Два диагноза

Раннее сентябрьское утро в Токио выдалось на удивление ясным — редкое благословение после изнуряюще влажного лета. Небо, вымытое последними тайфунными дождями, сияло безупречной голубизной, почти неправдоподобной после месяцев серой дымки и духоты. Воздух ещё хранил остатки летней теплоты, но в нём уже угадывалась лёгкая, едва уловимая свежесть — намёк на скорое наступление осени. Над крышами традиционных матияи стеклянными фасадами современных высоток медленно поднималось солнце, заливая улицы золотистым светом. Вдоль тротуаров шелестели листьями платаны и гинкго, кое‑где уже начавшие робко желтеть по краям. Аромат цветущих осенних хризантем смешивался с запахом свежескошенной травы и лёгким металлическим привкусом метро, доносившимся из открытых вентиляционных решёток. По улицам торопливо шли школьники в строгой форме: мальчики в тёмных гакуран с жёсткими воротниками и девочки в клетчатых юбках и белых блузках. Многие несли традиционные ранцы рандосеру или современные рюкзаки с эмблемами школ. Группы старшеклассников оживлённо переговаривались, обсуждая летние каникулы, а первоклашки, держась за руки родителей, с любопытством оглядывались по сторонам. У светофоров скапливались велосипедисты — ученики, спешащие на уроки; их велосипеды были аккуратно припаркованы рядами возле школ ещё с вечера. В воздухе витал запах горячего кофе из автоматов кохи-дзидай , которыми были усеяны все перекрёстки, и свежей выпечки из миниатюрных пекарен, успевших выставить утренний товар. Где‑то вдалеке раздался школьный звонок — чистый, пронзительный звук, возвещающий начало нового учебного года. Школа находилась в притемненном месте в окружении деревьев, чуть поодаль от шумной дороги и выглядела типично для японских учебных заведений. Аккуратное трёхэтажное здание с широкими, вымытыми до блеска окнами, ухоженным двором, спортивной площадкой и небольшим прудом, где дремали жирные карпы. Над входом висел ярко‑красный флаг с гербом школы, лениво колыхавшийся на ветру. У ворот толпились ученики. Атмосфера была наполнена предвкушением: новый учебный год, новые учителя, новые вызовы. В воздухе витал запах свежей краски, доносившийся из классов, где накануне готовились кабинеты, и едва уловимый аромат цветущих хризантем, высаженных вдоль дорожек. Все ученики уже собрались во дворе школы где всегда проводились все основные мероприятия. Недалеко как раз находилась площадка и стадион, так что места было предостаточно. Директор, сухонький старичок в очках, уже поднялся, на видимо не так давно сконструированный пьедестал, начиная зачитывать длинную, но емкую, приготовленную заранее, речь и свои пожелания для учащихся. Его размеренный, глубокий голос, усиленный микрофоном, поплыл над притихшим морем голов, произнося дежурные пожелания, когда вокруг царила абсолютная, ватная тишина, нарушаемая лишь редким птичьим свистом в которой также изредка доносилось тихое перешёптывание учеников. Кацуки Бакуго стоял в ряду своего класса, засунув руки в карманы и раздраженно притопывая кроссовкой по утрамбованной земле. Он не аплодировал, когда остальные хлопали, и даже не пытался этого скрывать. Его поза выражала крайнюю степень скуки. Рядом с ним, как сателлиты, тут же образовались знакомые парни — они приняли такие же скучающие и надменные позы, старательно подражая своему негласному лидеру, хотя у самих сводило скулы от подавляемой зевоты. Кацуки это не льстило – он едва замечал их. Бакуго слушал внимательно, просто его внимание было спрятано глубоко под маской показного безразличия. Ему было плевать на слащавые речи, но он всегда улавливал суть: говорили о правилах, регламенте и порядке, а это он уважал, пусть и по-своему. Обычно по утрам, всегда проводилась линейка в начале года. Всё шло по одному и тому же сценарию: все выслушивали речь директора, некоторых учителей, а также тех учеников кто был основной гордостью школы из старшеклассников – участников ученического совета. После чего все благополучно распределились по классам ища свои фамили в списках у входа в школу, после чего спешили в свой кабинет. В классе же, учитель во всю объяснял расписание, рассказывал о ближайших мероприятиях и раздавал важные бумаги для родителей. Вообщем ничего особенного или нового, чего бы не проходил каждый обычный школьник Японии. Учителя сменяли друг друга на пьедестале. Бакуго различал их, не глядя, лишь по меняющимся тембрам голосов: вот скрипучий тенор учителя Онидзавы, вот тяжелый, прокуренный бас физрука Ямады. Все предсказуемо и однотипно, как шум дождя за окном. Его это полностью устраивало. Всех их можно было узнать, неприлагая особых усилий, имея лишь небольшой опыт обучения здесь. По крайней мере до того момента пока очередь не подошла к ученикам занимающим лидирующие места, как школьной гордости. Кацуки даже не собирался зацикливаться на этом, если бы не двое придурков(в том году один из них вроде как был его одноклассником) прямо перед ним не завели свой вязкий, как жвачка, диалог. Они начали свой разговор ещё в начале церемонии и, казалось, не собирались заканчивать. Парень с торчащими тёмными рожками на голове и его белобрысая подружка. – «..Эй, а Сато Хаору уже выпускник? Я не знал что он выходит на золотую медаль.» – Мальчик тихо нашептывал своей белокурой подружке на ухо, пока та неспешно кивала, также глядя на сцену, где не торопясь поднимались другие ученики и зачитывали свои речи. – «Ага, самой не верится, казалось бы еще недавно у него были какие-то неприятности из-за поведения, а тут в последнее время такой покладистый. Раньше же хулиган был, зуботычник. Знаешь, я даже была в него влюблена, пока он не решил стать паинькой. Вся интрига пропала,» — томно протянула девчонка. Бакуго еле заметно скривился, скрежеща зубами и поневоле впитывая каждое слово. Его не волновал Сато. Его бесил сам факт того, что он вынужден слушать чужой мусор. Но поднимать шум на линейке? Нет. После уроков он не горел желанием торчать в кабинете у классного руководителя, выслушивая нотации из-за этих кретинов, которые не могли уединиться где-нибудь и трепаться там. Так было всегда, если он хоть чуть-чуть заорёт заговорит, это точно всегда кто-нибудь заметит. Внутри него все клокотало от раздражения, но он сдерживал этот вулкан железной волей, загоняя ярость поглубже в кулаки, сжатые в карманах. Он даже не пытался вглядываться в того, о ком они говорили. Сцена была далеко, а солнце било прямо в глаза, превращая старшеклассников в безликие темные фигуры. Курчавый парень с выпирающими рожками лишь тихо фыркнул на это, покачав головой, на ее высказывания. — «Тоже мне, первая любовь. Нашла по кому сохнуть, Хина. Он ведь даже на шестерку из десяти не тянет!» — Мальчик фыркнул, слегка небрежно помахал ладонью, показывая своё "фи" и мнение на этот счет. — «Конечно каждый по своему влюбляется в своих старшеклассников, но твой выбор я все равно не пойму, уж извини.» — Парень небрежно пожал плечами, закрыв глаза будто и правда был спецом в этом деле. Девушка на это лишь закатила глаза, явно плюя на его так называемые мнение, продолжая внимать выступлению. Хотя при этом не переставая кидать в его сторону взгляды, явно выражая свое желание что хочет услышать продолжение. — «Взять того же Амано Рен или же Онай Кайто, как на подбор. Я хоть и не гей, могу признать что они красавчики. Да даже если быть более откровенным, то мой выбор в старшекласницах куда лучше твоего.» — Парень явно был доволен своими словами, будто сказал самую очевидную вещь выдвинутую как самую что не наесть гениальную. Казалось девочка еле сдерживалось от того чтобы не засмеяться, толи от абсурдности услышанного и надменности в словах, толи от возможной обиды на своего "так называемого" друга, за такое уверенное самомнение о себе и обесценивание ее собственных вкусах в парнях. — «Оой, правда, что ле, Казанова? Ну и кто же, мой mon ami, занимает топ-три в твоём списке?» — Парнишка же на это лишь усмехнулся, будто все это итак было очевидно, в то время как сам казалось выглядел, как самый настоящий философ в этом деле. — «Пф, посмотри на Саюри Фурукаву: атлетка ни раз занимающая почетные места в олимпиадах или районных соревнованиях, всегда такая добрая и открытая, открыла клуб спортивной атлетики в нашей школе. Или же Хотару Итикава, тоже между прочим не обделена красотой и кротким характером. Чему тебе стоило бы у нее поучиться, Хина. Так еще при этом является заместителем президента ученического совета, а это много стоит.» Когда болтовня впереди перекинулась на девчонок, и Бакуго почувствовал, как его раздражение перерастает в глухое отвращение. Парень, этот самопровозглашенный эксперт, с умным видом перечислял каких-то Фурукав и Итикав, расписывая их «красоту» и «кроткий характер». Кацуки никогда не понимал этого массового помешательства. Что такого в этой хрупкости? В этой беспомощности, которую так любят романтизировать? Для него привлекательной была сила. Уверенность в стойке, сталь во взгляде, готовность разорвать противника голыми руками — вот что цепляло. А все эти «ахи» и «вздохи» были для него просто пустым звуком, белым шумом. Ученики тем временем представляли себя и свои нравоучения и мысли вложенные в свой текст, где каждый говорил о себе маленькую краткую вещь, прежде чем поклониться и занять свое место на пьедестале, возле директора. Всё как