Эскалация

      Фушигуро Мегуми.       Образ безобразно длинных ресниц, обрамляющих полуночную синеву глаз, трется в мозгах до распухших, вздутых мозолей — голова болит, в висках пульсирует мигренью.       Фушигуро Мегуми.       Тень размазана по лицу угольным крошевом, заломы на щеках такие глубокие из-за игривой и нахальной улыбки.       Фушигуро Мегуми — обрывки из образа, разбитый витраж, мелочью осколков врезавшийся по всему телу, все никак не складывающийся во что-то целое. Фушигуро Мегуми навязчиво звучит в такт дыханию, биению сердца. Вода из лейки душа падает на голову, треплет яркие волосы, но все никак не вымоет оттуда Фушигуро Мегуми.       Блядство.       Запястья все ещё ноют, и если бы не татуировки, то Сукуна бы наверняка увидел кольца синяков. Он выключает воду смотря, как с рук поднимается пар. Будь его жизнь американским мультиком из восьмидесятых, именно так бы выражалось его раздражение: паром липло к стеклу, застилало всё вокруг, клубилось на макушке. Это было бы даже забавно. Как забавно было смотреть на нарисованную жестокость в маленьком пыльном телевизоре, у которого экран был пузатым и горячим, в детстве: на взрывы, падения с высоты, удары и выстрелы, и всегда ненастоящую смерть. Серьезно, этот чертов кот выживал после наковальни, свалившейся на голову. Мелкого это вечно пугало. А Сукуне нравилось смотреть на череду потешных убийств. Впрочем, не то чтобы что-то поменялось.       Кроме реальности смерти.       Сукуна вытирает с лица воду. Надо же. Эта чернильная клякса, — Фушигуро Мегуми, — въевшаяся будто на обратной стороне век, не растворилась. Интересно, на каких температурах Сукуне пришлось бы стирать свои мозги, чтобы он наконец-то исчез из его головы?       Сукуна выходит из ванной, накинув на плечи полотенце, проходит по коридору, оставляя за собой мокрый след, падает спиной на диван в гостинной и закидывает ноги на подлокотник. Велюр неприятно липнет к взмокшей коже. Вентилятор работает бесшумно, и о том, что он включен, Сукуна вспоминает, когда лицо начинают жалить капли воды.       — Выключи вентилятор.       Тишина.       — Выключи блядский вентилятор, — повторяет он громче.       Голосовое управление домом не отвечает и заставляет чувствовать себя идиотом, разговаривающим с пустотой. Сукуна закатывает глаза. Вставать он не собирается. Он сделал сегодня уже достаточно, так что только поворачивается на бок и пялится в панорамные окна, открывающие вид на ночной пляж. Там никого нет, а для Малибу это такая же редкая картина, как гроза посреди пустыни.       Он лежит долго; волосы на виске начали подсыхать, щекотать пушком щеку. Чернильная вода бурлит, лижет выбеленный песок на пляже, оставляя слюнявый след от пены. Прибой шипит на него, как на незнакомца.       Сукуна привыкает к холоду, и он перестает отвлекать от мыслей. Мысли, заикавшейся пластинкой прокручиваясь до тошноты. Снова. Снова. Фушигуро Мегуми. Тихоокеанское побережье вторит, беснуется, с каким-то новым, невиданным усилием обрушивается на берег. Волны разбиваются, пляж темнеет под обстрелом брызг. Может, Сукуне в абсолютной тишине это просто кажется.       Может, абсолютная тишина Сукуны реагирует слишком остро.       Но это правда странно. Непривычно. Неестественно. Чертов ураган в Сахаре на пятнадцать баллов. Назвали бы его Мегуми. Дурацкое женское имя пришлось бы как нельзя кстати. Но кто в пустыне слушает штормовое предупреждение? Вот и Сукуна, кажется, попал. Для Сукуны не свойственны какие-то глубинные чувства, всё, что он ощущал — короткая вспышка, яркий фейерверк, который, громыхнув и рассыпавшись искрами, исчезал с синеющей глади неба. Короткий интерес, похоть, раздражение, злорадное веселье и желание разрушить что-то, что ему не нравилось — вот частые гости его души. Не более. В нем нет никаких бессмысленных привязанностей: ни к людям, ни к городам, ни к странам, ни к политическим координатам или философским идеологиям. Никакой удушливости в собачьей верности. Сукуна поворачивает голову в сторону неонового циферблата на стене — четыре утра. Удивительно. Фушигуро Мегуми врезался в него него уже на двенадцать часов. И ладно бы врезался — тварь проникла в организм быстрее, чем кокаин, втираемый в десна. А эффект будто бы стократ хуже. Кроет.       И что хуже — хочется догнаться.       Сукуна кусает губу, вытягивает перед собой ладонь, рассматривает стройную, сильно наклоненную вперед надпись «8:00 a.m. стрелковый клуб. не опаздывай». Разве что издевательскую улыбочку не хватает подрисовать — но её Сукуна и так видит.       Сукуна накрывает лицо ладонью, а потом взъерошивает полусухие волосы. Свет из коридора размазывается на глянцевом полу липким масляным слоем. Засохшие капли крови чернеют на дорогом светлом паркете. Хорошо бы убраться, но… Кажется, нет смысла ложиться спать. Надо было остаться в Лос-Анджелесе, а не возвращаться в Малибу. Усталость накатывает, тяжелые веки липнут друг к другу. Глаза пульсируют.       А день начинался так хорошо…

