Эскалация

      К возрасту Христа Сукуна умел довольно много: говорить на четырех языках, пить так, чтобы с утра не было похмелья, сворачивать шеи быстро и точно, без лишних движений, мухлевать в казино и не попадаться. Знал пятнадцать способов вывести кровь с новой рубашки. И тридцать самых главных достопримечательностей Копенгагена.       Но лучше всего он умел задерживать дыхание.       Раз, два…       Висок, находящийся точно посередине двух пересекающихся линий, ставящих крест на человеке заранее, дергается. Снова. Сукуна тихо щелкает языком от недовольства, жмется щекой к холодному прикладу и возобновляет дыхание. Позволяет себе коротко моргнуть, сразу возвращая внимание к цели.       Мужчина лет сорока говорит по телефону, ходит из угла в угол, вьется, как загнанный в клетку, в кабинете с панорамными окнами. Удобно. Неудобно все остальное — цель не стоит на месте дольше трех секунд, вечно мельтешит, всплескивает руками, нервно дергает головой и перебирает истерично бумаги на столе, под которым уже скопилась целая белая гора ранее отброшенных документов. В какой-то момент мужчина падает на колени, перебирает и её, зажимая телефон между ухом и плечом. Сукуна видит каждую морщину, проступающую на лбу, когда мужчина хмурится и кричит на собеседника. Иногда по губам Сукуна разбирает слова. Те, что успел выучить за две недели в Дании.       И ни одного приличного, надо же.       Промозглый ветер треплет шторы, обрамляющие открытый балкон. Те, тяжелые и мокрые из-за дождя, хлопают, как крылья птицы. Со стеклянного столика слетает путеводитель — тридцать, мать вашу, достопримечательностей Копенгагена, — он скользит по полу и вжимается в стену, заделав собой дыру в обоях. Яркое желтое пятно смотрится ожогом, язвой на выцвевшем синем. Морозный кусачий воздух стелется по влажному ковролину, запах сырости, кажется, пропитал не только одежду, но и внутренности, облепил белым склизким налетом ребра. Он точно увезет с собой эту премерзкую датскую погоду: вечные дожди, плесень и землистость, известь, резкая вонь которой просачивалась сквозь истончившиеся старые обои.       Ливень на улице приглушенный, где-то вдали, на окраине города, лениво перекатываются раскаты грома. Куда громче звучат настенные часы, тикающие, скачущие прямо по нервным окончаниям Сукуны, давящие на факт, что на выполнение заказа у него осталось не больше получаса.       Сукуна умеет себя контролировать, отключаться, не думать в такие моменты, но находиться в номере самого дешевого отеля, балкон которого удачно выходит на здание офиса, уже нет сил. Он всё никак не может поймать момент. Тот самый, подходящий для завершения работы. Вместе с завершением чьей-то жизни.       Специфика профессии.       Мужчина останавливается, поджав губы, наконец-то замолкает. Сукуна чувствует, как тело напрягается, сжимается подобно пружине, готовой выпрямиться. В висках сладко пульсировало предвкушение. Момент. Сукуна выдыхает — опустошенные легкие сжимаются, кровоток замедляется.       Раз. Палец в кожаных перчатках нежно притирается к спусковому крючку.       Два. Ветер перестает колебать черные волосы, застывает на коже в ожидании.       Три. Щеку приятно холодит матовый металл.       Четыре. Винтовка ощущается продолжением руки. Время растягивается, даже шторы наконец замолкают в ожидании развязки.       Пять. Кровь в теле замирает, пальцы больше не подрагивают из-за лёгких толчков пульса. Легкость в расслабленных мышцах — как после оргазма.       Шесть. Спуск нажимать приятно, тот плавно и легко поддается.       Звук выстрела кутается, сливается в единое с надвигающимся грохотом небес — тяжелые свинцовые облака подсвечивает электрический разряд. Сукуна прикрывает глаза, трет их, моргает и начинает отсчет. В прицеле он видит разбитое окно, на котором трещины рисуют паутину с центром в виде отверстия от пули, скрывая за раздробленным на мелкие осколки стеклом тело. Разметавшиеся по полу белые бумаги пропитываются россыпью крови, меж досок забивается крошево костей.       Время оттаивает, возобновляет ход. Набухшие шторы влажно шлепаются по стене. Звук — почти аплодисменты для его безупречной работы.       Сукуна поднимается с пола, устало выдыхает, потягивается и едва не задевает руками одиноко висящую лампочку под потолком. Её грязный свет ложится липким жирным слоем, желтит все поверхности в номере и добавляет им старости, хотя, казалось бы, куда больше. Сукуна трет переносицу. У него десять, может пятнадцать минут перед тем, как в гостиницу нагрянет полиция.       