно. Важно было то, что его вычисления всеже оказались верны: её всегда можно встретить именно в это время, она выходила ровно как по часам. Он просто запомнил, что в те дни, когда у неё семь или шесть уроков, она задерживается в кабинете учсовета или в других клубах ровно на сорок минут, после чего уже могла уйти. Поэтому он просто стал замечать на стендах для расписаний, сколько у неё уроков, и прибавлять к ним ровно сорок минут, чтобы точно знать, когда она появится и пересечься с ней. Чистая математика. Ничего личного. Он разумеется, шёл следом. Все также, не потому что следил — нет. Просто ему в ту же сторону! Ну, почти в ту же. И вообще, это ничего не значило. Вместо этого он заставил себя не ускорять шаг. Даже, наоборот, чуть сбавил, отдалившись на приличное расстояние, но при этом оставаясь в зоне видимости — для себя, разумеется. Не для кого-то ещё. Кацуки и сам ходил этой дорогой. Почти всегда, уже несколько лет. И он прекрасно знал, что ничего странного в этом нет. Так что, когда он тоже свернул к дальним воротам прямо за ней, это не было преследованием. Это был просто его обычный маршрут. Ну, или почти обычный. Со стороны это, он надеялся, не выглядело слишком странно. Просто ещё один школьник, идущий домой после уроков. Мало ли кто тут ходит. Маленькая калитка, через которую он прошёл следом за ней, была старой и ржавой, с облупившейся серой краской и скрипучими петлями, которые издали жалобный звук, когда он её приоткрыл. За ней начинался совсем другой мир. Не тот, что окружал парадный вход школы с его широкими тротуарами, шумной проезжей частью и бесконечными рядами велосипедов на парковке, а тихий, почти деревенский уголок, спрятанный в самом сердце жилого квартала. Он шёл тихо — не потому, что старался вести себя незаметно, а потому что так казалось правильнее. В тишине ничто не отвлекало, и мысли текли своим чередом, плавно и размеренно. И пока они шли, Бакуго думал про себя: что же такое успело произойти за это время, что теперь он тратит драгоценные минуты на такую ерунду? Это было тупо. Невероятно, возмутительно тупо и он это осознавал. Но сам не мог понять собственное любопытство. Казалось бы, чего проще: подойти, нормально познакомиться и окончательно убедиться, что он тратит время на очередную пустышку. Чтобы раз и навсегда перестать страдать фигнёй и вернуться к тому, что действительно важно — учебе, тренировкам, подготовке. В один из дней он даже попытался это сделать. Подойти и оборвать все размышления, образы и другие мысли, но что-то его остановило. Он впервые столкнулся с этим чувством. Это была нерешительность. Голос куда-то пропадал, а ноги будто прирастали к земле. И это чувство он не мог преодолеть всё время с тех пор, как узнал о ней. Кацуки сколько сам себя помнил никогда не был человеком, который давал попятную и отступал, идя напролом, без сожалений и робости. Поэтому именно эта нерешительность так взбесила его, именно из-за нее он начал "рыть под девушку" — чтобы это тупое чувство с которым он никогда не был знаком наконец испарилась из его разума. Тем временем узкая улочка, зажатая между побелённой стеной школьного спортзала и высоким деревянным забором какого-то частного дома, виляла вперёд, убегая в заросли старых клёнов и дикого винограда, который уже начал краснеть по краям, предвещая наступившую осень. Асфальт здесь был старый, потрескавшийся, с целой сетью мелких трещин, сквозь которые пробивались пучки сухой травы. Вдоль дороги стояли покосившиеся деревянные столбы с проводами, на которых, нахохлившись, сидели жирные воробьи. Где-то в глубине квартала хрипло лаяла старая собака, и ей вторила другая, помоложе, звонким, заливистым лаем, будто стараясь перекричать. Из открытого окна двухэтажного дома доносились приглушённые звуки телевизора — кажется, вечерний выпуск новостей. Кацуки шагал, глядя то себе под ноги, то на дома, проплывающие мимо, со совершенно отсутствующим выражением эмоций на лице. Он не смотрел на неё. Ну, почти не смотрел. Его взгляд иногда сам собой поднимался, цепляясь за эту фигуру впереди, но он тут же одёргивал себя и переводил взгляд на что-нибудь другое. Например на ржавый почтовый ящик, на кошку, дремлющую на крыльце или на покосившийся фонарь. У них была одна дорога. По крайней мере, какое-то время. Обогнать он её тоже не мог. Слишком уж быстро она шла, да и не особо так и хотелось. Её шаг был настолько широким и уверенным, что Кацуки, сам не привыкший плестись как черепаха, невольно отметил, что догнать её было бы непросто даже при всём его желании. Твёрдая подошва её туфель будто чеканила шаг по асфальту, но при этом ступала на удивление легко, почти бесшумно. В этом было что-то странное. Такое сочетание тяжести и лёгкости, что Бакуго поймал себя на том, что пытается разобрать ритм её походки и темп. Чушь какая. Он тут же одёрнул себя. Смешно было бы пытаться её обогнать. Он бы прошёл мимо, а она скорее всего также просто догнала бы его, когда он сам того не ожидал и расслабился. Даже не заметив, что в этот момент у них было молчаливое соревнование, которое Кацуки придумал в своей голове. Глупо. Он не маленький, чтобы играть в такие игры. Особенно когда один из участников даже не в курсе, что игра идёт. Да что уж там — второй участник, казалось, вообще не в курсе