***

      Удушливый зной поднимается над берегом залива и накрывает все вокруг. Деревянная рыбацкая лодка валяется на берегу вверх дном. Оно просевшее и сгнившее, остаются только выпирающие ребра каркаса. Загустевший воздух стоит неподвижно. Мир идет рябью, расплывается и размазывается акриловыми подтеками. Старый асфальт, полукольцом огибавший пляж, местами превратившийся в россыпь щебня, кажется, вот-вот расплавится. Пахнет резиной, чем-то едким, ядовитым, оседающим на языке и коже. Она темная, сухая, покрытая соленой коркой из-за пота, который сразу испаряется. От моря тянет не свежестью, а разлагающейся рыбой. От разбросанных по берегу рваных сетей разит гнилью. В них путаются протухшие водоросли, но голодные чайки пытаются есть даже их.       Одна глупая птица застревает своими лапами в тонких, но крепких веревках, бьёт крыльями и вопит, отпугивая своих собратьев. Чем сильнее она рвется вверх, тем больше увязает в сети.       Дышать не получается. Все внутри обожжено. Губы потрескались, полупрозрачными хлопьями расслоились. Босые ноги обжигает раскаленный песок, но он берет камень, сжимает грязной рукой, царапает отросшими ногтями. Чайка, будто что-то предчувствуя, заходится криком.       Кровь впитывается в песок за секунды. Высыхает на старой серой майке, которая раньше была белой. Была по размеру, не съезжала с заострившихся детских плеч.       Раскаленное добела солнце нависает над головой. Даже тени иссохли, исчезли. Мир в полураспаде, опухший и раздутый парниковым эффектом.       Он ненавидит это место.

***

Утро прошлого дня.

      Лазурь неба сливается с синевой океана где-то далеко, чертит границу нечеткой линией горизонта событий. Там мир с его суматохой, пылью, проблемами. Здесь — блаженство, почти рай. Такой, каким может вообразить его Сукуна — теплота солнца разливается по коже, бликами искрит на оправе очков, плавит лед в стакане. Пестрые пляжные полотенца, зонты, разбросанные яркими пятнами хаотично по пляжу, такой же калейдоскоп женских купальников перед глазами — и то, что скрыто за ними. Или не особо скрыто.       Метрах в десяти от открытого бара, в котором он сидит, играет в пляжный волейбол компания. Парни и девушки шумные, веселые, и хоть счет они постоянно выкрикивают, внимание Сукуны переменно падает только на блондинку с сильно загоревшей кожей. Она, кажется, не замечает, как предательски опасно натягивается лямка какого-то вырвиглазно-неонового цвета, грозясь развязаться и обнажить немаленькую грудь. Впрочем, может и замечает.       Может, только поэтому она и её хмурый, странно-бледный для Калифорнии дружок ведут с двойным отрывом.       Счет он всё же услышал, возвращая взгляд на телефон. Он снова набирает знакомый номер, но кроме долгих гудков и автоответчика, от голоса которого на зубах скрипят одни маты, он ничего не получает. Как и прошлые раз сорок? Пятьдесят? И это только за сегодня!       — Юме, если ты не возьмешь трубку, я приеду в Орегон и пристрелю тебя, — с явным раздражением надиктовывает Сукуна автоответчику, но, подумав секунду, добавляет, — А перед этим я сожгу паяльником компьютер у тебя на глазах. А перед этим я выпотрошу из него все чипы, микросхемы и вырву из монитора мать. Перезвони, блядь.       Разговаривает Сукуна на японском, хотя он уверен: тот парень, что кособоко лыбится, до блеска натирая уже давно чистый стакан, ни слова ни понимает. Понял бы он, если бы Сукуна говорил на английском? Навряд ли. Весь его интерес в переливах света на круглых пухлых боках бокала для виски. Сукуна ощущает этот удушливый, сладко-смолистый запах от его ворота рубашки и рук, но всё равно страхуется.       Сукуна выдыхает, кладет телефон на белоснежную глянцевую поверхность барной стойки, пару раз вертит его. Рядом стоит пустой стакан с плотной испариной и оранжевым льдом на дне, в котором всего пару минут назад была отвертка. Если после этого Ураюме не ответит — в чем Сукуна не сомневался, угрозы материнской плате для Ураюме были серьезнее, чем угрозы жизни его родной матери, — то придется тащиться в Орегон. Он вертится на барном стуле, опирается локтями о стойку и запрокидывает голову назад. Морской ветер поддевает ткань легкой рубашки, треплет и льнет ласково к оливковой коже, полностью восстановившейся после мерзкой погоды в Европе.       Ряд беленьких, аккуратных домов стоит вдоль берега, смотрит на море панорамными окнами и тянется прямо к линии пляжа потемневшими лестницами. Аренда, конечно, откровенно кусается, но пока что у него есть возможность снимать. О, он почти благословлен: бескрайний светлый пляж, бар и наркоман-бармен, так, впридачу, как визитная карточка свободы штата; солоноватый привкус на губах и нежность калифорнийского солнца. А главное, что никакого Кендзяку уже две недели. Сукуна не знал, радоваться ему или нет: сделка была поистине выгодной, но хотел ли он тратить свой заслуженный отпуск на то, чтобы бегать за каким-то богатеньким мальчишкой, чтобы при удачном моменте убить его отца? С другой стороны, такую сумму за работу он получал лишь однажды, а сейчас, возможно, ему даже не придется бежать из страны…       Кажется, угроза уничтожить компьютер возымела больший эффект, чем две недели угроз лично оторвать руки. Сукуна, победно усмехнувшись, берет телефон.       — Ты же в курсе, что в мониторе нет материнской платы?       — Плева-а-ать. Ну? Ничего не хочешь рассказать? — начинает он без прелюдий, покусывая коктейльную трубочку. На дне осталась только безвкусная вода от растаявшего льда, а повтор, кажется, он уже не дождется.       — Например? — хмыкает Ураюме, и Сукуна выдыхает. И не надоело в это играть?       — Про подарочек в моем телефоне, по которому Кендзяку меня нашел. Мало того, что слил номер, дал меня отслеживать, так ещё и мне ничего не рассказал.       — … я хотел, — после долгой паузы это всё, что говорит Ураюме, но прежде, чем Сукуна открыл свой рот, он продолжил, — О, не надо. Ты знаешь, что Кендзяку не отказывают.       — Я ему много раз отказывал, — пожимает плечами Сукуна, опуская и поднимая взгляд вслед за ярким неоном.       — Ты! Не я. Знаешь, что стало с Ханами, который проебался перед Кендзяку?       — М-м… нет? Я даже не знаю, кто это, — в пластике, зажатом между клыков, протирается дыра.       — Но ты знаешь!       — О, нет, понятия не имею, — издевательски улыбается Сукуна, пытаясь сплюнуть с языка хлопья почти съеденной трубочки.       — Проехали, — Сукуна почти уверен, что где-то в страдальческом вздохе скрылось что-то вроде «идиот», — Его нашли только спустя несколько месяцев, закопанным где-то в парке.       — Очаровательно, чувак стал удобрением, но я про тебя! Ты мог мне сказать, что Кенни пытается со мной связаться?       — И ты бы смылся, не поговорив с Кендзяку, а я должен был бы сочинять за тебя слезную историю, почему ты не можешь встретиться с ним? — вопрос риторический. Да, Сукуна бы так и сделал: они оба это знают. Но, эй, разве можно его осуждать? Кто в здравом уме между Малибу и Кендзяку выберет второе? — Вот сам и поговорил с ним, ничего не отсохло.       — М-м… не делай так больше. Вот я к чему. Ты же не хочешь, чтобы что-то из того, о чем я говорил с твоим автоответчиком, стало реальностью? А ты мне, вообще-то, очень нравишься, было бы обидно искать замену.       В окнах коттеджа, который снимает Сукуна, что-то подозрительно сверкает. Он щурится, пытаясь понять, показалось ли ему.       — О. Славно. Давно благотворительностью занимаешься?       — Минут пять. Эксклюзивное предложение, знаешь ли.       — Ну, видимо, мне придется зайти на Википедию и заменить фотки матери Терезы твоими. Сам скинешь, или мне просто выбрать самые уродливые?       — Мгм… ты же знаешь, что она была сумасшедшей садисткой и лицемеркой? — Сукуна морщится, слюна горчит чем-то химозным.       — Именно.       Сукуна, цокнув языком, скидывает звонок. Он щурится, когда снимает солнцезащитные очки. Мир становится ярче и светлее.       И всё же, кажется, в его доме что-то происходит. Он сует телефон в карман, оглядывается на бармена, смотрит на соцветие зонтиков над столиками в баре, на отсутствие людей вокруг. Что-то, что он обычно называл чутьем, подкидывает напряжение к ребрам, сводит челюсть. Сукуна пытается понять, что идет не так, если вокруг все в точности, как вчера.       Он делает шаг в сторону домов, и, предупрежденный разрядом тока где-то в макушке, резко поворачивается, ребром ладони отбивая мяч, который едва не угодил ему в голову. Сукуна щурится, и, кажется, выглядит достаточно недовольно, чтобы всё тот же аномально бледный парень, который будто сошел с рекламы санскрина, стушевался, запустил пальцы в растрепанные каштановые волосы и, набравшись воздуха и смелости, всё же заговорил.       — Извини, чувак, само так вышло. Эй, круто отбил. Не хочешь с нами? — он склоняет голову, кивает на мяч у ног Сукуны, и подозрительно липко смотрит темными глазами.       — У вас уже есть два на два, — хмыкает Сукуна, вдавливает мяч в податливый песок, вновь поворачивая голову в сторону окон коттеджа. Взгляд прилип жвачкой к его щеке, натянулся, грозясь оборваться хлесткой пощечиной, и теперь Сукуна уверен, что это просто какой-то глупый маневр. Все вокруг кажется спектаклем, в который его втянули.       — Да ладно, с ними мы закончили, — парень оборачивается, и его соперники правда исчезают, будто по команде, — Это было скучно. Ты явно игрок получше.       Сукуна усмехается, трет переносицу. Конечно. Паршивое представление, который тянет его время. Он ногой поддевает мяч, ловя и рассматривая его несколько секунд в руках.       — Передай ему, чтобы нашел актеров получше. Совсем хреново было, знаешь ли.       