и ожидалось, все и правда будто бы соответствовали всем клишированным стандартом учеников будто взятых с моделек в интернете. Обычно на таких должна была ровняться вся школа и вешалась ответственность. Так называемые Сато, Рен, Кайто уже стояли позади остальных, выступив со своими словами. В наглаженной, аккуратной форме и гордым видом, пока перед ними вставали оставшиеся девушки Фурукава и Итикава, произнеся свою речь, уже более кроткие и изящные, в такой же идеальной женской школьной форме. Кацуки же взглянул на сцену лишь мельком. Девушки, о которых шла речь, как раз заканчивали свои короткие, идеально выверенные тексты. Они и правда были одеты с иголочки и держались с гордым достоинством, но его взгляд ни на ком не задержался. Ему не было до них никакого дела. Вся эта показная «красота» и фальшивые улыбки казались ему пустышкой. Что в них особенного? Ни стержня, ни огня. Сила, уверенность, несгибаемая воля — вот что имело значение. А всё остальное — лишь отвлекающая шелуха на пути к вершине. Не вапечатлившись, отвернулся, засунув руки поглубже в карманы и агрессивнее притопывая кроссовкой по полу, из-за собственной неспособности треснуть кое-кому впереди себя. Он уже собирался окончательно отключиться от реальности, когда рогатый приятель, чуть понизив голос, заговорил снова. В его тоне проскользнули странные, почти интимные нотки стыда и восхищения. — «…Но по кому я реально тащился с начала средней школы — так это по ней. По Сирояме Киёми. Видишь? Настоящая звезда. Как я её тогда увидел — в ступор впал. Она просто читала брошюру – "Каварабан", у которой я запомнил даже название. После чего я наверное еще пять брошур таких прочитал, пока думал о ней, незнаю почему.. Говорят, она с самого перевода сюда начала брать все вершины и мгновенно стала президентом учсовета, набирая очки не только в популярности, но и в знаниях. Кто бы знал что какая-то девушка переведенка сможет так быстро подняться? Я даже незнаю всего того что умеет этот вундеркинд, но знаю то.. как она меня отшила..» Кучерявый мальчишка повел ладошкой вдоль макушки, взъерошив ее, вы глядев притом явно как-то неуверенно, нежели несколько минут назад. – «..Хотя я и неуверен поняла ли она, что какой-то малолетний пиздюк несколько лет назад, признавался ей в чувствах, хаха. — «Тогда я просто подкараулил ее после уроков, остановил и промямлил такой бред что до сих пор стыдно. Помню еще глаза на нее боялся поднять и тупо смотрел в пол, да небось как обычно покраснел, выглядя как рак.» — «Тогда она еще просто посмотрела на меня несколько секунд будто сквозь, а после лишь перевела взгляд и пошла дальше. Даже не удосужившись ответить. Даже не остановившись. ..Как же стыдно...» Когда парень впереди заговорил о той, по кому «тащился с начала средней школы», Кацуки мог лишь только вновь закатить глаза. Некая Сиройама Киёми. Бакуго краем уха уловил знакомое название — «Каварабан», дурацкая брошюра. И слухи: президент ученического совета, переведенка, вундеркинд, быстро взлетела. История о том, как этого придурка отшили, даже не взглянув на него, была настолько жалкой и предсказуемой, что у Бакуго лишь дернулся уголок губы в презрительной усмешке. Вот идиот. Кучерявый парень обречённо вздохнул, будто соглашаясь с чем-то внутри себя. — «Недосягаема. Как небо.» — «Так что поверь мне. Такие девушки как они, никогда не смотрят на неудачников, тогда я это и осознал..» — Парень, вновь неловко почесал затылок и будто бы с некой грустью вздохнул, глядя на сцену. Возможно сейчас он и понимал как это могло выглядеть со стороны, но тогда до него, видимо, не дошло. Стоящая рядом девшука казалось несколько минут просто молчала, прежде чем не выдержать и начать тихо посмеиваться в кулак после всего услышанного. Не то чтобы ей не было его жаль или она была стервой готовой посмеяться над неудачей друга по любому поводу, надавив на его слабость. Скорее смеясь из-за того, что впервые услышала от него эту историю. И как он только мог скрывать настолько смешную от нее байку все это время? Это же столько приколов про милф и попыток подстебнуть его, было упущено! Парнишка тем временем кажется начал понимать какую глупость совершил доверив ей свой сокровенные секрет. Он уже начал сгарать от стыда, пытаясь незаметно между тем заткнуть ее когда та начала ржать над ним, пихая локтем в бок и низко шепча проклятия сквозь зубы. Услышав некий шум, учитель что стоял подаль группы и контролирующий порядок, повернул голову к толпе сканируя ее. Хмуро сдвинув брови, быстро обнаружив источник шума, мужчина недовольно зыркнул на девушку и парня из-за чего они моментально приняли первоначальный серьёзный вид. Нехватало еще чтобы их из-за какой-то фигни их после отчитали или сделали выговор. Между ними на несколько минут повисла минутная тишина, которой Кацуки как и многие другие, был неимоверно рад. Все это время, он продолжал стоять прямо за ними и слушать непрекращающийся бубнеж. Но тишина продлилась недолго и некоторые кому также пришлось все это выслушивать, подавили усталый стон. — «Нет Юки, просто ты лох, а не неудачник. Фурукава и Итикава если ты незнал уже в отношениях и судя по слухам которые я знаю, довольно давно, что и неудивительно, ведь они и правда те еще красотки. Сиройама же, не просто не твой уровень, она даже на потолок не смахивает. — «Девочки в кругах поговаривают, что ее вообще ничего не интересует кроме учебы и всяких секций да кружков, так что ты не виноват что она тебя "отшила", скорее она и правда этого не поняла. Как я считаю, такие вещи просто не в ее приоритете. Да, я хоть и незнакома с ней лично, она кажется мне неплохим человеком.» — Так называема Хина, небрежно повела плечом, сложив руки на груди, принимая незатейливый вид. — «Просто смирись и признай что то, что ты когда-то сделал, было глупо. Я ее сама не раз замечала в школе и сразу поняла, что эта девочка и правда ничему подобному не придаст какого либо значения, Юки.» Вот это заставило Бакуго на долю секунды замереть. Ничего не интересует, кроме дела? Это он мог уважать. Если, конечно, услышанное из рядом стоящего телефонного-радио было правдой, а не очередной сопливой выдумкой. Слишком уж много слушков для какой-то девки. Он даже поднял глаза на сцену, но увидел лишь высокую фигуру, склонившуюся к кафедре. Солнце светило прямо в лицо, черты расплывались, а сама девушка казалась просто очередным элементом декорации этого скучного спектакля. Он отметил, что она старше, что держится ровно, впрочем, как и положено президенту. Но уже через мгновение он опустил взгляд. На сцене стояла очередная заучка-старшеклассница, которая зубрит свои учебники и произносит пустые лозунги. Даже то, что она, как и он, похоже, не разменивалась на ерунду, а шла к своей цели, не нашло в его душе отклика. Он ее просто не знал. А чужое мнение для Кацуки было пустым местом. Информация о какой-то «звезде», что на три года его старше, вылетела у него из головы, как мусор, который он даже не заметил. Услышав слова подруги, парень казалось продолжал что-то тихо ворчать на фоне в своем неком недовольстве из-за ее слов, но Кацуки вместо этого чуть раздражённо поджав губы, еле сдерживаюсь от гримасы отвращения на лице. Его вынудили слушать это нытьё будучи второстепенным слушателем все это время, будто эта информация могла ему что-то дать в жизни. Он даже не стал больше смотреть на пьедестал после всех услышанных ранее слов, да и солнце светило жутко. Какая разница если ему до этого нет никакого дела, пока он сам когда-нибудь не встал бы на него? Кацуки невольно задумался, пока пребывал в своем собственном размышлении, ожидая конца. Сам он не раз пытался понять в чем была суть так называемой "красоты" девушек, но никогда немог понять всего спектра интереса. В них не было ничего особенного, ничего цепляющего, может иногда одна другая могла что-то вякнуть в его сторону, но от его взгляда быстро теряла спесь и сдувалась, вновь принимая самый обычный не интересующий его вид. Кацуки также никогда не понимал интереса парней из его окружения к этой теме, что готовы были обсуждать девчонок днями напролёт, пока он сам никогда не присоединился к таким обсуждениям. Да, он мог признать, что кто-то уродливее другого или наоборот, но приписать кого-то к чему-то красивому или привлекательному точно не мог. Тем-более девушкам которые находились на том расстоянии где была сцена, так еще и в такой солнечный день. Для него красота было неким незначительным и расплывчатым понятием. Более привлекательной всегда была уверенность, сила и стойкость, нежели какая-нибудь хрупкость и беспомощность, которую так любят обсасывать все парни. Скорее он замертво рухнул если бы отвлекаться на что-то подобное. Первостепенным его приоритетом в жизни всегда было желание занять первое место в рейтинге героев, стоять на равне с лучшими и даже превзойти самого Всемогущего, а не вот это вот всё. Хоть в глубине души Кацуки не мог непризнать, что не удивился услышав что та девушка так целеустремлённа. И если бы он знал ее получше, а не из чужих слов, то возможно, проявил бы уважение что кто-то также как и он занимается правильным делом, а не страдает всякой хренью убивая свою жизнь. На сцене же стояла девушка которая и правда была старше, того парня что рассказал о ней. Она как раз стояла за кафедрой, на которой был установлен небольшой