Винтовка остается стоять на столике, одиноко направленная в сторону разбитого окна офиса, в котором потихоньку начиналась паника. Сукуна больше туда не смотрит, только забрасывает на плечо спортивную сумку — подозрительно легкую, сувениров он точно не захватил. Возможно, Ураюме будет ворчать. Возможно, Сукуна что-нибудь прикупит в дороге.       Тьма и сбившаяся в клоки пыль, которую, кажется, под кроватью не убирали годами, озаряются алым — циферблат отсчитывает десять минут. Что ж, если уборка — то капитальная. Сукуна останавливается напротив зеркала — морщится и поправляет на скуле тейп телесного цвета, плотно прилегающий к коже, полностью скрывающий татуировки.       9:19.       Сукуна снимает с вешалки кепку, недавно купленную в каком-то местном магазине. Может, она бы сошла за сувенир? Темные волосы приглаживаются, лезут в глаза и Сукуна фыркает, сдувает их со лба, накидывает сверху капюшон толстовки.       8:30.       Кажется, надевать ещё и очки в такую погоду будет абсурдом. Сукуна пару раз примеряет их и снимает, мажет взглядом по таймеру — 7:13, — и оставляет их в ободранной деревянной тумбе. Та покрыта толстым слоем лака, на котором только отчетливее виднелись царапины и вмятины, взамен берет ключи, и, пару раз прокрутив их на пальце, выходит из номера.       Закрывая за собой дверь, Сукуна думает о том, что Ураюме будет ворчать в любом случае. Он выходит на пожарную лестницу, чувствуя, как увесисто по кепке барабанит дождь, как быстро промокает капюшон, а за ним темно-серыми становятся плечи. Достав пачку сигарет из кармана, Сукуна тоскливо смотрит на неё, а потом убирает обратно, спускается. Каждая ступенька отзывается протяжным скрипом, вздохом и недовольством, грозясь сорваться вниз и утянуть за собой. Слышится вой сирен. Скорая это или полиция: Сукуне не особо интересно. Переулок между отелем и другим зданием забит хламом, мусорные баки, переполненные, со вздутыми пластиковыми боками, облеплены разноцветными мешками. Размокший бумажный пакет какого-то местного фастфуда грязно-бежевым пятном расползается по земле, вдалбливается крупными каплями в неё, оказываясь полностью расплющенным, размазанным.       Такси в такую погоду слетаются за доли секунды, стоит Сукуне вытянуть руку у дороги, когда он выходит из переулка.       — Куда едем, молодой человек? — водитель переходит на ломаный, неуверенный английский, улыбаясь, углубляя старческие морщинки на щеках, пытаясь сгладить так свой явный акцент.       — Аэропорт, — Сукуна не смотрит на него, опускает взгляд в телефон, где он даже не поменял стандартную заставку. Только сменил язык на английский и сделал с десяток звонков.       1:37.       Телефон оказывается лениво отброшен на соседнее сиденье.       — Вот как, это будет… — мужчина пытается что-то прикинуть, посчитать, осматривая Сукуну в зеркало заднего вида, сколько можно из него вытянуть. Сукуна молча сует руку в карман, огибая пачку сигарет, достает смятую тысячу , и, почти протянув их таксисту, резко их приподнимает, с улыбкой наблюдая, как дергается за ними мужчина.       — Едем молча. И я смогу покурить.       — Д… да, конечно. Как скажите. Я… понимаете, навряд ли я найду сдачу…       — Молча, — Сукуна всё же опускает в протянутую ладонь старика купюру, откидывается назад и притирается лопатками к мягкому сиденью.       Они быстро останавливаются на светофоре: в лужах вытягивается, дрожит, утопает ярко-красный свет. Сукуна открывает окно, недовольно щурится, когда ветер забрасывает в салон пару холодных капель, впивающихся в кожу лица. Он чуть отодвигается, достает сигареты и зажигалку, расслабляясь только с щелчком капсулы. Губы пощипывает мятный привкус.       Резкий хлопок перемежается с треском стекла, и спустя пару секунд Сукуна ощущает отголоски взрывной волны легким толчком. Окна и стеклянные двери балкона, не только его, но и соседних номеров, выбивает за мгновение, в сторону улицы вышибает, разбрызгивает мириады осколков, которые с дождем осыпают тротуар и дорогу. Чернильные клубы дыма валят из пустых глазниц рам, поднимаются плотным облаком вверх, в котором вспыхивают, зажигаются и испаряются за секунду искры. Начинает выть сигнализация машины, скорее всего, что-то выбросило из номера и упало на крышу. Сукуна не оборачивается в ту сторону, только делает очередную затяжку: глотку щекочет жар дыма и ментол.       Водитель пропускает, когда загорается зеленый. Смотрит в зеркало заднего вида испуганно, смотрит на него, и Сукуна почти слышит, как чужие мозги закипают, пузырятся от нагрева. Главное, чтобы не начали течь через уши.       Сукуна очаровательно улыбается.       «Молча» — теперь звучит приказом, въевшимся в гробовую тишину салона.       Они трогаются с места.