Ответа он не дожидается — парень отвлекается на то, чтобы поймать мяч, точно швырнутый прямо в лицо. Кажется, не получается, потому что слышит Сукуна тихое шипение и парочку проклятий. Плевать. Он поднимается по теплым, нагретым солнцем деревянным ступеням. Ветер пропускает пальцы сквозь сухие желтые пучки травы, гнет их к земле. Они шуршат, надламываются и рассыпаются. Звучат громче, чем музыка и разговоры внизу, на пляже. Сукуна тяжело выдыхает, заходит на террасу и через заднюю дверь на кухню.       Внутри тихо. Подозрения усиливаются, хотя должны были спасть. Спокойное биение сердца оглушает. Он идет бесшумно, не открывает ящик со столовыми приборами. На белом мраморе столешницы поблескивает фруктовый нож, дневной свет режется о него, искристой кровью сияет наточенное лезвие. Сукуна останавливается. Он не помнит, оставлял ли его тут. Сукуна осматривает нож, чуть щурится. Тронуть не решается.       В легких распускается удушливая пышная сирень, забивает все собой, нектаром усеивает язык. От приторной сладости сводит челюсть. В отражении лезвия мелькает синева.       За спиной раздается шаг.       — О, а ты правда…       Сукуна не дает шанса — гостей он не ждал, упрекнуть его в неприветливости не получится, — и чья-то опрометчиво длинная шевелюра оказывается схвачена. Резкое движение руки, — та самая шевелюра, натянув кожу на голове до вскрика, грозится остаться между его пальцев, — и чье-то лицо встречается с нагретым солнцем камнем столешницы. Кровь брызгает, как с рывком кисти краска ложится кривым полукругом. И кровавое контрастирует с лазурью.       Сукуна тянет за волосы парня — тот стонет, пытается дотянуться руками до лица, но они, слабо дернувшись, плетьми ложатся вдоль тела. Дезориентирован. Он тупит взгляд разноцветных глаз, из-за опущенных век взгляд кажется мутным. Сукуна прижимает его за шею к стене. Кровь из носа пузырится гроздью, капли лопаются, как переспевшая вишня. Взбухают, жирно капают на руку Сукуны, на пол, на одежду.       Дерьмово. Слишком грязно. Парень, вздохнув и захрипев, будто начал приходить в себя. Даже открыл рот — вздохнуть или заговорить — непонятно, но Сукуна сжал сильнее горло.       — Первое. Я убью тебя, убью тебя, если ты попробуешь закричать. Второе. Я убью тебя, если подумаю, что ты врешь. Третье. Я убью тебя, если мне не понравятся твои вздохи, движения или тон голоса. Понятно?       Парень встрепенулся, схватил руку Сукуны, впился черными ногтями. Сукуна не двинулся. Парень, скривившись и поджав губы, поднял ладони, показывая, что в них ничего нет. Длинные рукава сетчатой кофты чуть съехали с худых запястий, обнажая шрамы.       — Понятно? — повторил он, терпеливо дожидаясь осознанности в чужих глазах.       — Да.       — Кто ты и зачем сюда пришел?       — Обернись и всё поймешь… — парень криво улыбается, обнажая ряд окровавленных зубов.       — Ты же знаешь, что это звучит пиздец как тупо?       — Он прав. Обернись, — раздается сзади спокойно.       От приказного тона у Сукуны идут мурашки, собираются на загривке, спазмом проходятся по плечам, врезаются в лопатки и осыпаются градом по спине. Кендзяку. На языке вязнет раздражение, и, позволяя себе его выпустить, он до синяков и хрипов впивается в чужое горло, нащупывает гортань и нервную попытку сглотнуть. Заговорить не получается — звук задушен.       — Отпусти его, Сукуна. А ты, Махито… не стоило лезть на рожон к человеку, который и степлером убить может.       — Это относится и к тебе, знаешь ли. Не стоит подкрадываться со спины.       — О, ты прав… кажется, я тебя напугал? — тихо смеется он, а Сукуна лишь закатывает глаза.       Ему и степлер не нужен, чтобы разделаться с ними. Возможно, он был слишком терпелив и позволял слишком много.       — Я не боюсь тебя. Ты же не настолько стар, чтобы забыть о существовании телефона? — Сукуна все же отпускает парня, Махито, и тот юрко прячется за чужую спину, жадно и скрипуче ловя кислород побледневшими губами. Сукуна поворачивается, смотря на Кендзяку. Лично они виделись пару лет назад, — Ха, длинные… тебе не идет.       Кендзяку пожимает плечами. Очевидно, переживет.       — Решил, что так будет надежнее. Ты ведь не злишься на то, что так вышло? — Кендзяку опускает взгляд черных глаз, осматривает кровавые разводы на полу и с нечитаемым выражением лица обращается к Махито, — Иди умойся.       Тот слушается. В Сукуне бурлит возмущение из-за того, как неплохо те ориентируются в его доме.       Ладно, не его, но кого волнуют детали?       — Господин Зенин обдумал твое предложение… он согласен на десять миллиардов.       — Видимо, у господина Зенина все настолько херово, — усмехается Сукуна, — Старик Эиджи совсем в отчаянии, раз решил идти ко мне.       Обдумывая заказ, Сукуна все же выудил из своей памяти образ ворчливого старика, у которого лицо даже в самом расслабленном состоянии выражало злость и презрение ко всяк смотрящему на него. Или эта вечно дергающаяся от раздражения верхняя губа предназначалась только Сукуне? Кто знает.       — Плохо следишь за новостями. Эиджи лет семь как мертв, — Кендзяку       — Серьезно? И кто сейчас глава? Его сын? — не то чтобы Сукуне было не плевать на то, кто именно будет платить деньги, но деловые беседы в луже крови его забавляли.       — Нет, он тоже умер. Убит, если быть точнее. Никаких следов, абсолютно ничего. Никто в поместье не входил и не выходил. Вот только каким-то образом на утро в постели старшего наследника нашли его голову и тело разделенными. Говорят, что лицо Джиничи было столь страшным в своей предсмертной агонии, что, увидев её, старик схватился за сердце. Так и обмер, — Сукуна выдыхает, а Кендзяку довольно сверкает глазами: нравились ли ему семейные разборки или демонстрировать свою крайнюю осведомленность? Кажется, все вместе, — Эиджи так и не оправился, умер, ни слова не сказав, спустя пару дней. Споров много, конечно, было, кто будет новым наследником, даже Камо и Годжо включились в этот спор… сейчас клан Зенин полностью принадлежит Наобито.       — Ясно… Фушигуро постарались?       — Скорее всего, — Кендзяку пожимает плечами, странное змеиное удовольствие в нем так и цвело, острыми уголками губ ломало всю природную красоту его лица, — Поэтому они и хотят убить Тоджи. А добраться до него можно только через Мегуми… а чтобы подобраться так близко, нужно войти в близкий круг мальчишки.       — И что предлагаешь?       — Станешь его телохранителем. Я позаботился о том, чтобы у Мегуми освободилась эта вакансия… а здесь, — Кендзяку указывает на столик в гостинной, — все, что тебе нужно выучить до четырех.       — Ты серьезно? А за пять минут не мог сказать? — бровь дергается вверх, и Сукуна едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.       — О, глупости. Ты талантливый мальчик, уж подготовиться точно сможешь. Я уже провел твоё резюме до личного собеседования с помощником семьи.       Сукуна медленно переводит взгляд на столик. Там, на стеклянной столешнице, аккуратно сложенные в стопку лежат документы — плотные листы с гербовыми печатями, папки с металлическими застёжками, конверт с тиснёным узором. Всё выглядит до отвращения официально. Он подходит, садится в кресло и выхватывает первое, что попалось под руку: размытое, разбитое пикселями лицо на фотографии. Скорее всего, кадр с камеры видеозаписи. Глаза — два синих квадрата, кепка прижала непослушную челку ко лбу. На вид Мегуми лет шестнадцать, видимо, запись совсем древняя. Неудивительно, что это ископаемое, сложившее руки за спиной, рассматривающее морскую гладь, достало именно это фото.       — Твоим детишкам сегодня от меня досталось, ты уж прости, — хмыкает Сукуна, отбрасывая снимок в груду бумаг.       — Ничего, я правда не обижаюсь, — Сукуна хмыкает. А он правда не извинялся.       — Подбросить тебя до города? Там ресторан, где назначили встречу.       — Уж как-то сам, — Сукуна запускает пальцы в волосы. Провести с Кендзяку ещё несколько часов? Ну уж точно нет.       — Обидно, что ты так мне не доверяешь, — Кендзяку изобразил самое скорбное лицо из всех возможных, но Сукуна уверен, что большую фальш выдавила бы из себя только любовница на похоронах, которой перепало все наследство от богатого дедка, — Нож выкинь, кстати, но не бери голыми руками. Он ядовитый. Махито хотел повеселиться, я не стал мешать.       Сукуна фыркает: вот же сука, и как он в одной фразе сказал о яде и доверии?

***

      Улицы Лос-Анджелеса — горящие неоном вены, выжженные трипом вечной ночной жизни. Там свет машин, гудящих и рычащих непрерывно, мешается с бензиновым жарким дыханием. Город накрывает дым, пар или туман — сверху не разобрать. Рекламные баннеры подмигивают, меняются с частотой в пару секунд. Её так много, что прочитать получается не всё. Обрывки полуслов, полуфраз, наложившиеся друг на друга образы и цвета — череда бессмысленных комбинаций бесконечна. Эпилептика.       Общая картина никак не складывается — она дробится и делится. Рябь рассыпается в глазах от попыток охватить взглядом весь город. Но он, разноцветный конгломерат, распластанный, размазанный по побережью на тысячи километров, кажется, не имеет конца и края. Город упирается в горизонт, тянется к небу высотками, вжимается и грозит проколоть пушистую мякоть облаков.       На высоте пятидесяти этажей весь мир под ногами кажется игрушечным. Сукуна выдыхает, оттягивает удушливый ворот рубашки. Он пришел раньше на час и теперь скучающе пялится на вид из панорамного окна. Всю обстановку внутри он уже изучил, и она тошнотворная. Он видел множество попыток воссоздать японские рестораны в разных странах — от совсем паршивых до чего-то действительно стоящего. Похожего. Но этот ресторан — не похожий, а пугающе идеально воссозданный. Будто кусок Киото, вырванный из сердца старой столицы, прихватили с собой сюда, на другую часть света.       Шорох фусума отвлекает от разглядывания окна.       — Мне доложили, что приехали вы намного раньше. Решил, что будет невежливо вас заставлять ждать, — высокий молодой мужчина заходит внутрь, аккуратно закрывает за собой двери. Черный дорогой костюм сидел строго по фигуре, ложился без единого излома ткани, под ним белела рубашка, застегнутая на все пуговицы, — Но и меня было невежливо заставлять сюда срываться.       