о существовании первого. Кацуки сбавил шаг ещё сильнее. Теперь между ними было метров двадцать, не меньше. Он держался в тени деревьев, стараясь не выходить на открытые участки, где его силуэт мог бы быть заметен. Хотя что за бред — он просто идёт домой. Ничего противозаконного. Но почему-то внутри всё равно поселилось смутное, неприятное чувство, похожее на то, какое бывает, когда делаешь что-то, за что тебя могут отчитать. Он тут же разозлился на себя за это чувство. Ему-то что скрывать! Улица становилась всё тише. Прохожие, попадавшиеся им навстречу, быстро рассасывались, и вскоре они остались вдвоём на всём протяжении этой пустынной, залитой вечерним светом улочки. Солнце опускалось всё ниже, и его лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на асфальте длинные, дрожащие завораживающие тени. Пахло сухой травой, нагретой за день пылью и откуда-то издалека — речной водой. Бакуго смотрел на её спину, почти не мигая, когда все же несовладал с собой. Её волосы — густые, тёмно-русые, которые в этом освещении казались почти чёрными, — были все также собраны в высокий, длинный хвост, и этот хвост мерно раскачивался из стороны в сторону, как маятник, неизбежно следуя за своей хозяйкой. Никаких каскадов, никаких выбивающихся прядей — всё было идеально ровно и гладко, до неестественности аккуратно. Сумка и футляр размеренно покачивались на её плечах, время от времени ударяясь о бедро, но девушку это, казалось, ничуть не тяготило. Она совершенно не отвлекалась на все что ее окружало, и это было заметно даже со стороны. Несколько детей, игравших на тротуаре с мячом, спешно расступились при её приближении, прижавшись к забору, — не потому, что она что-то сказала или сделала, а просто… увидев выражение её лица. Бакуго знал это выражение. Он видел его уже несколько раз когда встречался с ним в коридорах или столовой — и всегда одинаковое. Хмурое, сосредоточенное, с лёгким оттенком раздражения, словно она всё время решала в уме какую-то сложную задачу или на ее плечах важная миссия. Идеально ровные брови были слегка сведены к переносице, губы плотно сжаты, а взгляд, холодный и прямой, был устремлён куда-то вперёд, вдаль. Ни улыбки, ни тени неуверенности. Ничего из того что можно было бы назвать слабостью. Кацуки фыркнул про себя. Сто процентов она даже улыбаться не умеет, строит из себя хер пойми кого, задрав нос кверху, будто все остальное не стоит ее внимания. Чего, раз на месте президента можно зазнавшись теперь вести себя так, да? После этого Кацуки почему-то хотелось найти в ней хоть какой-то изъян, хоть что-то, что подтвердило бы его раздражение и оправдало его неприязнь к ее фигуре. Но, положа руку на сердце, он не мог. Даже ее гордый вид, непошатнул его легкое восхищение о ней. Тем-более, пока все его догадки о её "скверном характере" о котором другие рассказывали по слухам, не находили ни малейшего подтверждения. Она не кричала, не унижала, не пользовалась своим положением. Просто была… такой. Холодной. Отстранённой. Занятой своими делами. Эффективной и до боли идеальной, шла по жизни также, как шел он сам. Ну или хотел идти в будущем. Идеальный пример для подражания. Конечно на первом месте был Всемогущий, но все же. Бакуго сам старался вести себя точно так же каждый день, только ещё и орал на всех при этом. Да и вряд ли им как-то восхищались в отличии от нее. Когда проходил, его побаивались, когда проходила она, ее уважали. В этом была их разница, кроме возраста. И эта мысль неприятно царапнула где-то на задворках сознания, но он тут же её отогнал. Она свернула. В какой-то момент, Бакуго даже не заметил, когда именно, их дороги должны были разойтись, настолько сильно уйдя в собственные мысли. Та часть пути, что была им обоим по дороге, всегда заканчивалась на этом перекрёстке. Дальше был маленький, тёмный переулок, в который она обычно сворачивала — быстро, резко, даже не обернувшись, — и который уходил куда-то в сторону старых жилых кварталов, где Кацуки никогда не бывал, ведь ему это было незачем. Он же должен был идти прямо — к супермаркету, а потом домой. Бакуго замедлил шаг, а потом остановился в том месте где еще недавно была чужая фигура. Ноги сами приросли к асфальту возле какого-то кирпичного закутка, старой трансформаторной будки, с которой облупилась краска. Думая между тем про себя «И не боится же одна по таким местам ходить, лучше бы побереглась на всякий случай или ходила с кем..». Но он вновь отогнал эти мысли, ведь это явно не его дело. Он стоял и смотрел в этот переулок, будто пытался разглядеть там чужой силуэт, хотя та уже давно скрылась за другим поворотом. Переулок был тёмным, заросшим и выглядел явно мрачно, с разбитым асфальтом и старым фонарём, который ещё не зажёгся. В его глубине угадывались очертания каких-то домов, но ничего конкретного разобрать в подступающей вечерней темноте было нельзя. Несколько секунд он просто стоял. Потом резко выдохнул зажмурив глаза, отлепился от будки и, засунув руки ещё глубже в карманы, зашагал прямо, вновь проклиная себя за очередную выкинутую за этот день глупость. Хватит. Завтра выходные. Два дня в которых он может не думать об этом. Два дня он может заниматься реальными делами, а не всей этой ерундой. До супермаркета он добрался быстро. Небольшой магазинчик на углу сиял