микрофон, служившая также для подставки необходимых бумаг, но из-за физиологических данных ей приходилось чуть нагибаться к ней при этом продолжая смотреть в толпу, не теряя фокус и профессионализм. Позади нее, немного подальше в некой двойной шеренге, стояли ее одногодки и такие же будущие выпускники, которые ранее уже выступили перед учениками и ожидали последних слов своего президента. Что из мелких деталей во внешности девушки и могло броситься в глаза так то, как она держала себя. Ровно и серьёзно и почему то придерживая край своей юбки, будто в некой попытке натянуть ее сильнее на собственные острые колени. Если бы не кафедра стоявшая перед ней, движения могли бы быть заметнее для остальных, а так можно было списать на нервы от выступления. В остальном на что взгляд и мог обратить внимание уже в первую очередь в ее внешности, так это её длинный рост, из-за которого она возвышалась над многими здесь присутствующими, а стоя на пьедестале казалась еще величавее. Пока она бодро и спокойно озвучивала свои пожелания, в голосе слышался промелькнувший непонятный и слабый акцент, происхождение которого разобрать было сложно, но казалось будто хозяйка очень над ним работает. Все присутствующие вслушивались в ее слова также как и в слова всех остальных кто выходил ранее, но так как эта была речь президента ученического совета, внимало чуть больше народу. На улице солнце продолжало мягко светить и тепло озарять паркеты и окна школы стоящей позади, пока где-то недалеко можно было также услышать звуки проезжающих машин по дорогам и близ идущее шоссе. Речь президента подошла к концу. Ее спокойный, хорошо поставленный голос, в котором угадывался едва заметный, тщательно скрываемый акцент, смолк. Бакуго, вынырнув из своих мыслей, выдохнул. Наконец-то. Цирк окончен. В классе: Кабинет 7‑Б средней школы, встретил учеников стерильной чистотой и запахом новой краски. Светлые деревянные парты были расставлены ровными рядами, доска сияла свежевымытой поверхностью, а на стене висели плакаты с правилами поведения и расписанием уроков. Учитель, молодой мужчина с аккуратной причёской и в строгом костюме, стоял у окна и приветливо улыбался входящим, но его улыбка дрогнула когда в класс вошел последний ученик. Кацуки Бакуго двигался с грацией готового к прыжку хищника — резко, уверенно, не оставляя сомнений, кто здесь установит порядок. Его алые глаза цепко обвели помещение, но не задержались ни на одном лице. Он не искал друзей. Ему было 12 лет, но в его облике уже читалась та неукротимая сила, которая позже сделает его одним из самых ярких учеников. Такие обычно всегда запоминаются как у учеников так и учителей. Он бросил рюкзак на парту у окна — свою законную территорию на весь год. Не рядом с кем‑то, а отдельно, чтобы никто не смел нарушать его личное пространство на ближайшие несколько месяцев. Движения были резкими, но точными, пока он сам с мрачным удовлетворением, не рухнул на свое новое место. На самом деле ему уже натерпелось закончить весь этот фарс и заняться реальным делом, а не просиживать штаны в школе. Но образование было необходимым. Он бы так и продолжил игнорировать окружающих, пока кто‑то из одноклассников не попытался завести с ним разговор — «Эй, Бакуго, ты летом тренировался? Ты же вроде на героя поступать хочешь, да?» — Кацуки лишь коротко бросил, даже несмотря на того кто задал ему вопрос, ведь он итак не потрудился бы запомнить кто это был, ведь не придавал этому значения: «Не твоё дело» — и безразлично отвернулся к окну. Через ряд от него, вжав голову в плечи и делая вид, что увлеченно изучает царапину на парте, сидел Изуку Мидория. Он заметил Бакуго еще на линейке, когда все только собирались, пока сам Изуку предпочел отойти за спины остальных, чтобы лишний раз не попасть под взгляд этих алых глаз. Сердце тогда провалилось в пятки. Снова. Снова в одном классе. За лето Кацуки, казалось, стал еще выше, еще шире в плечах, и та волна подавляющей, почти физически ощутимой силы, что исходила от него, стала только плотнее. Изуку старался дышать через раз, молясь, чтобы его просто не заметили. Удивительно, что Кацуки прошел мимо, даже не задев его. Конечно Изуку неунывал, но не вздрогнуть даже просто от чужого шага, все же не мог. По парте или лицу не прилетело горячей рукой в виде так называемого приветствия. Что видимо означало, что его неприметили. Но это казалось даже хуже. Ведь когда вместо ожидаемого пинка получаешь тишину. Было… страшнее. Страх перед ожидаемым ударом, который так и не наступает. Изуку где-то читал, что этот термин называется "тревогой ожидания" или же "условным рефлексом" на примере Павлова, когда страх на опасность подан, но опасность не наступает. Удивительная это всё-таки вещь — психология. Хотя по прошествию еще добрых пяти минут, после затухания голоса Бакуго где-то взади, это ощущение начало исчезать. Вместо этого появилось желание узнать, успел ли сам Кацуки одуматься за время общих каникул. Тот кажется вел себя более сдержанно, чем обычно казалось на первый взгляд. Все таки в глубине души, Изуку бы хотел чтобы тот наконец стал хотя бы "чуточку" спокойнее. Возможно тогда его собственная жизнь смогла бы стать куда лучше чем сейчас? Он уже почти выдохнул, позволив себе крошечную, глупую надежду, что, может быть, за лето что-то изменилось. Но его маленькая, внутренняя надежда все же не была услышана, а мысль не прожила и минуты. Тяжелая, горячая ладонь, от которой едва уловимо пахло нитроглицерином и гарью, опустилась на его плечо. Ткань новой формы тут же затрещала, и до ушей донеслось тихое, угрожающее шипение, как на раскаленной сковороде. Изуку тяжело прерывисто выдохнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Опять. Форма. Новая форма. Мама только недавно купила ее.. Послышался низкий и явно плохо скрываемый ярость голос, от которого по телу Изуку вновь пробежались ледяные мурашки от страха. На лицо наплыла типичная, в таких ситуациях, глупая мина с подергивающимся уголком губы застывшем в нервном тике. От которой Кацуки будто бы бесился еще больше. — «Вы только гляньте, кто нынче снова со мной в классе…» — прошипел Бакуго, наклоняясь так близко, что Изуку почувствовал жар его дыхания. — «Радость-то какая. А я-то, дурак, надеялся хотя бы в этом году не видеть твою жалкую рожу, Деку. Ты хоть это понимаешь?» Класс замер. Все, кто учился с Бакуго раньше, инстинктивно втянули головы в плечи, стараясь стать как можно незаметнее. Воцарилась тишина в туже минуту когда Бакуго встал с места. Многие кто уже был с ним одноклассником в прошлые годы уже были знакомы с его поведением и могли прочитать те моменты в которых и правда лучше не лезть и молчать в тряпочку, чтобы не попасть под руку. Это не их дело. Да и зачем? Это же Изуку че его жалеть, он же неудачник. Это был закон джунглей: пока хищник терзает свою жертву, травоядные замирают в надежде, что он не обратит внимания на них. Пока Бакуго не трогает вас, вы не трогаете Бакуго. Всемирное предписание которое всегда должно висеть у входа в класс, для просвещения всех учащихся находящихся с Кацуки в одной лодке, на эти несколько месяцев. Таков закон выживания, ну или скорее закон нормального сосуществования без шансов на порчу собственного имущества и ментальной системы. Изуку же, чувствуя, как горит плечо под стальной хваткой, не мог вымолвить ни слова. Он понимал, что теперь ему вновь просто придётся пережить новый учебный год.

--- Три дня с начала занятий слились для Кацуки Бакуго в один бесконечный, монотонный гул. Уроки были скучны до зубовного скрежета, голоса учителей звучали как заезженная пластинка, а одноклассники со своими пустыми разговорами о летних каникулах и новых видеоиграх вызывали лишь глухое раздражение и скуку. Вся эта школьная рутина была для него лишь досадной помехой, обязательной повинностью, которую нужно было перетерпеть, чтобы наконец заняться настоящим делом. Обычно это были пробежки, дополнительные уроки по физическим нагрузками, развивающие секции или простая музыкалка. Это отвлекало, а также неплохо развивало моторику. Но настоящее дело всегда ждало его после уроков. Старая, покосившаяся секция бетонной стены возле заброшенного склада инвентаря, скрытая от посторонних глаз густыми кронами каштанов и платанов, стала его личным полигоном. Место было глухое и неприглядное. Учителя сюда не заглядывали — слишком далеко от основного корпуса, слишком много ржавчины и битого кирпича. Мелкота боялась сюда соваться из-за мрачных слухов о призраке сторожа, а старшеклассники облюбовали этот угол для того, что должно быть скрыто от чужих глаз: здесь курили, дрались, выясняли отношения и прятали шпаргалки. Для Бакуго же это место было идеальным. Здесь, вдали от посторонних глаз, он позволял нитроглицерину струиться по ладоням, взрывая воздух короткими, контролируемыми хлопками. Не на полную мощь, нет — сдерживая себя, как он тренировался уже несколько месяцев. Искры золотыми шмелями разлетались в сгущающихся сумерках, на мгновение освещая его сосредоточенное, злое лицо с каплями пота на висках. Он тяжело дышал и вытирал лоб тыльной стороной ладони, чувствуя, как вместе с потом выходит накопившаяся за день агрессия. В такие моменты он чувствовал себя по-настоящему живым. Сам составлял свой план, вычитав в интернете статьи о подготовке геройских курсов, и неукоснительно