Наглой словесной пощечине Сукуна улыбается. Мужчина садится напротив, щелкает замками дипломата и достает какие-то бумаги.       Сукуна не так часто увлекался мужчинами, совсем не часто думал о чужой красоте. Но когда его взгляд натыкается на этого мужчину, привычки его стачивает резкой сталью чужих глаз. Он красив. Летаргически: бледная кожа, которую не может скрасить даже теплый желтый цвет, глаза черные-черные, две бездны, холодные-холодные, разлитым северным ледовитым внутри, обрамленные серебряной тонкой оправой очков.       — Меня зовут Нанами Кенто. Я проведу с вами собеседование.       Ебаный рот.       У Сукуны во рту пересыхает, по рукам идут мурашки, и благо, что они скрыты рукавом рубашки. Наваждение рассеивается. Зловещая долина вспыхивает, и он — Нанами, — теперь её воплощение. Настолько идеальный кансайский диалект он не слышал даже в Киото. Сукуне хватило всего пару слов, но его странным образом пробрало, окатило холодной водой, видимо, прямо со дна Северно Ледовитого океана. Как он, блядь, ненавидит Киото.       Нанами поправляет очки, те отражают свет, игривыми бликами добавляют хоть какой-то живости в чернильные глаза. Голос это не смягчает: тот звучит незаинтересованно, царапает инеевой наледью слух, и из интонаций Сукуна сплетает продолжение: «как тебя зовут, мне неинтересно».       Сукуна улыбается нахально, нарочно режется о вечную мерзлоту взгляда, о линию бледных бескровных губ, о выжженную золу радужки. Без границ зрачка, без дна, без света — абсолют магнитящей черноты. Несуществующей, ненастоящей. А впрочем, есть ли в самом Сукуне что-то настоящее?       Не этим вечером.       — Сукуна. Рёмон Сукуна, — он говорит это из любопытства, въедаясь взглядом в лицо Кенто, готовясь выловить хоть какую-то реакцию. Тот лишь замирает на лишнюю долю секунды, смотрит куда-то в центр стола — мысленно, Сукуна уверен, он находится в ласковом спокойствии японского каменного сада, — но более никак не реагирует.       Робот. Точно робот.       — Я знаю.       Нет. Слишком хамоватый для Сири.       — Что ж, ваши рекомендации весьма… впечатляющие, — ногтем Кенто проходится по краю папки, в причудливой игре светотени Сукуне кажется, что мягкий угол продавливают, оставляют ямку-полумесяц, — И ничего подозрительного или сомнительного мы не нашли в вашем прошлом. Но бумага есть бумага, мне интересно, что за ней стоит, — и Нанами показательно отодвигает все это хитросплетение историй Кендзяку в сторону.       — Что вы хотите узнать?       — Когда вы начали работать с семьей Фишигуро?       О. Начал гонять по информации, которой щедро набили его резюме.       — Пять лет назад.       — Кем?       — Начинал с поставщика. Передавал уже списанное армейское оружие       — Работали в армии?       — Да.       — Кем?       — Капитан.       — В Вашингтоне родились?       — Переехал туда с семьей в пять лет.       — Родились где?       — Сираока. Сайтама.       — М. И как вам?       — Ищите местечко для отпуска? Глушь страшная. Вам бы понравилось.       Словесная перестрелка заканчивается быстро — Кенто презрительно хмыкает, поджав тонкие губы.       — Почему решили работать на господина Фушигуро лично?       — Деньги. Разве это не лучшая мотивация к чему-либо? — Сукуна склоняет голову, смотрит изучающе, но лицо напротив — фарфор, и не столько из-за бледности, сколько из-за полного отсутствия мимики.       — Тогда вы поладите с господином. Если готовы за деньги терпеть его характер.       — Что же, он настолько невыносим?       — Говорят, что да, — Нанами пожимает коротко плечами, — Но вы бы спелись, кажется… Это плохо. Старший господин нанимает вас для того, чтобы вы с него глаз не спускали.       Нанами взглядом проходит снизу вверх — как кожу стянул, и Сукуна неуютно ежится в плечах, но виду не подает, улыбается и кулаком подбородок подпирает.       — … или чего-то другого.       Сукуна несдержанно прыскает, надо же, а чувство юмора у него все же есть! Но, увидев строго приподнятую бровь и хлесткий взгляд, он прокашливается, будто и не смеялся вовсе.       — Не переживайте, я человек исполнительный. Что Старший господин Фушигуро прикажет, то и буду делать.       — Уж надеюсь.       Разговор, а скорее допрос, длится еще несколько часов. В какой-то момент скука настолько изъедает, что, кажется, червем выползает из его черепа, и это замечает и его собеседник. Он складывает все вещи обратно в дипломат, прикрывает глаза и трет их. Те и правда будто слегка покраснели. Раздражение из-за света? Вечером тут довольно темно, теплый желтый свет собирается под потолком, а все внизу остается в ласковой бархатной полутьме.       — Думаю, мы можем закончить… хм. Я хотел отдать вам контракт о неразглашении, но… кажется, я забыл его в машине. Спустимся на подземную парковку? Не будем тянуть и подниматься туда-сюда, подпишем прямо там.       — Хорошо. Моя машина тоже там.