тёплым, жёлтым светом витрин, и внутри играла какая-то ненавязчивая мелодия. Кацуки машинально набрал в корзину то, что просила мать, — яйца (целых десять штук, придётся тащить осторожно, блин), помидоры, три пачки приправ, — и, расплатившись на кассе, отправился домой. Всё это время его мысли были заняты рутиной: что приготовить на ужин раз он задержался позже обычного и мать ничего скорее всего не приготовила, сколько повторений сделать завтра, какую комбинацию отработать на барабанах вместо того что рекомендовал репетитор. Он не думал о ней. Ну, почти. Только когда переходил дорогу, на долю секунды в голове всплыла картинка: тёмный переулок, чужая спина, хвост волос, качающийся как маятник. Он моргнул, и картинка уже тут же исчезла. Дома он первым делом отнёс продукты на кухню, бросил сумку у лестницы и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Завтра будет длинный день. Нужно было выспаться. —— Утро субботы встретило его зябкой, прозрачной тишиной. Кацуки проснулся в шесть, когда за окном ещё только-только начинало сереть. Он сел на кровати, потянулся до хруста в позвонках и несколько секунд просто смотрел в окно, за которым медленно, неохотно растворялся ночной сумрак. Улица была пуста — только фонари ещё горели, разбрасывая по асфальту бледно-жёлтые круги, да где-то вдалеке, у самого горизонта, небо уже начинало наливаться бледной голубизной. Он встал, умылся ледяной водой из-под крана — от этого по коже пробежали мурашки, а сонливость исчезла мгновенно, — и, натянув спортивный костюм, вышел на пробежку. Квартал ещё спал. Ставни на окнах были плотно закрыты, у почтовых ящиков дремали соседские коты, и только одинокий старик в спортивном трико, совершавший утренний моцион, приветственно кивнул ему издалека. Кацуки пробежал свой обычный маршрут: три километра по периметру района, мимо спящей школы, мимо парка с прудом, где карпы лениво шевелили плавниками в тёмной воде, мимо круглосуточного магазинчика, у которого рабочий в синем комбинезоне разгружал коробки с молоком. Воздух был холодным и колким, пах прелой листвой и приближающейся осенью. Он дышал глубоко, размеренно, чувствуя, как лёгкие наполняются этим холодом и как с каждым выдохом из тела уходит напряжение, накопившееся за неделю. После пробежки — растяжка во дворе. Он выполнял упражнения методично, без спешки, чувствуя, как мышцы, разогретые бегом, становятся эластичными и податливыми. Двор был тих и пуст — только бельё, развешенное матерью на верёвке, лениво колыхалось на ветру. К восьми он уже был дома. Быстро позавтракал — рис, жареная рыба, мисо-суп, — выслушал от матери короткую лекцию о том, что «если уж ты занимаешься спортом, то мог бы хотя бы иногда помогать с уборкой», привычно огрызнулся в ответ, но посуду за собой всё-таки убрал. — «В музыкалку сегодня, надеюсь?» — спросила Мицуки, не оборачиваясь от плиты. На ней был старый фартук с выцветшим рисунком, а волосы она сегодня собрала в низкий хвост — значило, что настроение рабочее и придираться будет меньше. — «Ага,» — буркнул Кацуки, натягивая кроссовки в прихожей. — «Не опаздывай. И не вздумай прогуливать — я уже заплатила за этот месяц.» — «Да помню я, старая. Не нуди.» — «Сам ты старый,» — беззлобно бросила Мицуки и махнула полотенцем, прогоняя его из кухни. В музыкальной студии, которая располагалась в полуподвале старого здания на соседней улице. Это было небольшое двухэтажное здание на тихой улочке, зажатое между булочной и антикварной лавкой. Внутри пахло старой мебелью, пылью, канифолью и чем-то сладковатым — возможно, духами преподавательницы по фортепиано. Кацуки не обращал внимания на интерьеры — его интересовала только барабанная установка в дальней комнате, куда он проходил, даже не здороваясь с администраторшей за стойкой. Та уже привыкла к его "манерам" и не обращала внимания. Репетитор что обычно занимался с ним пытался заставить порепетировать новое, предоставленое им произведение, но Кацуки не собирался слушать его сегодня, в принципе как всегда. Он не так давно уже хотел отработать кое-какую песню которая ему понравилась и намеревался отработать именно ее, когда в следующий раз зашел бы сюда. И этот момент настал. Он вынул телефон из кармана, с слегка покоцаным экраном, быстро найдя то что искал, пока репетитор продолжал что-то жужжать на ухо, но тот не придавал значения. Сев за барабанную установку, взял палочки и закрыл глаза. Несколько секунд он просто сидел в тишине нарушаемой лишь чужим недовольным бубнежом, чувствуя, как прохладное дерево палочек ложится в ладони. Прежде чем начать играть. Ритм это все что было нужно. Чёткий, яростный, как пульс. Палочки летали над барабанами, выбивая дробь, которая отдавалась в груди и зубах. Он не думал о нотах, не думал о технике — просто отпускал тело, позволяя ему делать то, что оно и так умело. Это было похоже на бой. На тренировку. На взрыв, но только тихий. Час пролетал в таком темпе незаметно. Когда он наконец отложил палочки, руки слегка дрожали от напряжения, а в голове было пусто и ясно — именно так, как он любил. Репетитор уже давно покинул класс, явно осознав что делать и учить мальчика наставлениями бесполезно. Поэтому просто ушел к более перспективному ученику, который в отличии от некоторых, всеже пользовался его услугами. После