ему следовал. Он также активно следил за питанием и старался усердно учиться всегда нагоняя свою успеваемость, ведь первое место само себя не завоюет. Рядом, рассевшись на ржавых, давно опустевших баках из-под краски, болтались его приспешники — те самые двое, что на линейке старательно копировали его надменный вид. Харуто, долговязый и сутулый, с вечно взлохмаченными волосами, выкрашенными в дешёвый рыжий цвет, и Рюсей, коренастый темноволосый парень с тяжёлым взглядом исподлобья и привычкой постоянно что-то жевать. Они не тренировались. У них не было амбиций поступать на геройские курсы. Бакуго лишь кривился из-за чужой безалаберности, ведь физические тренировки могут быть полезны не только для героев. Но вместо этого они просто «тусовались» с Бакуго, находя в его силе и статусе негласного школьного тирана защиту и подобие авторитета. Сам Бакуго терпел их общество по двум причинам: во-первых, причуда Харуто — возможность копировать небольшие предметы — была удобна для восстановления разбитых бутылок-мишеней, а во-вторых, они хотя бы знали своё место и не лезли под руку во время тренировки. Иногда он даже мог признать, что они не совсем безнадёжны. Иногда. Их голоса доносились до него сквозь шум крови в ушах. — «Эй, Бакуго, может, хватит уже? Скоро стемнеет, да и жрать охота смертельно, — лениво протянул Харуто, щурясь на заходящее солнце.» Бакуго, прицеливаясь одной вытянутой рукой в очередную стеклянную бутылку, стоящую на покосившемся столбе, лишь хмыкнул, прикрыв один глаз. — «Вам всегда жрать охота, как ни спросишь. Желудки как бездонные ямы. Если бы вели нормальный образ жизни, метаболизм работал бы по-другому. И хорош курить уже, раздражает.» Последние слова он почти прошипел. Запах табака, который Рюсей выпустил изо рта, добрался до него, заставив сморщиться от отвращения. Ему было плевать, как эти двое гробят своё здоровье в двенадцать лет. Но было не плевать, что его школьная форма провоняется куревом и мать потом устроит ему допрос с пристрастием. В ладони послышалось сухое искрение, а затем — не слишком мощный, но звонкий хлопок, разнёсший бутылку вдребезги и добавивший свежих осколков к тем, что уже усыпали серый бетон. Рюсей, получив выговор, запрокинул голову назад со вздохом и затушил окурок о ржавый бок бака, понимая, что лучше лишний раз не провоцировать лидера. Его мысли уже текли в привычное русло. — «Я согласен с Хару. Может, в мак сходим, а?» — предложил он, пиная мелкий камешек. — «Картошка с твистером…» — «О-о-о, точно! Ты читаешь мои мысли.» — оживился Харуто. — «И колу без сахара! Мы ж всё-таки за здоровый образ жизни, да, Бакуго?» — Тот хмыкнул, а второй весело кивнул на это, поддержав друга. Бакуго резко развернулся к ним, и его лицо исказилось от смеси ярости и брезгливости. Глаз дёрнулся. Он еле сдержался, чтобы не подорвать рюкзак Харуто к чёртовой матери за такую наглую издёвку. — «Какой нахрен фастфуд?!» — зашипел он, повышая голос ровно настолько, насколько позволяла конспирация. — «Вы вообще бошки свои иногда включайте?! Там столько холестерина и жира, что ваши тупые мозги окончательно заплывут! Жрите нормальное дерьмо, а не эту бурду!» Парни, привыкшие к его вспышкам, лишь лениво переглянулись и пожали плечами, на то что тот кажется не заценил их шутку. Когда Бакуго, всё ещё ворча и сверкая глазами, наконец поддался на уговоры идти домой, они довольно засобирались, подхватывая с земли свои сумки, которые ранее скинули у бордюра. Харуто и Рюсей уже вовсю обсуждали, куда бы ещё зарулить по пути, и перекидывались собственными шутками, которые Бакуго предпочитал игнорировать. Харуто, достав из кармана смятую пачку, протянул ладонь, и Рюсей, сразу поняв немой запрос, вложил в неё сигарету. Вторую он зажал в собственных зубах у основания фильтра, уже шаря по карманам в поисках зажигалки. — «Где ты только успеваешь их доставать, Рю?» — спросил Харуто с лёгкой усмешкой, качнув головой. — «Ха, да батя постоянно прячет их за шкафом. Трудно не найти. От одной-другой у него всё равно не убудет,» — хмыкнул Рюсей, наконец выудив зажигалку из заднего кармана. Харуто бесцеремонно забрал её из его рук, чтобы прикурить первым. Бакуго они даже не предлагали, итак зная какой последует ответ, предпочитая не лишаться лишней сигареты. Ведь обычно он просто разламывал их и выкидывал. Бакуго плёлся в паре шагов позади, недовольно вжав голову в плечи и глубже засунув руки в карманы. Ноздри снова уловили едкий запах. Терпение лопнуло, как мыльный пузырь, да и предчувствие у него сегодня было какое-то странное. Уже целый день как на иголках сидел. — «Блять, я же просил не курить, придурки!» — низко зашипел он, сверля их затылки испепеляющим взглядом. — «Идите сзади тогда, раз вам так невмочь! Не могли подождать, пока выйдем с территории?! А если кто спали…» Он не успел договорить. Всё произошло в одно мгновение. Из-за угла, словно выпущенная из катапульты тень, вылетела фигура. Она двигалась быстро, явно срезая путь и не ожидая никого встретить в этом глухом углу школьного двора. Харуто и Рюсей, шедшие первыми, инстинктивно шарахнулись в стороны, прижимаясь к стене и испуганно шипя: — «Президент!» Сигареты, выброшенные в панике, описали в воздухе две оранжевые дуги и укатились в траву. Они то явно переживали, не по поводу того что им сейчас могли предъявить за нахождение в школе, да еще и так поздно, а за курение. Тогда все пиши пропало. Парни замерли, стараясь слиться с шершавой стеной. Кацуки не успел. Он просто не видел её из-за спин своих приятелей. А когда те резко разошлись, словно раздвинулся театральный занавес, было уже поздно. Что-то высокое и твёрдое врезалось в его плечо с такой неожиданной силой, что он покачнулся назад, едва не загремев на землю. Воздух выбило из лёгких. Он уже открыл рот, чтобы разразиться трёхэтажным матом, как вдруг чужая рука — быстрая, цепкая и неожиданно сильная — сомкнулась на его плече, бесцеремонно ставя его обратно на ноги. Кацуки, сбитый с толку скоростью и наглостью этого жеста, осёкся на полуслове. Он хотел закричать, но звук просто застрял в горле, будто его выключили рубильником. Его мир в одно мгновение сузился до пары серо-голубых глаз, что оказались в опасной близости от его лица. Она заполнила собой всё его поле зрения, заслонив и закатное небо, и деревья, и перепуганных приятелей за спиной. Высокая, невозможная фигура. В первый момент он даже не понял, что это девушка — настолько она была выше. Выше его, выше любого парня из его класса, выше многих старшеклассников. Он привык смотреть на большинство сверстников сверху вниз или хотя бы вровень. Но сейчас ему пришлось запрокинуть голову. И это ощущение чужого превосходства в пространстве, которое он считал исключительно своим, должно было взбесить его. Но не взбесило. Оно его парализовало. Его почти впритык смерило чужое лицо, которое склонилось к нему, проверяло на наличие возможных травм. Серые, пронзительные глаза, в которых едва угадывалась голубизна выцветшего неба, быстро обшарили его с головы до ног. В них не было ни капли привычной девчачьей робости или слащавого сочувствия. Сначала в них мелькнуло удивление, смешанное с тенью испуга за него, но уже через долю секунды оно сменилось строгой, почти агрессивной озабоченностью. Будто это он был виноват в их столкновении. Тяжёлый, хмурый взгляд, от которого у него что-то предательски дрогнуло внутри. Всё, что он смог разглядеть в эти несколько секунд, намертво впечаталось в память. Длинное, очерченное резкими, непривычными для глаза линиями лицо — без округлой мягкости, типичной для японок, которых он видел каждый день. Что-то в этих чертах было угловатое, «острое» и холодное, но при этом странно гармоничное. Высокие скулы, прямой нос и бледная, очень светлая кожа, ещё не утратившая летний загар, но явно не знавшая местного палящего солнца. И коса. Толстая, тугая тёмно-русая коса, переброшенная через плечо и спускавшаяся куда-то к самой талии, перехваченная простой чёрной ленточкой. Несколько выбившихся длинных прядей обрамляли лицо, спадая на лоб и виски, придавая её строгому облику оттенок лёгкой, непреднамеренной небрежности. Она была другой. Не просто красивой — это понятие для Кацуки было размытым и незначительным. Да и он до сих пор незнал, точного понятия этого слова. Она была чужой, инородной настолько, что его мозг, заточенный на анализ угроз, на долю секунды дал сбой, классифицировав её как нечто неизвестное и оттого ещё более опасное. Одной рукой она придерживала на плече длинный футляр — кажется, от музыкального инструмента. (Она тоже ходит в музыкалку? Какую? Где?) А на другом плече висела тяжёлая школьная сумка. Она явно торопилась, но, несмотря на спешку, не позволила себе пройти мимо. Её ладонь, всё ещё лежащая на его плече, была тёплой и твёрдой. Затем она быстро и деловито, словно робот, провела по его форме — по рукаву, по груди, по бедру — проверяя, не пострадал ли он, от движений которой, Кацуки кажется задеревенел еще больше. — «Ох, парнишка, прости, прости, я не хотела! »— её голос раздался словно откуда-то издалека, хотя она стояла в полушаге. Он был низковат для девушки, мягкий по произношению, но с твёрдым стержнем внутри, без тени заискивания или кокетства. И в нём слышался тот самый едва заметный акцент — звук «р» был чуть твёрже, а гласные чуть глубже, — происхождение которого он