***

      Удивительно, но парковка почти пуста — сейчас ближе к десяти вечера, и офисы, которыми, как плесенью, до духоты забито здание, почти опустели. Бетонная серость тянется во все стороны и будто совершенно не заканчивается, скрываясь в темноте. Стая люминесцентных ламп гудит под потолком, этот шум давит на слух и вибрирует в мозгах. Пару часов назад, когда Сукуна приехал, парковка шумела, жила в звуках машин, голосах людей и вечных побрякиваний телефонов, она не ощущалась лиминальным пространством. Сейчас на этом этаже парковки ничего, кроме небольшого фургона и парочки темных машин. Они идут к одной из них — старенькому низкому форду, разве этому парню не должны платить больше?       Он лениво плетется за спиной Кенто, рассматривая его прилизанные черные волосы и ровную спину. Лампы редкие, свет полосит, они то ныряют в тень, то выходят на яркую россыпь света, в которой поднимается пыль.       — Подпишите и можете быть свободны, я передам, когда настанет время ещё одного этапа… проверим вашу физическую… — чтобы открыть машину, Кенто сворачивает за одну из колонн, но подозрительно замолкает. Не показывается больше.       Сукуна напрягается мгновенно, и интуиция его тащит за грудки, заставляет резко повернуться в сторону того самого фургона. Его он уже не видит. Только черноокое дуло баретты, направленное ему прямо в лицо.       — Какого хуя вас двое?.. — удивление в чужом голосе дает фору, и Сукуна, перехватив чужую руку, выворачивает её, и тяжелый перформанс падает на пол. А у Сукуны сердце удар пропускает — ну какого хера нужно было бросить пистолет?       Мужчина пытается освободиться, дергается, но Сукуна лишь резко разворачивает его спиной, бьет под коленной чашечкой и парень опускается на одно колено — с криком, потому что запястье, он, кажется, все же вывернул. Тот свободной рукой пытается схватить баретту, но, среагировав быстрее, Сукуна поддевает её носком и отбрасывает в сторону. Пистолет, проскользив по бетону, врезается в колонну. Ту, за которую Сукуна наконец-то посмотрел — Кенто лежал без сознания, пока по его карманам шарил другой мужчина. Больше и плечистее, чем тот, что напал на Сукуну.       Лицо, скрытое маской, из-под которой виднелись только глаза, уставилось на Сукуну. Видимо, они правда не ожидали, что Нанами вернется сюда не один.       Сукуна, вообще-то, в рыцари не заделался, только вот дать ограбить Кенто — потерять и своего работодателя.       — Отойди от него, — предупреждает он, сощурив глаза: оружия он не увидел, да и звука никакого не слышал. Его просто вырубили? Усыпили? Если второе, то лучше этого парня к себе не подпускать.       Вот только вселенная категорически слепа к планам Сукуны: мужчина, недовольно взревев, метнулся к нему, намереваясь сбить с ног. Первого пришлось отпустить, отскочить в сторону. Сукуна выругался, сдернул с себя мешающий пиджак, второй обожженной кожей облепившей его, сковав и не давая толком двигаться. Дорогой пиджак остался в руке, а те двое, уже оправившись и поднявшись, начали пытаться обступить его. Первый бросился, но Сукуна, бросив ему в лицо пиджак, воспользовавшись чужим замешательством, схватил за голову — накрыв ее полностью ладонью, — впечатал в колонну. Глухой стук и никакого крика, парень свалился на пол, — кажется, об этом можно не думать хотя бы минуту. Второй же не уступал Сукуне в мускулатуре, только двигался явно тяжелее, пытаясь дотянуться, ударить в челюсть, а Сукуне пришлось сильно наклониться назад, отступая.       Его все же достали — по щеке полоснуло костяшками, стесанная кожа загорелась, а самолюбие ощетинилось, врезаясь в грудь. Вот сука. Сукуна, сам резко дернувшись вперед и вниз, ухватил того за талию и повалил, грубо вписав того в бетон лопатками. Он взвыл, захрипел и попытался схвать за волосы, но Сукуна, отстранившись и, перекатившись, резко поднялся на ноги, впечатывая каблук дорогих туфлей в чей-то висок. Второй тоже, кажется, поутих, хотя все же вцепился слабо в его штанину.       — Ты кто такой и зачем тебе он? А? Говори, а то без зубов останешься, — кровью ударило в нос, опьянило и разгорячило. Больше он ничего не видел, только как алое, как раздавленный гранат, брызнуло во все стороны. Выжать бы до конца… — Ладно, можешь посопротивляться… — он вновь занес ногу для удара.       Кажется, рубашка, как и пиджак, не выдержала. Где-то в области груди затрещало, зашуршало как ломкие осенние листья. А потом накрыло такой болью, будто все мышцы разом сократились, коротнули и треснули. Ожогом расползлось по груди, проломило ребра, вырвало легкие. Он не может вздохнуть. Распахнув глаза, он едва нашел в себе силы, чтобы повернуть голову. Кто-то неизвестный, третий, которого он раньше не видел, держал в руке электрошокер.       Вот сука.       Мир качнулся, споткнулся и полетел кубарем, и пол поменялся с потолком местами: Сукуна безвольно упал. Сознание, будто мозг и правда подкоптился, замутилось дымом и отключилось.