музыкалки он вновь заскочил в супермаркет и, сверившись с маминым списком, закупился всем необходимым. У кассы стояла небольшая очередь, и Кацуки, недовольно постукивая ногой, разглядывал витрину с журналами. На обложке одного из них — геройского еженедельника — красовался Всемогущий в новой позе, и Бакуго на мгновение задержал на нём взгляд. Скоро. Скоро и он будет там. Дома его ждала стопка учебников и домашки которую он отложил себе на вечер. Он засел за стол в своей комнате, включил лампу и углубился в математику, потом в английский, потом в геройское право — сухой, сложный текст, который он упрямо продирал, строчку за строчкой, делая пометки на полях. За окном солнце перевалило за полдень и начало клониться к закату, а он всё сидел, подперев голову рукой и шевеля губами над особо сложными абзацами. Время от времени пиликал телефон. Харуто прислал какую-то дурацкую картинку с котом и подписью «это ты, когда видишь президента». Кацуки фыркнул и, не удостоив ответа, отложил телефон в сторону. Потом пришло сообщение от Рюсея — тот жаловался, что отец заставил его разбирать гараж, и интересовался, не хочет ли Бакуго завтра потренироваться вместе. «Посмотрим», — коротко ответил он, прекрасна понимая что от тренировки в их слова, будет лишь один воздух. Больше его не отвлекали. Вечером, когда за окном уже стемнело, он спустился на ужин. Родители сидели за столом — отец, Масару, в домашней футболке, усталый после работы, но довольный, что-то рассказывал о новом проекте в дизайн-бюро, а мать слушала ей также явно была интересна тема их общей работы, подперев щёку рукой, и изредка кивая. Кацуки же молча съел свою порцию, встряв в разговор ровно один раз — когда отец спросил, как продвигаются тренировки. — «Нормально,» — ответил он с набитым ртом, поддевая палочками лист салата на собственной тарелке. — «На следующей неделе увеличиваю нагрузки.» — «Смотри не переусердствуй,» — заметила мать, подкладывая ему ещё риса. — «А то однажды придёшь домой и рухнешь. И что я тогда буду с тобой делать?» — «Не рухну,» — отрезал он, явно несобираясь проявлять свою слабость, даже перед родителями. — «Я знаю свои пределы.» После ужина он вернулся в комнату и ещё час читал перед сном — не учебники, а книгу по тактике боя, которую взял в школьной библиотеке. Потом, когда глаза начали слипаться, отложил её на тумбочку, выключил свет и уставился в потолок. За окном тихо шуршали шины проезжающей машины. Где-то далеко лаяла собака. В доме было тепло и тихо. Кацуки перевернулся на бок и закрыл глаза. Завтра воскресенье. Ещё один день, полный дел. Ещё один день, чтобы стать сильнее. Он уснул быстро, без сновидений, и в его голове не было ни одной посторонней мысли. —— Понедельник наступил неизбежно, как приливная волна, смывающая остатки выходного спокойствия. Утро выдалось пасмурным и ветреным — небо затянуло ровной серой пеленой, сквозь которую солнце пробивалось лишь изредка, бледными, размытыми пятнами. В воздухе пахло приближающимся дождём и мокрым асфальтом, хотя осадков пока не было — только ветер трепал кроны деревьев, срывая с них последние пожухлые листья, и гнал по тротуарам мелкий сор. К полудню, когда прозвенел звонок на большую перемену, школа гудела, как растревоженный улей. Коридоры наполнились шумом: топотом ног, хлопаньем дверей, смехом, криками, звоном посуды из столовой. Ученики высыпали из классов, разбиваясь на группы и компании — кто-то спешил занять очередь в буфете, кто-то шёл к автоматам с напитками, а кто-то просто брёл по коридору, разминая затёкшие за четыре урока ноги. Воздух здесь был спёртым, тёплым, пахнущим мелом, школьными обедами и едва уловимым ароматом чьих-то духов — сладких, приторных, какие обычно носят старшеклассницы. Харуто и Рюсей облюбовали подоконник в дальнем конце коридора второго этажа — там, где батарея грела спину, а из окна открывался вид на внутренний двор школы. Отсюда было удобно наблюдать за проходящими мимо учениками и обсуждать всё, что приходило в голову. Сейчас, впрочем, оба выглядели не столько заинтересованными, сколько смертельно уставшими. Неделя, проведённая в попытках угодить Бакуго, давала о себе знать — круги под глазами у Рюсея стали заметнее, а Харуто то и дело подавлял зевоту, прикрывая рот ладонью. — «Нет, я тебе говорю, это был чистый гол!» — Харуто эмоционально взмахнул рукой, чуть не заехав по носу проходящему мимо первогодке, который вовремя пригнулся. — «Роналдо просто зверь, я тебе отвечаю! Ты видел этот момент на сорок седьмой минуте? Когда он обошёл двоих защитников и пробил в левый угол?» — «Да не смотрел я твой футбол,» — лениво отмахнулся Рюсей, ковыряя носком кроссовки отставший уголок линолеума. — «У меня батя вчера телик занял на весь вечер, смотрел какой-то дурацкий сериал про самураев. Я чуть не помер со скуки. Пришлось в телефоне сидеть.» — «Зря, хотя неудивительно, ты же "Леди баг" предпочтёшь, а это просто очередное опадание, пхах!» — Он тут же получил оплеуху, но все равно не потерял энтузиазма, даже под чужим, злым взглядом. — Реально крутой матч был! Бразилия — Аргентина, классика же! Я так орал, что мелкая прибежала из своей комнаты и запулила в меня подушкой,» — Харуто усмехнулся, потирая затылок, будто всё ещё чувствовал тот удар. — «Сказала, что я «мешаю ей