не мог разобрать. — «Ты в порядке? Всё хорошо? Не ушибся? Я плохо среагировала, не ожидала здесь ещё кого-то увидеть в такое время…» Кацуки просто стоял. Его рот слегка приоткрылся, но из горла не вырвалось ни звука. Он, Кацуки Бакуго, который всегда знал, что сказать, который мог заткнуть любого метким и грубым словом, сейчас молчал, как рыба, выброшенная на берег. Всё, что он мог — это смотреть на неё, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а в ушах стоит звенящая, ватная тишина. Это было новое, незнакомое чувство. Не ярость, не раздражение, а что-то совершенно иное. Обезоруживающее. Словно его, готового к бою, ударили не кулаком, а оглушили чем-то невидимым. Влюблённость с первого взгляда? Чушь. Он не верил в эту розовую сопливую ерунду. Но это… это было что-то, чему он не мог найти названия. Что-то, от чего подогнулись колени, а в груди разлилась странная, горячая волна паники. Убедившись, что мелкий в порядке, девушка выпрямилась и перевела свой хмурый, цепкий взгляд на его приятелей. Те уже вовсю изображали невинных агнцев, ковыряя землю носками ботинок и спрятав руки за спину. Они боялись даже поднять глаза. Её взгляд скользнул по траве, где ещё дымились выброшенные окурки, и её брови сошлись на переносице ещё сильнее. — «Что это вы делаете в такое время, а?» — спросила она, и её голос стал на градус холоднее. Она сделала пару шагов к ним, поправив сползающий футляр и встав в позу, от которой у парней, казалось, душа ушла в пятки. — «Мелким уже давно пора спать, а вы тут, я смотрю, территорию школы разведываете? Ваш учитель знает, где вы находитесь? Или думали, я не увижу, как вы сигареты по углам выкинули?» — «Н-нет, конечно, президент Сиройама!» — залепетал Харуто, отчаянно мотая головой и выставляя вперёд пустые ладони. — «Вам п-показалось! Мы не курили, честно! Мы просто тусили за школой и не делали ничего противозаконного! Зависали и всё! П-пожалуйста, т-только не докладывайте на нас из-за этого недоразумения, мы уже уходим!» Рюсей лишь часто-часто закивал, подтверждая каждое слово, как болванчик, боясь, что его голос сорвётся и выдаст их с головой. Пока она допрашивала их, Кацуки так и стоял за её спиной, не в силах отвести взгляд. Солнце опустилось ещё ниже, и её высокая фигура теперь была окружена мягким оранжевым ореолом. Густая тёмно-русая коса, спускавшаяся до копчика, мерно покачивалась в такт её движениям, и кончик ленточки, казалось, гипнотизировал его. Её фамилия — Сиройама — эхом отдалось в его голове. Президент. Та самая девушка со сцены, которую он даже не потрудился разглядеть тогда, на линейке. Та, о которой судачили придурки. Имени которой он даже не знал. Теперь это имя впечаталось в его мозг раскалённым клеймом. Она была холодна. Со стороны казалась агрессивной и неприступной, как ледяная статуя. Но он видел другое. В том, как она быстро схватила его за плечо, не дав упасть, была забота. В том, как она ругала этих двух идиотов за курение, была ответственность. В том, как она, явно спеша по своим делам, всё равно нашла на них время, была… сила. Как в голосе не было ничего намекающего на мягкость характера или сюсюканье обладателя, нестав заискивать ни перед кем. Она просто продолжала смотреть на ребят, что казалось, ей даже рот открывать не придётся чтобы поставить их, ведь такой взгляд не всегда даже у родителей увидишь. Спокойная, уверенная сила, которая не нуждалась в криках и взрывах, чтобы заставить подчиняться. И это потрясло его до основания. Она бросила последний, строгий взгляд на парней и, видимо удовлетворившись их жалким видом, коротко кивнула. — «Чтобы через минуту вас здесь не было. И если я ещё раз увижу или унюхаю что-то подобное, разговор будет с директором и вашими родителями,» — отрезала она. — «А теперь — марш домой.» Харуто и Рюсей, не заставляя просить дважды, пробормотали хором «Да, президент!» и, схватив свои сумки, буквально рванули в сторону ворот, даже не оглянувшись на своего всё ещё застывшего лидера. Они были слишком заняты спасением собственных шкур. Сиройама проводила их взглядом, затем, словно вспомнив что-то важное, бросила взгляд на наручные часы, висевшие на тонком запястье. Она нахмурилась — уже не на них, а на время, которое было безвозвратно упущено. Повернувшись, она скользнула равнодушным, дежурным взглядом по всё ещё стоящему столбом Бакуго. Тот кажется не был замечен на курении, но она все равно относилась к нему предвзято. Все равно ведь как-то связался с этой компанией. Но она уже не стала допрашивать и его. В её глазах он был уже не «парнишка, которого она чуть не сбила», а просто "ещё один школьник, который стоит на пути". Её мысли были уже далеко — в расписании репетиций и планах на вечер. Она его не запомнила. Просто мальчик. Просто столкновение. Просто досадная помеха. У нее итак дел по горло. — «Будь осторожнее,» — бросила она ему, даже не замедлив шага, и быстрым, широким шагом скрылась за тем же углом, откуда появилась. Её коса лишь мелькнула в последних лучах солнца, словно змеиный хвост. Кацуки остался один. Вокруг стрекотали первые сверчки. Воздух пах пылью, табаком и её духами — чем-то едва уловимым, не сладким, а свежим и строгим, как зимний воздух. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, и чувствовал, как колотится сердце где-то у самого горла. Он был зол. Зол на самого себя за эту необъяснимую слабость, за то, что не смог вымолвить ни слова, за то, что позволил какой-то девчонке смотреть на себя сверху вниз. Но под этой злостью бурлило что-то другое. Что-то совершенно новое. Он не знал, как её зовут, кроме фамилии, которую прокричали парни. Не знал, из какого она класса, чем занимается, кроме совета. Ничего не знал. Но забыть её лицо, этот холодный серый взгляд, эту ровную спину и мелькнувшую косу он уже не мог. Это правда та девушка о которой когда-то говорил какой-то парень? И он правда никогда не замечал ее в коридорах? Как? Почему..? Первый раз в жизни кто-то просто взял и занял его мысли против его воли. И это бесило его больше всего. ___ Парни неслись прочь от заброшенного склада так, словно за ними гналась свора голодных псов. Харуто и Рюсей петляли между деревьями, перепрыгивали через корни и ржавые трубы, даже не думая оглядываться. Их сумки хлопали по бокам, дыхание сбивалось, а в ушах ещё звенел ледяной голос президента. Они остановились только у самых ворот, за школьной оградой, где густые ветви старого гинкго скрывали их от случайных глаз. Харуто, уперев руки в колени, жадно хватал ртом воздух. Рюсей же рухнул спиной на ствол дерева, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. — «Ну и ну…» — выдохнул Харуто, вытирая пот со лба. — «Я думал, нам хана. Ты видел её лицо? Она же нас насквозь видела!» — «А то,» — прохрипел Рюсей, всё ещё не в силах отдышаться. — «Повезло, что она торопилась. А так прощай, чистая репутация. Привет, вызов родителей в школу и месяц домашнего ареста. Ктож знал что мы ее встретим в такое время..» Они замолчали, переводя дух. Вечерний ветер, прохладный и влажный, шелестел листьями платанов, принося с собой запах сырой земли и едва уловимый аромат отцветающих гортензий с чьей-то клумбы. Где-то вдалеке, за пределами школьного квартала, слышался приглушённый гул вечернего Мустафу — ровный, монотонный шум проезжающих машин, редкие гудки клаксонов и далёкий перестук колёс электрички по эстакаде. Над головой, в сгущающейся синеве неба, уже зажглись первые, ещё робкие звёзды. Прошла минута. Затем другая. Тишину нарушал только стрёкот цикад. Вибрирующий, почти оглушающий хор, наполняющий воздух своей назойливой, пульсирующей волной. Харуто первым осознал, что чего-то не хватает. Вернее кого-то. Он замер, перестав поправлять лямку сумки, и медленно, будто не веря собственным ощущениям, оглянулся назад, в сторону темнеющего школьного двора. Его рыжая шевелюра, взмокшая после бега, прилипла ко лбу. — «Погодь…» — выдохнул он, выпрямляясь. — «А где Бакуго?» Рюсей оторвался спиной от дерева, о кору которого он тёрся, пытаясь унять нервную дрожь в пальцах, и тоже уставился в ту же пустоту, откуда они только что прибежали. Дорожка, ведущая к заднему двору, была совершенно пуста. Только длинные, уродливые тени деревьев колыхались под порывами ветра, да одинокий фонарь у входа в склад инвентаря мигал тусклым, больным жёлтым светом — перегорающая лампа, которую не меняли уже, наверное, с прошлого учебного года. — «Да ладно…» — протянул Рюсей. Он обречённо, почти театрально поднял руку и с тихим шипением ударил себя ладонью по лицу, закрыв глаза. — «Мы что, его там бросили?» — «Получается, так», — Харуто нервно почесал затылок, оглядываясь по сторонам. Со стороны эта картина выглядела бы комично: два подростка мялись у школьной ограды, то и дело бросая затравленные взгляды на дорожку, и всем своим видом напоминали незадачливых соучастников, которые впервые в жизни замели следы и теперь не знают, куда себя деть. — «Чёрт. А если она его задержала? Типа… допрашивает?» — «Один на один с Сиройамой?» — Рюсей заметно побледнел, даже в сумерках было видно, как кровь отхлынула от его лица. — «Да ну, бред. Она же нас отпустила. Сказала — марш домой. Не могла она его задержать, он же не курил!» — «Ну так мы-то сразу рванули, как ошпаренные,» — резонно возразил Харуто, кусая губу. — «А он, может, остался. Или она его специально тормознула. Вдруг