***

      Пятнадцать часов в пути — и невыносимый Копенгаген остаётся на другом конце света. Сукуна бы, конечно, предпочел, чтобы он, вечно утопающий в дождях, грязи и сырости, сгинул куда-то на дно, как Атлантида. Можно даже чуть глубже, чтобы даже не пытались найти.       Путеводители, которые валялись почти на каждом шагу в отеле, гласили: Копенгаген занимает пятое место среди самых дождливых городов в мире. Как будто это повод гордиться. Среднее количество дождливых дней в году — сто восемьдесят. Но Сукуна, удачливый сукин сын, с вероятностью пятьдесят на пятьдесят провел весь заказ под проливным, нескончаемым дождём, не видящий солнечного света с момента приезда. Но это все позади. Полтора часа из Копенгагена в Амстердам, три часа, проведённые в дьюти-фри, и наконец: из Амстердама в Портленд.       Который принимает его таким же серым пепельным небом, набитым водой. Поднеси иголку — и опухшие облака треснут, устроив очередной Ноев потоп. Сукуна почти готов выть от обиды. Потому что это совершенно не то, на что рассчитываешь после десяти часов полёта в экономе. После недель в дешёвом вшивом отеле, от которого фантомные укусы клопов до сих пор чешутся.       В Портленде сейчас четыре утра, Сукуна только покинул аэропорт, выходя на парковку, где его должен ждать Ураюме. На удивление машин почти нет, так что Сукуна легко цепляется за фигуру, подпирающую собой двери арендованного «ягуара», поблескивающего своими смоляными боками.       Ураюме встречает его холодно: смотрит из-под опущенных белых ресниц, но даже так Сукуна считывает его взгляд, и тот оказывается мрачнее всех туч, поблескивает, как скальпель в белесом люминесцентном свете морга. Кожа у Ураюме бледная, тонкая, почти прозрачная — на руках, которые виднеются из-под закатанной толстовки, легко можно просмотреть синеватое переплетение вен, почти болезненную узловатость костяшек на худых длинных пальцах. Если бы Сукуна не знал его с десяток лет, подумал бы, что Ураюме играет на фортепиано.       Пока, правда, получалось играть только на нервах друг у друга.       По взгляду Ураюме кажется, что Сукуна сорвал джекпот. Гран-при. И, возможно, премию Дарвина, на которой гордо напишут «убит, потому что выбесил Ураюме». Холодок по коже такой, будто Сукуна находится не в Орегоне, а на Аляске. Даже удивительно, почему Ураюме с его любовью к низким температурам и темноте не поселился там. Хотя, его присутствие там убило бы все живое. Если оно там есть. Сукуна никогда на гребаной Аляске не был. Зато теперь представляет, как она ощущается: расцветает шипастым соцветием под кожей, раздирает вены, полосует изнутри на тонкие-тонкие лоскуты, чтобы развеять по ветру. Сукуна морщится, сбрасывая наваждение.       — Я что-то натворил? — Сукуна не может не спросить, сразу подходя к водительской двери. Ураюме водить не любит, а в таком настроении не мал шанс, что он врежется в столб аккурат со стороны Сукуны.       Не со зла, конечно. Случайно.       — Потом расскажу. Или сам поймешь, — вместо приветствия. Ураюме кидает ключи без предупреждения, но Сукуна ловко, почти играючи ловит их у своего носа. Как будто ему и не целились только что в лицо, он открывает дверь и садится за руль. Ураюме пристраивается на соседнее сиденье, тянется к банке с энергетиком, дергает за кольцо. С легким шипением прыскает малиновая пена, пузырится и оседает ярко-розовым ободком на крышке, — Всё твоё в бардачке.       Сукуна его открывает, мысленно перечисляет и делает пометки в уже привычном списке, который у него обновляется довольно часто: новый паспорт, водительские права, карточка, наличные, телефон. Если нужно будет что-то ещё — всегда можно попросить сделать Ураюме. Тот, кажется, своей проделанной работой явно гордится, смотрит на Сукуну и усмехается. Впервые без желания выпотрошить.       Что ж, кажется, накосячил он не так сильно. Знать бы ещё где.       — Ты купил, что я просил ещё?       — Да. Всё дома. В навигаторе адрес забит, потом удали, — Ураюме делает глоток из банки, а потом возвращает её во встроенную подставку для кофе.       Сукуна закатывает глаза, удаляет сразу, при свидетеле, чтобы никаких вопросов позже не было — у него поразительно хорошая память на вещи полезные. Дорогу из аэропорта до дома, который арендует Ураюме, он вспомнит и с закрытыми глазами. Зато те факты, которые Сукуна считал ненужными, мусорными, быстро утилизировались.       