смотреть „Сейлор Мун“». Представляешь? «Сейлор Мун»! В её-то возрасте!» — «Ну, у каждого свои увлечения,» — философски заметил Рюсей. — «Кстати, об увлечениях. Ты слышал про ту девчонку из восьмого «А»? Ну, которая с розовыми прядями? Мне Дайске рассказывал, она в клуб каллиграфии записалась. Говорит, у неё такой почерк, что учителя плачут от умиления. Она такая милашка.» — «Каллиграфия?» — Харуто скривился, явно неразделяя восхищения друга. — «Скукотища какая.. Вот в волейбольный клуб я бы пошёл! Там форма красивая, и девчонки когда прыгают то…» — «Ты и волейбол?» — Рюсей скептически приподнял бровь, недав ему закончить свой пошлый комментарий. — «Ты же мяч в прошлом году мимо сетки запулил, и он в лицо тренеру прилетел. Забыл?» — «Это был несчастный случай!» — возмутился Харуто, слегка покраснев, осуждающе указывая на него пальцем, явно несобираясь соглашаться с чужой позицией. — «Ветер был сильный! И мяч был кривой! И вообще, я с тех пор натренировался!» — «Ага, конечно,» — хмыкнул Рюсей, но продолжать подколку не стал — заметил, что Бакуго, сидящий чуть поодаль на корточках, оторвался от своего блокнота и поднял голову, смотря на них как на идиотов. Кацуки действительно сидел на корточках, прислонившись спиной к холодной стене, и время от времени делал какие-то пометки в небольшом потрёпанном блокноте, который завёл специально для своих "исследований". За выходные его спесь немного поутихла, и он был этому несказанно рад. Суббота и воскресенье прошли в таком плотном графике тренировок и занятий, что у него просто не оставалось времени думать о всякой ерунде. И это было хорошо. Правильно. Ещё несколько таких дней — и его точно отпустит от этого маньячного бреда, и он сможет вернуться к нормальной жизни. К жизни, в которой не было места непонятным старшеклассницам с серыми глазами и странным акцентом. Он почти убедил себя в этом. — «Эй, Бакуго,» — окликнул его Харуто, свешиваясь с подоконника. — «Ты чего там всё пишешь? Опять свои "разведданные"?» — «Не твоё дело,» — коротко бросил Кацуки, не поднимая головы, но уши его едва заметно покраснели. Харуто заглянул ему через плечо, но Кацуки захлопнул блокнот быстрее, чем тот успел что-либо разглядеть и сунул его в задний карман. — «Да ладно тебе!» — Харуто спрыгнул с подоконника и потянулся. — «Мы ж не чужие люди, че скрывать то, все равно все и без этого понятно. Кстати, ты не поверишь, кого мы вчера видели возле торгового центра! Ту девчонку из десятого класса, ну, которая в очках и с косичками. Она, оказывается, работает в книжном по выходным! Мы к ней подошли, поздоровались, слово за слово…» — «Вы опять кого-то расспрашивали?» — Кацуки нахмурился, но без настоящей злости. Скорее, с ленивым любопытством. — «Ну…» — Рюсей замялся, почёсывая затылок. — «Не то чтобы расспрашивали. Просто разговорились. И она случайно упомянула, что Сиройама тоже в книжный клуб ходит. По средам. И иногда помогает в волейбольном клубе иногда как игрок, а иногда как менеджер или типа того. У них в спортзале даже расписание висит, мы с Хару мельком заметили.» — «Волейбольный клуб?» — Бакуго вскинул бровь. Этого он ещё не знал и это было что-то новенькое. — «И книжный? Она видимо и правда не спит.» — «Вот и я о том же!» — оживился Харуто. — «Она либо и правда робот, либо у неё есть секретная техника раздвоения личности. Или она вампир. Я читал, вампирам не нужен сон.» — «Придурок,» — беззлобно бросил Рюсей. — «Вампиров не существует.» — «Откуда ты знаешь? Может, существуют! Просто они хорошо маскируются!» — Хару протестующе фыркнул, намереваясь продолжать верить в свои фантазии, на то, что когда нибудь точно встретит, сексапильную вампиршу. Кацуки не слушал их перепалку. Он задумчиво смотрел в пол, переваривая новую информацию. Книжный клуб. Волейбольный клуб. Музыкалка. Ученический совет. Библиотека. У этой девушки было больше занятий, чем у него самого, а он-то считал свой график перегруженным.. И при этом она умудрялась везде успевать и везде держать планку. Это вызывало… не раздражение, нет. Скорее, что-то похожее на уважение. Неохотное, нежеланное, но уважение. Прозвенел звонок, возвещая начало пятого урока. Ученики нехотя потянулись к своим классам, продолжая на ходу обсуждать свои дела. Харуто и Рюсей, подхватив сумки, направились следом за Бакуго, который шагал впереди, всё ещё погружённый в свои мысли. Пятый урок был историей. Учитель Кабуру-семпай, пожилой мужчина с прокуренным голосом и привычкой теребить очки на цепочке, монотонно рассказывал о периоде Эдо — о сёгунате Токугава, о политике изоляции, о том, как Япония на двести лет закрылась от внешнего мира. Класс, убаюканный его размеренным голосом, клевал носом. Кто-то рисовал на полях тетради, кто-то переписывался с соседом, кто-то просто смотрел в окно на серое, низкое небо. Кацуки сидел, подперев щёку рукой, и делал вид, что слушает. На самом деле его взгляд то и дело соскальзывал на затылок Мидории, сидящего через ряд. Изуку, как обычно, старательно записывал каждое слово учителя в свою тетрадь, и его ручка так и мелькала по бумаге. Бакуго раздражённо цокнул языком. Этот Деку, со своим вечным усердием, бесил его до зубовного скрежета. Даже сейчас, на скучнейшем уроке истории, он сидел как прилежный ученик, впитывая информацию, которая ему, без