она те бутылки заметила? Ну, которые он разбил? Или склад? Может, решила, что это мы его заставили? Или ещё чего?» Рюсей шумно сглотнул. В горле у него пересохло. Картина вырисовывалась неутешительная. Если президент ученического совета — известная своей дотошностью и гранитной жёсткостью — засекла их тренировочный полигон, а тем более разбитые вдребезги бутылки и следы взрывов на бетоне, проблем не оберётся. Использование причуды на школьной территории без лицензии и вне разрешённых секций каралось строго. Очень строго. Если она заметила битое стекло и подпалины на бетоне, то у них будут большие проблемы. Очень большие. А Бакуго, как главный, получит по полной. Да и с его-то характером, он точно не станет отпираться или валить вину на других. Он примет весь удар на себя. И это почему-то заставило обоих почувствовать укол совести — острый, неприятный, как заноза под ногтем. — «Может, вернёмся?» — неуверенно предложил Харуто, переводя взгляд на друга. Он выглядел так, будто сам не верил в эту идею, и уже заранее готовился к тому, что его одёрнут. — «Ага, чтобы она и нас заодно припомнила?» — фыркнул Рюсей, скрещивая руки на груди и нервно постукивая пальцем по локтю. — «Попадёмся ей под горячую руку второй раз за вечер? Нет уж, спасибо. Стой здесь. Будем ждать. Если через пять минут Бакуго не появится, пойдём искать. А если что плохое случится — просто свалим и скажем, что мы вообще ни при чём, м?» — «Ладно…» — Харуто натянуто согласился, хотя всё равно было как-то не по себе. Время тянулось медленно и вязко, как остывающий мёд. Они притихли, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Цикады продолжали свой оглушительный концерт. Ветер трепал волосы, забирался за шиворот, принося прохладу. Харуто нервно постукивал пальцами по бедру, потом начинал грызть ноготь, потом снова принимался постукивать — раздражающая, монотонная привычка, от которой Рюсей то и дело закатывал глаза. Сам он снова полез в карман за сигаретой. Пальцы сами нащупали мятую пачку, но вспомнив о недавнем инциденте, тихо выругался сквозь зубы и засунул её обратно. Вместо этого он стал накручивать на палец нитку, выбившуюся из шва школьной сумки, и этот жест — мелкий, суетливый все равно выдавал его напряжение с головой. — «Ты как думаешь,» — тихо спросил Харуто, не глядя на друга, — «она правда нас не запомнила?» — «Нас — может, и нет.» — Рюсей мрачно усмехнулся, продолжая терзать нитку. — «Но если Бакуго там один торчал… Его-то она точно запомнит. С его-то рожей.» Харуто нервно хохотнул и перевёл взгляд на другой конец улицы, чтобы хоть как-то отвлечься от свербящего чувства тревоги. — «Ну да. Такое не забывается.» Прошло ещё несколько томительных минут, прежде чем из темноты школьного двора показалась знакомая фигура. Бакуго шёл медленно — слишком медленно для самого себя. Его привычная размашистая, агрессивная походка, от которой обычно хотелось посторониться, куда-то исчезла. Вместо неё — неуверенные, почти вялые шаги. Он не чеканил шаг, не дёргал плечами, не сверкал глазами по сторонам. Его голова была слегка опущена, подбородок прижат к груди, руки всё ещё в карманах, но без обычного напряжения — плечи не вздёрнуты, локти не оттопырены. Он казался… выключенным. Будто кто-то повернул рубильник и оставил его в режиме ожидания. Харуто и Рюсей переглянулись. Этого они не ожидали. Они готовились к ярости. К тому, что Бакуго будет метать молнии и орать на них за то, что они его бросили. Но этот тихий, задумчивый Кацуки, который шёл к ним как сомнамбула, пугал куда сильнее. Такого Кацуки они не знали. — «Бакуго!» — окликнул его Харуто, делая шаг навстречу. — «Ты в порядке? Мы уж думали, она тебя на допрос с пристрастием забрала!» Бакуго ничего не ответил. Он просто прошёл мимо них — не глядя, не замедляя шага, — и остановился у ворот, устремив взгляд куда-то в сторону уходящей в темноту дороги. Его лицо было непривычно серьёзным, даже хмурым больше обычного. Брови сошлись на переносице глубокой складкой, губы сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Он выглядел так, будто решал в уме сложнейшее уравнение, которое никак не складывалось, и от этого становился только мрачнее. Парни переглянулись за его спиной, не зная, что и думать. Бакуго обычно орал, если что-то было не так. Если уж он молчал, глядя в одну точку с таким лицом, будто увидел призрака, значит дело было дрянь. — «Эй, земля вызывает Бакуго, приём?» — Харуто осторожно постучал его по плечу, подойдя ближе. Кацуки резко дёрнулся всем телом, словно от удара током и наконец повернулся к ним. Его взгляд был острым и цепким, как всегда, но в нём больше не было привычной злости. Скорее, какая-то мрачная, сосредоточенная растерянность. Он посмотрел на парней так, будто только что вспомнил об их существовании, и это явно не доставило ему радости. — «Чего?» — переспросил он. — «Говорю, ты как?» — повторил Рюсей, приближаясь и заглядывая ему в лицо с плохо скрываемым беспокойством. — «Она тебя не задержала? Не заметила ничего? Ну… бутылки там, склад?» Бакуго моргнул. Медленно, словно перезагружаясь. Бутылки. Склад. Тренировка. Точно. Он же был там. А потом… А потом в него врезалось это. Эта девушка. Президент. Сиройама. Он тряхнул головой, отгоняя непрошеный образ, и его лицо приняло чуть более привычное, раздражённое выражение. — «Не заметила,» — коротко бросил он. — «А чего ты отстал-то тогда?» — не унимался Харуто, переводя взгляд с Бакуго на Рюсея и обратно. — «Мы уже минут десять тут торчим, чуть с ума не сошли! Думали, она тебя там препарирует!» Кацуки перевёл взгляд на ворота школы, за которыми уже совсем стемнело. В горле у него что-то застряло. Что он мог сказать? Что не мог пошевелиться? Что у него язык к нёбу прилип, как у какого-то идиота? Что он просто стоял и смотрел, пока она не ушла? Нет уж. Лучше сменить тему. — «Слышьте…» — он помедлил, подбирая слова, что само по себе было для него редкостью, и это не укрылось от парней. — «Откуда вы её так хорошо знаете?» — спросил он, и его голос прозвучал чуть более резко, чем обычно, будто он пытался замаскировать что-то под привычной агрессией. — «И чего вы вообще как ошпаренные улетели? Я таких позорных трусов, как вы, ещё не видел.» Он презрительно фыркнул с лёгкой, кривой усмешкой и сложил руки на груди. Сумка на плече слегка покачнулась от этого жеста. Парни переглянулись. Харуто нервно усмехнулся, почёсывая затылок, и его усмешка вышла какой-то дёрганой. Рюсей лишь закатил глаза. — «Да конечно улетели! Это же Сиройама!» — развёл руками Харуто, словно это всё объясняло. Его голос сорвался на нервный смешок, в котором слышалось искреннее облегчение пополам с остатками страха. — Нам ещё повезло, что она в хорошем настроении была и, видимо, уставшая. А так — за уши бы притянула, отвечаю! Я всегда, как вижу её в коридоре, чуть ли не вздрагиваю. Уж больно страшная она. — «Согласен,» — поддакнул Рюсей, поёжившись и запахнув куртку плотнее, хотя вечер был вовсе не холодным. Он достал было новую сигарету из пачки, но, вспомнив пережитый ужас, просто нервно помял её в пальцах, скатывая бумагу в трубочку и обратно. — «Вот кто по-настоящему внушает ужас. А ведь, казалось бы, милая девушка, если со стороны глянуть. Только взгляд этот… Брр. Меня так только батя пилил, когда я его машину поцарапал. Искренне надеюсь, она не запомнила моего лица…» — «Пха-ха!» — Харуто коротко хохотнул, толкая друга локтем в бок. — «Да твоя рожа ей нахрен не сдалась, ты себя в зеркало-то видел! Тут лучше запоминать лица тех, кто покрасивее.» — «Пошёл ты, я же не шучу!» — Рюсей зло зыркнул на него, и его смуглое лицо покраснело от досады. — «Не хочу я потом перед батей оправдываться. Он же мне по самую шею вставит за вызов в школу, ты же знаешь…» Кацуки слушал их вполуха. Вернее, он делал вид, что слушает вполуха, а сам ловил каждое слово, каждую крупицу информации. В его голове, словно заевшая пластинка, крутилось её имя. Сиройама. Президент. Старшеклассница. Та, из-за которой даже эти два болвана дрожат, как осиновые листья. Эти двое называли её «страшной»? Он не видел ничего страшного. Он видел что-то другое, что-то, чему пока не мог подобрать названия. — «Стоп, блять,» — перебил их Бакуго, и его голос прозвучал так резко, что парни снова замерли, оборвав смех на полуслове. Он поднял на них взгляд — острый, требовательный, — и в его алых глазах читалось что-то новое. Смесь раздражения и странного, почти хищного любопытства. — «Я чёт вообще не догоняю. Эта девка — президент учсовета, да? И что? С чего это о ней вообще такое мнение? Вы чего, как мелкие пацаны перед ней трясётесь?» Повисла пауза, тяжёлая, неловкая. Харуто и Рюсей смотрели на него во все глаза, будто впервые видели. Бакуго, который никогда ни о ком не спрашивал, который пропускал мимо ушей все школьные сплетни и слухи, вдруг требовал информации. О девчонке. Это было… странно. Очень странно. — «Ты че, Бакуго, вообще не шаришь?» — выдохнул Харуто с нервным смешком, удивлённо моргая, и для убедительности пихнул Рюсея локтем в плечо. — «Серьёзно? Ты же вроде всегда всё про всех знаешь, кто чего стоит. Про неё же вся школа говорит. И вообще чего это ты вдруг?» — «Ничего!» — рявкнул Бакуго, но его голос дрогнул на последнем слоге, а сам он чуть резче, чем нужно, отвернулся, уставившись на фонарь. — «Просто я не трачу время на пустые