***

      Сукуна открыл глаза, вот только смысл? Не продраться: душная тьма, забивающая ватой рот, нос, глотку. Пахнет бензином, шинами и чем-то ещё. Голова гудит на манер ламп — так больно… он хочет встать, но понимает, что мышцы парализовало. Руки стянуло наручниками за спиной.       — Ты очнулся?..       Сукуна невнятно мякнул. Язык не слушался, был неподатливым и казался опухшим, как у мертвеца.       — Что будем делать?       Сукуна молчит с минуту или дольше — время такое аморфное, непонятное. Он будто снова проваливается в прожженую пропасть посреди своего сознания — открывать глаза заново уже легче.       — Ты жив там? — Нанами лежит близко, вплотную. Душно. Грудь мокрая, чужое тепло такое отвратительное.       — Да… мы в фургоне?       — Да.       — Так что мы будем делать?       «А я-то, блять, откуда знаю?» — так и хочется съязвить, но сил в себе Сукуна не находит. Они не движутся? Нет, не могли так быстро приехать. Они все еще на парковке? Тогда все намного лучше, чем он думал. Привлечь шум не так сложно. Другое дело, что парковка пустая, но разве тут нет камер? Не может быть, чтобы не было… подозрения теснятся, проклевываются.       Металл холодит голову, облегчает тупую боль в груди.       Напряжение в моменте грозовой тучей нависло над головой. Секунда, две, три — облако опухолью набухло, громыхнуло осознанием и в наказание молнией прошибло от макушки до позвоночника. Мало ему было электрошокера. Облако рвануло, окатив стеной морозного дождя, вернувшего к реальности.       Блядский Фушигуро Мегуми.       Сукуна почти задохнулся от возмущения на самого себя. Черные волосы, глаза, эти черты лица… как он не понял. И как же удобно напали на этого Нанами… да так чисто, будто сам сдался и лег… херов актер. А Сукуна — трижды херов дурак. Это же так очевидно... Как очевиден солоноватый вкус члена, которым ему поводили по губам.       — Может хватит ломать комедию, Фушигуро?..       Звон смеха разбил тишину. Живой и яркий, он прокатил по бледному лицу и оно оживилось, как река по весне, отошла от неестественного оледенения. Маска посыпалась крошкой, спала, как и совершенно незастегнутые наручники. Те упали на дно с неприятным металлическим скрежетом. Сукуна поморщился.       — А ты молодец, — голос Фушигуро Мегуми совсем не похож на голос Нанами Кенто. Исчезла ледовитость, только озорная интонация мальчишки, чересчур довольного своей выходкой, — Остальные просто догадывались, что я не настоящий. В плане, знаешь, настоящий, но тоже ломаю комедию.       Мегуми садится, с интересом разглядывает его с ног до головы, будто смотрит теперь иначе. Дверь фургона со скрипом открывается, и Фушигуро поднимается, отряхивая дорогую ткань брюк. Ему протягивают руку, но тот спокойно спрыгивает сам.       — Вы закончили, господин?       — Да. Думаю да. Отмени следующую встречу.       — О. Ты так уверен, что я соглашусь на работу после такого? — Сукуна сам приподнимается, чувствуя, как мышцы ноют и натягиваются, будто грозясь лопнуть.       — Ммм… пожалуйся в профсоюз? — смеется Мегуми, чиркает зажигалкой, которую ему заботливо подали. Спасибо, что не на бархатной подушечке. Хотя, может и да. Сукуна не видел, — Ты мне нравишься. Я беру тебя на работу.       Мегуми поворачивается. Сукуна очаровывается против воли — ребра рыбацкими крюками выворачивает наизнанку. Кончик сигареты тлеет, а в глазах — одном черном, другом синем — видимо, успел снять линзу он только с одного, — как высокое ночное небо на краю света, в котором переливами желтого и красного колебалось северное сияние.       — Остальные были ещё хуже. А ты неплох. На пятерку… с минусом, — он рисует в воздухе дугу рукой, сигаретный дым за ним повторяет движения, сизым вьется, как кистью с обильной тушью.       — Вот как. А я хотел с плюсом, — фыркает Сукуна, пытается привести руки в удобное положение. Они чертовски затекли и окаменели, будто бетон застыл в мышцах.       — Хочешь повысить свой балл? — Сукуне в лицо дыхнуло горечью.       — Что, отсосать тебе? — злость, ядом ужалившую язык, не удалось удержать.       — Не так быстро. Но я возьму на заметку, — усмехается Мегуми, склоняет голову, и прилизанные волосы непослушно осыпались на лицо, растрепались, — Выберешься отсюда и приедешь по адресу, — Мегуми зажимает фильтр зубами и перестает болтать, достает из кармана пиджака маркер и, потянувшись ближе, начертил что-то на его руке, — Тогда поставлю пять с плюсом.       — Ты же, блять, несерьезно?       — Пока. Буду ждать тебя, — Мегуми подмигивает черным глазом, а синева веселостью искрит. Как электричество прямо в бок. Веселье его болезненное.       Для остальных, очевидно.       — Эй!       Двери грузовика повторно хлопают перед носом.