причуды, всё равно никогда не пригодится. Задрот херов. — «Дэку,» — негромко окликнул его Кацуки, когда учитель отвернулся к доске, пока его так и подмывало пульнуть в него чем-то. Изуку вздрогнул, его плечи мгновенно напряглись, и он медленно, с опаской обернулся. На его лице уже застыла та самая нервная, заискивающая улыбка, которая появлялась каждый раз, когда Бакуго обращал на него внимание. — «Д-да, Каччан?» — «Ты опять строчишь как проклятый, думаешь, что если запишешь каждое слово, станешь умнее?» — голос Бакуго был тихим, почти ленивым, но в нём сквозила едва уловимая издёвка. — «Или надеешься, что знания компенсируют твое ничтожное существование без причуды?» Изуку промолчал, только сглотнул и опустил взгляд в тетрадь. Его пальцы, сжимавшие ручку, слегка дрожали. Кацуки хмыкнул и отвернулся к окну, потеряв к нему интерес. Ритуал был соблюдён — он напомнил Деку о его месте, и этого было достаточно. Не то чтобы он сегодня был в настроении для полноценной травли. Мысли его были заняты другим. Шестой урок — физкультура — прошёл под моросящим дождём, который наконец-то пролился с набухшего неба. Учитель Ямада, вечно бодрый и громогласный, гонял класс по мокрому стадиону, заставляя сдавать нормативы по бегу на длинную дистанцию. Кацуки пришёл первым, обогнав ближайшего соперника на добрых полкруга. Он стоял, тяжело дыша и упираясь руками в колени, и смотрел, как остальные плетутся к финишу. Дождь стекал по его волосам, по лицу, за шиворот, но он не обращал внимания. Холодная вода остужала разгорячённую кожу и проясняла мысли. После уроков, когда большая часть учеников уже разбрелась по домам или кружкам, троица снова собралась на втором этаже, у окна, выходящего во внутренний двор. Бакуго стоял, прислонившись плечом к стене, и задумчиво вертел в руках свой блокнот. Парни маялись рядом, перебрасываясь ленивыми фразами. — «Слушай, Бакуго,» — начал Харуто, пиная носком кроссовки воображаемый камешек, — «ты не думал, может, ну её, эту Сиройаму? Мы уже столько всего узнали, а толку-то? Ты с ней даже не разговаривал толком.» — «Я с ней разговаривал,» — резко ответил Кацуки. — «Тогда, когда она в меня врезалась.» — «Это не считается!» — фыркнул Рюсей. — «Это она с тобой разговаривала. А ты стоял как статуя и даже слова не выдавил.» — «Завали,» — процедил Бакуго, но без обычной ярости. — «Я просто не был готов.» — «Не был готов?» — Харуто удивлённо приподнял брови. — «Ты? Не был готов? Бакуго, ты же всегда готов ко всему. Ты на контрольные без подготовки ходишь и всё равно всех делаешь. А тут — "не готов"?» Кацуки не ответил. Он и сам не знал, почему эта девушка вызывала в нём такую странную, парализующую нерешительность. Может, дело было в том, как она на него смотрела — сверху вниз, спокойно, без тени страха. Может, в её голосе, в этом мелодичном акценте, который он не мог разобрать. А может, в том, что она, казалось, вообще не замечала его существования. Он, Кацуки Бакуго, будущий Герой Номер Один, был для неё пустым местом. И это было… непривычно. И выбешивало. — «Ладно,» — сказал он, отлепляясь от стены. — «Идём. Посмотрим, что там с волейбольным клубом.» — «Опять?!» — простонал Рюсей, но тут же осёкся под ледяным взглядом Бакуго. — «Ладно-ладно, идём. Только если нас опять спалят, я скажу, что это ты нас заставил.» — «Так и есть,» — пожал плечами Кацуки. — «Я вас и заставил. И что?» Парни обречённо переглянулись и поплелись следом. Они поднялись на третий этаж — туда, где, по словам Рюсея, висело расписание волейбольного клуба и где, возможно, можно было застать Сиройаму после занятий. Но когда они свернули в коридор, их встретила совсем другая картина. В дальнем конце коридора, возле стенда с объявлениями, стояла она. Сиройама Киёми собственной персоной. Сегодня на ней была та же строгая форма, что и всегда, но волосы — он заметил сразу — вновь были заплетены не в обычную косу, а в тугой хвост, перехваченный тёмно-зелёной лентой. Хвост спадал на спину тяжёлой волной, и, когда она наклонялась к стенду, он соскальзывал с плеча, заставляя её машинально поправлять его. Движение было быстрым, неосознанным и странно завораживающим. Но она была не одна. Вокруг неё вились три девушки — старшеклассницы, судя по цвету галстуков, из параллельного класса. Они щебетали, как стайка воробьёв, окружив её плотным кольцом, и их голоса эхом разносились по пустому коридору. Кацуки инстинктивно сделал шаг назад, за угол, увлекая за собой и парней. Харуто, не успевший ничего понять, открыл было рот, но Рюсей вовремя зажал ему лицо ладонью и прижал палец к губам: «Тихо!» — «Ох, школа только недавно началась, а я уже та-а-ак устала!» — донеслось до них. Голос был высоким, капризным, с теми характерными растянутыми гласными, которые обычно используют девушки, желающие, чтобы их пожалели. Его обладательница — невысокая пухленькая брюнетка с двумя хвостиками и блестящими заколками в волосах — картинно приложила ладонь ко лбу, изображая смертельную усталость. — «Может, в торговый центр на неделе сходим, а? Я слышала, в «Мицукоши» выходит новая коллекция сумок от Саманты Табаса! А ещё у них там открылся новый стенд с косметикой…» — «О, точно-точно!» — подхватила вторая, худая и высокая, с волосами, выкрашенными в модный каштановый оттенок, и длинными накладными