сплетни,» — отрезал он, хотя сам почувствовал лёгкий укол неловкости, неприятный и колючий, как крошка в ботинке. — «Да и… странно это всё. Весь этот балаган из-за какой-то…» — «Какой-то?!» — перебил его Рюсей с неожиданным жаром. — «Да ты просто не в курсе. Про Сиройаму такие слухи ходят, что волосы дыбом встают.» Он и правда никогда не интересовался школьной иерархией за пределами рейтингов по физподготовке и геройским дисциплинам. А теперь впервые пожалел об этом. Впрочем, он тут же отогнал эту мысль ведь жалеть было не о чем. Просто… просто он должен знать, кто есть кто в этой школе. Это рационально. Это правильно. Ничего личного. — «Ну, чувак, тут не просто сплетни,» — Рюсей прислонился спиной к ограде и скрестил руки на груди, явно готовясь к долгому рассказу. Харуто встал рядом, готовый поддакивать. — «Эта Сиройама — она перевелась к нам… дай-ка вспомнить, года полтора назад? И знаешь, что странно? Раньше в школе совсем другая атмосфера была.» — «Это точно,» — подхватил Харуто, оживляясь. — «Слышал про Сато? Сато Хаору, того самого, что сейчас на выпуске вместе с ней.» — Он указал большим пальцем куда-то в сторону школьного здания, будто Бакуго благодаря этому жесту сразу понял бы, о ком речь. — «Он тогда в десятом классе учился, кажется. Тем ещё пришибленным был. Хулиган из хулиганов. Его вся школа боялась, даже старшаки обходили стороной. У него причуда какая-то зубодробительная. Не то кости ломать на расстоянии, не то давление создавать, я точно не помню. Но он ею направо и налево пользовался. Без лицензии, разумеется. Всех задирал, драки чуть ли не каждый день…» — «И что?» — Кацуки нахмурился, ожидая, когда тот уже наконец перейдёт к делу. Он смутно припоминал эту фамилию. О ней вроде трепались те двое на линейке прямо перед ним. Что-то про золотую медаль и былую хулиганскую славу. Но тогда это прошло мимо ушей. — «А то,» — Рюсей понизил голос, словно рассказывал страшилку у костра, и даже слегка наклонился вперёд, — «что после её перевода всё странно затихло. Сато вдруг стал шёлковым. Вообще другим человеком. Вступил в ученический совет, стал примерным учеником, даже в олимпиадах участвует. Говорят, даже за ней теперь бегает,» — он многозначительно хмыкнул, закатив глаза. — «Бегает?« — уловив последне, переспросил Бакуго, и его брови чуть сильнее сошлись на переносице, на что парни лишь пожали плечами. — «Ну да,» — Харуто пожал плечами с таким видом, будто это было самое обычное дело. — «Типа, влюбился. А почему и как это произошло, никто толком не знает. Но многие думают, что это всё из-за Сиройамы. Что она как-то его… приструнила. Поставила на место, что ли. Хотя сама, заметь, без причуды. Ну, насколько я знаю. Или её причуда не боевая да и хрен разберёшь, мы с Рюсеем не видели ее.» Парни нервно рассмеялись, снова пихая друг друга локтями. Им явно было не по себе от собственного рассказа и в целом всей этой темы. Харуто ещё раз оглянулся на дорожку, ведущую к школе — пусто. — «Короче,» — подытожил Рюсей, отлепляясь от ограды и поправляя сумку на плече, — «девица реально жуткая. Холодная как лёд. Никогда не улыбается, смотрит так, будто тебя насквозь видит, из-за чего лишний раз с ней лучше не пересекаться. Говорят, она ещё и иностранка, оттуда и рост такой, и рожа эта… ну, ты понял. Так что я не удивлён, что ты про неё не слышал — ты такими вещами обычно не интересуешься. Забей. Но поверь, в школе нет никого, кто бы не знал, кто такая Сиройама Киёми.» Рюсей оторвался от забора, будто кивнув сам себе, и они вновь направились дальше по тротуару. Харуто шёл следом, нагоняя его. В этом вечернем воздухе образовалась некая неловкая, неясная тишина, которую никто не решался нарушить. Только шаги трёх пар кроссовок по асфальту да стрёкот цикад. Пока Харуто, проанализировав ситуацию и что-то явно прикинув в уме, вдруг не замедлил шаг. Он мельком кинул взгляд на хмурого Бакуго, тот плёлся чуть позади, глядя себе под ноги и переведя его на Рюсея, расплываясь в хитрой, понимающей улыбке. — «Хотя, знаешь, Рю,» — Харуто вдруг усмехнулся, подмигнув другу, когда тот наконец закончил свой рассказ, явно довольный произведённым впечатлением, — «..может, наш Бакуго просто запал на неё, а? Вот и спрашивает теперь у нас все эти подробности. Ты ведь видел его лицо, когда она в него врезалась! Стоял как громом поражённый!» — «О да!» — Рюсей заржал, многозначительно махнув рукой и с готовностью подхватив инициативу. — «Я думал, он ей щас башку оторвёт, а он просто замер! Это было эпично! Бакуго Кацуки и вдруг молчит! Хотя хрен знает, я бы наверное всё равно ставил на Сиройаму, если бы их бой состоялся. А ты, Хару?» — «Ага, конечно. Не потому что мы думаем, что ты слабый, Бакуго! Просто она… скорее тебя авторитетом задавит, вот!» — Харуто нервно замахал руками, когда понял, что сказанул лишнего, и тут же начал оправдываться, готовый в любой момент прикрыться руками, если Бакуго вдруг вздумает треснуть ему за такие слова. Кацуки ничего не ответил. Он даже не обернулся. Просто продолжал шагать вперёд, глядя прямо перед собой, и его лицо — то, что парни могли разглядеть в полутьме, — оставалось непроницаемым. Ни вспышки ярости, ни угрожающего шипения, ни обещания убить их завтра. Ничего. Это молчание было настолько нехарактерным, что Харуто и Рюсей, всё ещё нервно посмеиваясь, невольно притихли. — «Ну так что?» — Харуто, видимо окончательно лишившись чувства самосохранения, решил зайти с другой стороны. — «Чего это ты так ей заинтересовался, а, Бакуго? Правда что ли президент понравилась?» Кацуки несколько раз моргнул, вымеряя асфальт под ногами. Его шаг не сбился, но пальцы в карманах сжались чуть крепче. Понадобилось несколько секунд, чтобы смысл вопроса пробился сквозь плотную завесу мыслей. — «…Чего?!» — он резко вскинул голову, и его глаза наконец-то сверкнули тем самым опасным, знакомым огнём. — «Совсем мозги потекли?!» — «Да ладно, ладно, мы ж шутим!» — Рюсей примирительно поднял руки, но его губы всё равно расползались в нервной усмешке. — «Просто это… на тебя не похоже. Вот мы и удивились.» — «Завалите,» — коротко бросил Бакуго и, развернувшись на каблуках, зашагал вперёд ещё быстрее, давая понять, что разговор окончен. Дорога домой пролегала по тихим, обсаженным платанами улочкам. Фонари только начинали зажигаться, заливая тротуар жидким жёлтым светом, в котором кружились редкие пылинки. В воздухе пахло вечерней прохладой, приближающейся осенью и едва уловимым ароматом цветущих где-то на чьём-то балконе хризантем. Харуто и Рюсей, успокоившись после пережитого страха, вскоре переключились на обсуждение ужина и планов на выходные. Они болтали о новом фильме, который собирались посмотреть, о картошке в маке, о том, как удачно они отмазались от президента, и о том, что Рюсею теперь точно стоит бросить курить — по крайней мере, на школьной территории. Кацуки их не слушал. Он шагал чуть впереди, засунув руки в карманы так глубоко, что ткань куртки натянулась на плечах, и смотрел прямо перед собой невидящим взглядом. Его мысли блуждали где-то далеко, цепляясь за обрывки услышанного, за фрагменты чужого образа, что засел в голове хуже занозы. Он снова и снова прокручивал в памяти этот момент — как она схватила его за плечо, как быстро и деловито ощупала на предмет травм, как хмуро смотрела на него, прежде чем переключиться на других. Выглядела она при этом так, будто столкновение с ним было вселенской катастрофой, а не досадной мелочью. Но больше всего его задевало другое — то, с какой лёгкостью она потом отвела взгляд. Будто его и не существовало. Эта мысль неприятно царапала где-то под рёбрами. Он не заметил, как оставил приятелей далеко позади. Харуто и Рюсей, всё ещё нервно пересмеиваясь, вдруг обнаружили, что их лидер ушёл на добрых десять метров вперёд и даже не обернулся. Они тревожно переглянулись, но догонять не стали — решив, что лучше не лезть под горячую руку, даже если эта рука сегодня какая-то странно тихая. Светофор на перекрёстке загорелся зелёным. Кацуки ещё пару секунд стоял на месте, глядя на дорогу невидящим взглядом, словно забыв, куда и зачем он идёт. Потом, будто очнувшись, резко дёрнул плечом и пересёк проезжую часть быстрым, размашистым шагом. Вечерний квартал встретил его привычной какофонией звуков. Где-то слева, из приоткрытой двери идзакаи, доносился взрыв пьяного смеха и тяжёлый, маслянистый запах жареного мяса на углях. Справа, у круглосуточного супермаркета, усталая женщина с двумя набитыми пакетами продуктов уговаривала раскапризничавшегося ребёнка, который требовал купить ему шоколадку. Над головой, путаясь в густой паутине проводов, с резким карканьем пролетела ворона и скрылась где-то в кроне старого дерева. Всё это было знакомым, предсказуемым, правильным. Но сегодня этот привычный фоновый шум казался Кацуки чужим и далёким, словно он слушал его через толстый слой ваты. Он шагал быстро, почти машинально, сворачивая в переулки на автопилоте. Мимо проплывали оштукатуренные стены жилых домов с крошечными палисадниками, где в кадках росли аккуратно подстриженные сосенки и уже отцветающие гортензии с пожухлыми лепестками. Возле одного из домов старик в соломенной шляпе, несмотря на поздний час, возился с граблями, сгребая в аккуратную кучу первые опавшие листья — сухие, ломкие, с желтеющими краями. Он поднял голову, заметил проходящего мальчишку с