ресницами, которые подрагивали при каждом моргании. — Согласна, я тоже была бы не прочь прошвырнуться и погулять нормально. Мне ещё хайлайтер надо закупить, мой уже почти закончился, а без него я как бледная поганка… — «А ты, Киёми?» — третья, самая бойкая на вид — коротко стриженная, с острым подбородком и хитрым, оценивающим прищуром, — повернулась к Сиройаме и одарила её сладкой, точно патока, улыбкой. — «Идёшь с нами на этот раз, надеюсь? А то вечно ты занята, занята… Так и жизнь мимо пройдёт!» Киёми стояла к ним вполоборота, заклеивая скотчем уголок большого постера на стенде. В одной руке она держала рулон прозрачного скотча, в другой — стопку цветных листовок. Её движения были точными, выверенными, без единого лишнего жеста — видно было, что она делала это не в первый раз. На постере, который она прилаживала к стенду, крупными буквами было написано: «ОСЕННИЙ ШКОЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ — ПРИГЛАШАЕМ ВСЕХ!» — а ниже мелкими иероглифами шли подробности: дата, время, список мероприятий и кружков-участников. Рисунок в углу — стилизованный кленовый лист и нотный стан — явно был сделан от руки, и довольно умело. Она даже не повернула головы на вопрос. Только её пальцы на мгновение замерли, прижимая угол плаката к пробковой доске, а взгляд — холодный, серый, как предгрозовое небо, — скользнул по бойкой коротко стриженной девушке. — «Нет, вряд ли,» — ответила она ровным, спокойным голосом. В нём не было ни грубости, ни раздражения — только вежливая, твёрдая отстранённость. —« У меня ещё много дел. Идите без меня.» Девушки переглянулись. Улыбки на их лицах стали чуть более натянутыми, чуть более пластмассовыми, но они тут же вернули их на место, как актрисы, поправляющие сценические маски. — «Ну вот, опять!»— капризно протянула брюнетка с хвостиками. — «Ты всегда так! Мы тебя уже сколько раз звали, а ты всё отказываешься. Неужели тебе совсем не хочется отдохнуть? Ты же не робот, в конце концов!» Киёми на это ничего не ответила. Она просто продолжила заклеивать плакат, и со стороны могло показаться, что слова собеседницы не долетели до неё, как стрелы, не долетающие до цели, — упали где-то на полпути и рассыпались в пыль. Но Кацуки, наблюдавший из своего укрытия, заметил то, чего не заметили девушки: лёгкое, почти незаметное движение бровей Сиройамы. Будто на её лоб на мгновение набежала тень — и тут же исчезла. А ещё он заметил, как она поправила край своей юбки — тот самый жест, который он видел ещё тогда, на линейке. Жест, который выдавал в ней неловкость, спрятанную глубоко под маской спокойствия. — «Ла-а-адно,» — протянула каштановая, поправляя волосы и обмениваясь быстрым взглядом с подругами. — «Как знаешь. Но если передумаешь — ты знаешь, где нас найти!» Они ещё пару секунд потоптались на месте, явно ожидая, что Киёми вдруг сменит гнев на милость и передумает. Но она не передумала. Даже не обернулась. Девушки обменялись ещё одним взглядом — на этот раз с лёгкой досадой, — и, развернувшись на каблуках, застучали по коридору прочь. Кацуки и парни вжались в стену за углом, пропуская их. Стук каблуков渐渐 затих, и в коридоре воцарилась тишина. Но ненадолго. Едва девушки завернули за поворот и скрылись из виду, как тишину разрезал их приглушённый, но всё ещё отчётливый шёпот. Кацуки напряг слух, сам не понимая зачем. — «…Нет, ты видела? Видела?» — это был голос бойкой коротко стриженной, и теперь он звучал совсем иначе — не сладко, а едко, как уксус. — «У меня много дел»! Подумаешь, цаца какая! Строит из себя невесть что…» — «А то!» — подхватила пухленькая. — «И что она вообще о себе возомнила? Мы к ней со всей душой, а она… нос воротит! Как будто мы недостаточно хороши для неё!» — «Да потому что она и есть никто,» — прошипела каштановая, и в её голосе послышалась та самая, хорошо знакомая интонация, с которой говорят гадости за чужой спиной. — «Думаете, она честно заслужила место президента? Ага, как же. С её-то внешностью… Я слышала, она просто выслужилась перед учителями. Ну, вы понимаете, о чём я. У нас же столько мужчин уроки ведёт, сто процентов просто у ширинок растегнутых поработала и теперь строит из себя невесь что. Так что неудивительно…» Девушки разразились издевательским смехом — тем самым, от которого у любого нормального человека волосы встают дыбом. — «И не говори!» — хихикнула бойкая. — «Какая-то волосатая грубая, холодная горилла на посту президента — это же позор для школы! Почему не нормальный японец или японка? Пусть бы валила обратно в свою страну, откуда приехала!» — «Ой, да она и на японку-то не похожа,» — протянула пухленькая. — «Ты видела её глаза? Как у рыбы. И лицо такое… острое. Никакой милоты. И волосы эти… русые. Как будто выцвели на солнце. Не то что у нас — чёрные, блестящие, правильные. Ладно бы это была ее причуда, но нет, она сама по себе такая.» — «И рост!» — добавила каштановая. — «Как мужик. Никакого изящества. И руки у неё… ты заметила? Волосы на руках тёмные, прямо как у…» — «Как у обезьяны,» — закончила бойкая, и они снова захихикали, легонько хлопа друг друга по плечам в одобрении. — «Точно! Теперь только так и буду ее называть, хах! Вы видели, смотрит-то как! Будто мы грязь под её ногами и с нами общаться себя не уважать. Такой стиль общения у нее грубый, ничего милого, как только с ней разговаривать можно? Хотя сама — никто и звать никак. Я слышала, она даже не из приличной семьи. Переведёнка какая-то. Может, у неё родители вообще неизвестно кто…» Голоса становились всё тише по мере того, как девушки удалялись, но Кацуки расслышал достаточно. Даже больше, чем достаточно. Он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как внутри что-то медленно, но верно закипает. Это была не та привычная, взрывная ярость, которая обычно заставляла его орать и крушить всё вокруг. Нет, эта злость была другой — холодной, тяжёлой, оседающей где-то на дне живота свинцовым шаром. Она была глубже. И от этого — опаснее. — «…Что за херь?» — выдохнул он наконец, и его голос прозвучал глухо, будто через зубы не удержав собственные слова на языке. — «Вот же сучки…» Харуто и Рюсей переглянулись. Они тоже слышали этот разговор — от первого до последнего слова. На их лицах застыло смешанное выражение брезгливости и удивления. Они, конечно, знали, что школьные коридоры полны сплетен и грязных слухов — сами не раз в них участвовали. Но такое… такое они слышали впервые. — «Жесть,» — тихо сказал Рюсей, почёсывая затылок. — «Я, конечно, её побаиваюсь, но это… это уже перебор.» — «Ага,» — поддакнул Харуто. — «Она, может, и странная, но чтобы так оскорблять за глаза… Да ещё и про внешность. Это же… это же расизм, нет?» — «Расизм,» — подтвердил Рюсей, кивнув и слегка хмурясь от собственных слов. — «Самый настоящий.» Кацуки молчал. Он смотрел в одну точку — туда, где только что стояли эти три девицы, — и в его алых глазах застыло выражение, которого парни никогда раньше не видели. Это была не ярость. Это было что-то, очень похожее на… отвращение. Глубокое, искреннее, почти физическое отвращение. Он сам никогда не был расистом. Ему было плевать, откуда человек родом, какой у него разрез глаз, цвет волос и длина ног. Он оценивал людей по их силе, по их амбициям, по их способности дать отпор. И сейчас, услышав, как эти твари за глаза поливают грязью ту, которая даже не удосужилась им нагрубить — просто отказалась идти в торговый центр, — он почувствовал тошноту. Мерзко. Это было просто мерзко. — «Значит, вот как,» — медленно произнёс он, и его губы скривились в мрачной усмешке. — «Значит, все эти взгляды, которыми её провожают… это не уважение. Это…» — «Зависть,» — закончил за него Харуто. — «И ненависть. Потому что она другая.» — «И потому что она выше их,» — добавил Рюсей горько фыркнув. — «В прямом и переносном смысле.» Кацуки ничего не ответил. Он снова выглянул из-за угла — туда, где всё ещё стояла Сиройама. Девушки давно ушли, их смех растворился в дальнем конце коридора, но она стояла на том же месте, всё так же заклеивая плакат. Её спина была прямой, как струна. Движения — точными и размеренными. Со стороны могло показаться, что она вообще не слышала того, что говорили о ней минуту назад. Но Кацуки знал: она слышала. Не могла не слышать. Просто… не подала виду. Он смотрел на неё — на её высокую, худую фигуру, на тёмно-русую косу, перехваченную сегодня простой чёрной лентой, на острые скулы, на серые, почти прозрачные в пасмурном свете глаза, которые были устремлены на листовки, а не на тех, кто её только что унижал. И впервые за всё время он почувствовал нечто иное, чем простое любопытство. Что-то, что было ближе к… восхищению? Нет, не восхищение. Скорее — признание. Признание того, что она, оказывается, имела куда больше причин быть злой и отстранённой, чем он думал. И при этом она ни разу не сорвалась. Ни разу не опустилась до их уровня. Просто продолжала делать свою работу. — «Пошли,» — коротко бросил он, разворачиваясь на каблуках. — «Куда?» — Харуто удивлённо моргнул. — «Вниз. На сегодня хватит.» Парни переглянулись, но спорить не стали. Они спустились по лестнице на первый этаж и вышли через те же дальние ворота, что и неделю назад. На улице всё ещё моросил мелкий дождь, и воздух был пропитан запахом мокрой земли и палой листвы. Бакуго шагал впереди, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи. Он думал. Думал о том, что, оказывается, за этой холодной маской, которую носила Сиройама, скрывалось не высокомерие, а вынужденная защита. Что она не смотрела на людей свысока — она просто не знала, кто из них улыбается искренне, а кто завтра за её спиной будет называть её «волосатой обезьяной». Что она, возможно, была такой же одинокой в этой школе, как и… как и он сам, если подумать. — «Бакуго,» — тихо позвал его Рюсей, догоняя. — «Ты как?» — «Нормально,» — отрезал он, скосив на них глаза, в которых плескалось что-то еще кроме раздражения, но который они не могли разобрать. — «А что?» — «Ну… ты какой-то притихший.» — «Я всегда притихший, когда меня невунуждают повышать голос,» — буркнул Кацуки, но тут же осёкся. — «Слушайте. Завтра…» — «Что завтра?» — насторожился Харуто. — «Завтра попробуйте узнать, из какого она клуба уходит последней. В какой день у неё больше всего занятий. И кто ещё из учителей с ней работает.» Парни устало переглянулись, но Кацуки этого даже не заметил. Он уже строил план. Потому что теперь это было не просто хобби. Теперь это было… что-то другое. Что-то, чему он пока не мог подобрать название. Теперь ясно понимая, что поспешил с выводами о том, что сумеет так быстро забить на чужое существование.