мрачным, застывшим лицом и хотел было поздороваться по-соседски, но, наткнувшись на отсутствующий, устремлённый в никуда взгляд, лишь покачал головой и вернулся к своему занятию. Кацуки ничего этого не замечал. Наконец он свернул в последний переулок, ведущий к его дому, и тут же наткнулся на препятствие. Соседский кот — жирный, рыжий, с наглой круглой мордой и порванным в давней драке ухом. Он разлёгся поперёк тротуара, занимая собой почти всю ширину прохода. Кот лениво вылизывал лапу, всем своим видом показывая, что законы физики и человеческие маршруты его не касаются. — «С дороги, блохастый,» — буркнул Кацуки, перешагивая через кота. Кот проводил его долгим, презрительным взглядом и фыркнул, дёрнув хвостом. Дом встретил его тишиной и густым, пряным запахом карри. Этот запах с нотками имбиря, чеснока и лаврового листа что пропитывал весь первый этаж, поднимался по лестнице наверх, просачивался в каждую щель. Кацуки разулся в прихожей, небрежно бросил кроссовки на полку и уже собрался молча подняться к себе, когда из кухни раздался знакомый голос. — «Кацуки! Это ты?» Мать. Мицуки Бакуго. Судя по голосу, она была в том самом состоянии спокойного, размеренного любопытства, которое всегда предшествовало допросу. — «Нет, блять, грабитель,» — буркнул он себе под нос и, не останавливаясь, двинулся к лестнице. Но не тут-то было. Мицуки вышла в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем, явно услышав его слова. — «А ну не матерись, что ещё за сквернословие!» Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбилось несколько прядей, прилипших к вискам от кухонного жара. На лице читалось то самое выражение, которое Кацуки ненавидел больше всего: смесь материнской заботы и хитрого, оценивающего прищура, который, казалось, видел его насквозь. — «Стоять,» — скомандовала она, и он, скрипнув зубами, остановился на второй ступеньке, ухватившись рукой за перила. — «Ты чего поздно? Опять тренировался?» — «Ага,» — коротко бросил он, не оборачиваясь. — «Как хоть прошла?» — «Нормально.» — «Нормально»? — переспросила Мицуки, склонив голову набок и уперев руки в бока. В её голосе послышалась лёгкая насмешка. — А чего ты тогда такой… притихший? Кацуки замер. Чёртова материнская интуиция. Она всегда, всегда чуяла, когда с ним что-то не так. Даже когда он сам ещё не до конца понимал, что именно «не так». Он чувствовал её взгляд затылком — острый, изучающий, подмечающий каждую деталь. — «Я не притихший,» — процедил он, отводя взгляд куда-то в сторону, на стену с фотографиями, и всё ещё не оборачиваясь. — «Просто устал.» — «Ты, и устал?» — Мицуки шагнула ближе, и половицы под её ногами тихо скрипнули. Он спиной почувствовал её приближение. — «Это что-то новенькое. Обычно ты после тренировки приходишь и ещё полчаса орёшь на всё, что движется. А тут — тишина. Подозрительная тишина.» — «Сегодня не ору. Тебе-то что, старая?» — огрызнулся он, но как-то вяло, без обычного огонька. Слова вышли пустыми, как будто он произнёс их на автомате. Мицуки хмыкнула. Она подошла вплотную и, к его искреннему ужасу, положила ладонь ему на лоб. Кацуки дёрнулся как от удара током, отшатнувшись и чуть не впечатавшись спиной в перила. Глаза его расширились, а на лице отразилась смесь возмущения и паники. — «Да что ты творишь?!» — «Температуры вроде нет,» — констатировала Мицуки задумчиво, игнорируя его протест. Она отдёрнула руку и, прищурившись, сменила сына долгим, изучающим взглядом, от которого тот напрягся ещё сильнее, сжав пальцы на перилах. — «Может, перетренировался? Или…» — она сделала паузу, и в её голосе прорезалась уже откровенная усмешка, — «может, случилось что-то, о чём ты не хочешь рассказывать?» — «Ничего не случилось!» — рявкнул он, на этот раз громче, и резким движением стряхнул невидимую пыль с плеча. — «Отвянь!» Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и через секунду наверху оглушительно хлопнула дверь его комнаты. Ладно хоть запах курева не уловила и не стала допрашивать его ещё и об этом. Мицуки осталась стоять внизу, скрестив руки на груди и задумчиво глядя на опустевшую лестницу. Тишина, наступившая после хлопка двери, была какой-то особенно густой и красноречивой. Она слишком хорошо знала своего сына. Слишком хорошо, чтобы не заметить, что сегодня он был… другим. Не просто уставшим. Не просто раздражённым. А словно бы растерянным. И это было настолько не похоже на её Кацуки, что она невольно усмехнулась. — «Интересно…» — пробормотала она себе под нос, возвращаясь на кухню и снимая крышку с кастрюли, чтобы помешать карри. — «И давно это он перестал спорить до хрипоты? Неужели вырос? Или…» Она не стала договаривать, но в её глазах зажёгся тот самый огонёк материнского предвкушения, который появляется, когда женщина понимает: с её ребёнком происходит что-то, о чём он сам пока не готов говорить. И это что-то, судя по всему, было совершенно не связано с тренировками. --- В комнате было темно. Кацуки не стал включать свет. Ему не хотелось, чтобы яркая лампа выдёргивала из мрака знакомые предметы и заставляла фокусироваться на реальности. Он бросил сумку на пол и та с глухим стуком ударилась о ножку стула. Стянул с себя пропахшую потом и чужим табаком рубашку, швырнув её в угол, где уже скопилась небольшая гора вещей, ждущих стирки. Он скользнул нечитаемым, безразличным взглядом по комнате, по кубкам которые казалось еще недавно ему вручали на какой-то олимпиаде по физподготовке и нескольким медалям висящим на специальной торшетке время от времени переливающийся от мелькающего света из окна, но Кацуки проигнорировал их. Посмотрев на стосемидесятиметровое зеркало находящаяся в углу между рабочим столом на котором были расставлены какие-то тетради и папки, и окном занавешенным жалюзи. Собственный вид в отражении ему ничего не дал, ведь он никогда не восхвалял свою внешность, но и предвзято не относился к ней. Скорее она просто ничего для него не значила. Так что он лишь с легким раздражением разлохматил торчащие волосы, прежде чем отвернуться. В итоге переодевшись и оставшись в одной белой футболке и шортах, он рухнул на кровать что та лишь скрипнула, закинув руки за голову и уставившись в знакомый много лет потолок. Уроки делать не хотелось, чего на самом деле он от себя не ожидал. Обычно Кацуки всегда в первую очередь приходя со школы, либо направляясь ужинать, либо нагонял учебный план, на несколько пунктов вперед. Но сейчас Кацуки мог смотреть только вверх. На потолок. А он был всё тем же, что и всегда. Та же тонкая трещина в углу, похожая на ветку молнии. Та же лампа в бумажном абажуре, на котором за годы осела едва заметная пыль. Тот же плакат с Всемогущим на стене у кровати, слегка пожелтевший по краям, где кулак Героя Номер Один был устремлён прямо в зрителя. Всё было на своих местах. Всё было привычным. Правильным и предсказуемым. И только внутри у него самого что-то было не так. Он не мог бы объяснить это словами, даже если бы захотел. Просто в его голове, обычно забитой мыслями о тренировках, тактиках и будущем рейтинге героев, теперь образовалась странная, звенящая пустота. И в этой пустоте, как заевшая пластинка, прокручивался один и тот же момент: чужая фигура, вылетевшая из-за угла. Серые глаза, в которые он посмотрел снизу вверх. Тёплая, твёрдая ладонь на плече, которая удержала его от падения. И её голос — низкий, с этим странным, непонятным акцентом, от которого у него почему-то перехватило дыхание. Будто все обычно важные для него мысли перестали быть такими уж важными. Глупость.. Он не думал о ней как о "красивой". Он вообще не умел думать о ком-то в таких критериях, ведь для него это все такое же расплывчатое понятие. Но что-то в той девке было. Что-то, что отличало её от всех, кого он знал. Что-то, что заставило его замереть на месте, когда он должен был заорать. Что-то, что до сих пор не отпускало. Даже если это тупо, ведь знал ее лично лишь несколько минут. Кацуки перевернулся на бок, подтянув колени к груди, и уставился в стену. На обоях, возле выключателя, было едва заметное пятно — след от его же ладони, оставленный однажды в порыве ярости, когда он слишком сильно хлопнул по стене. Он помнил тот день. Помнил, из-за чего разозлился. А сегодня… Сегодня он не мог разозлиться. Даже когда эти двое придурков подкалывали его, даже когда мать устроила свой дурацкий допрос. Злость — его верный, привычный щит и почему-то не сработала. Это было странно. Неправильно. И от этого становилось немного… не по себе. Тем временем где-то внизу, на кухне, Мицуки выключила плиту и, сняв фартук, бросила последний взгляд на лестницу. Она не стала подниматься. Знала, что если постучится сейчас, сын снова рявкнет и замкнётся ещё сильнее. Но завтра… Завтра она обязательно обратит внимание на то, каким он выйдет к завтраку. И сама сделает свои выводы. А наверху, в тёмной комнате, её сын лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Ему не спалось, хотя есть и спускаться вниз он не хотел тоже, даже план правильного питания его невразумил. За окном, за плотно задёрнутыми шторами, проехала машина, и свет её фар на мгновение скользнул по стене, выхватив из темноты очертания плаката с Всемогущим. Завтра будет лучше и все закончится, через несколько дней, в худшем случае недель, он забудет об этом. Никаких сомнений. Потом всё снова погрузилось в темноту. Кацуки закрыл глаза.