Из дурацких тридцати главных достопримечательностей Копенгагена он не назовет и трех.       Ураюме, даже выпив эту мерзкую, — исключительно по субъективному мнению Сукуны, — жижу, зевает, вжимается узкими плечами в сиденье, запрокидывает голову и шумно тянет носом воздух. Прикрывает глаза, и Сукуна видит, как свет лампы очерчивает, выделяет глубокие темные синяки под глазами.       Машина, заводясь, отзывается ласковым мурчанием мотора под капотом. Недаром названа именем большой кошки.       — Давно спал?       — Позавчера… наверное? Не помню, — Ураюме едва открывает веки. Белок подернут болезненно-красной сеткой капилляр, а взгляд совершенно не может фокусироваться на дороге — Ураюме приходится щуриться, чтобы увидеть ровные фонарные столбы, обрамляющие дорогу. Ехать минут двадцать, но учитывая, что сейчас на трассе сейчас никого нет, можно добраться и за десять.       Если не соблюдать правила дорожного движения — за все пять, но кто же Сукуне это позволит.       — Это из-за меня? — Сукуна не чувствует вины, но всё же уточняет.       — Как посмотреть… когда ты уедешь?       Сукуна тихо смеется. Ураюме, делающий для него во многом исключения, даже его не готов принимать у себя дольше пары дней. Он, в общем-то, и не собирается оставаться тут долго. Орегон — та ещё дыра, и неофициальная его столица мало чем отличается от официальной столицы Дании. По субъективному мнению Сукуны, конечно. Сырость, серость, мерзость, туманность, множество бесполезной зелени и тошнотворное, удушающее спокойствие. Морговое. Или домопрестарельское, но от второго до первого — полшага.       — Я ещё даже не приехал, чтобы уезжать… как только закончим и я посплю. Дашь же?       — На диване.       — О, обожаю его, скучал по пружине, которая впивается мне в задницу.       Ураюме показательно языком цокает, натягивая капюшон толстовки так, чтобы закрыть глаза. Сукуна, на удивление, даже замолкает, дает возможность отдохнуть. То, что Ураюме делает для Сукуны — почти неоценимо. Ну, если не считать те семь процентов, которые идут ему в карман за сопровождение на всех миссиях. Он занимается почти всей муторной частью, которую Сукуна терпеть не может: общением с клиентом, безопасным переводом денег, полностью оснащает его, собирает информацию. Однажды Ураюме пошутил, что семь процентов — это вклад самого Сукуны, всего-то нажимать на курок.       За что был вывезен за город в лес. Сугубо, чтобы пострелять по банкам. И промазать в девяти из десяти случаев. И это с пятнадцати-то метров, ха! Сукуна потешил свое самолюбие, уязвил другое, и этот вопрос больше не обсуждался.       Светлый одноэтажный дом, ютящийся в конце улицы, стоящий обособленно, как нельзя подходил Ураюме. И совершенно не нравился Сукуне. Он — типично-американский, прямиком с какой-нибудь открытки или марки, почти готовая реклама пригородной жизни с семьей из отца, матери, и двух детишек. Гадость.       Внутри дом не меняется уже лет пять — столько его арендует Ураюме. Ничего лишнего, ничего личного, ничего что могло бы рассказать о новом владельце. Если не заглядывать, конечно, в темные шкафы. Или подвалы. Но Сукуна их в своей жизни видел достаточно, так что совершенно не заинтересован в том, чтобы потешить слабое любопытство. Тем более велик шанс длинным носом угодить в мышеловку.       Юме гостей не любит.       Но когда Ураюме заваливается в компьютерное кресло, стоящее в гостинной, делает оборот вокруг оси, кажется, что ему совершенно плевать на то, что Сукуна хозяйничает на кухне. Глаза противно слипаются, предательски магнитятся веки, и Ураюме уже не кажется дурацким тот кадр из мультфильма, где их подпирали спичками, лишь бы не закрылись окончательно.       Ураюме, сложив ноги по-турецки в кресле, тянется к раствору, чтобы закапать в раздраженные глаза. Но капли, стоящие на краю стола, оказываются дальше, чем он может дотянуться. Со страдальческим звуком Ураюме лицом падает на столешницу. Плевать. Умрет так.       — Поспи, господи, — Сукуна, вернувшийся с кухни с резко пахнущей, заставляющей слезиться глаза, жижей в чашке, ещё и умничает! Ураюме хочет огрызнуться, но меняет гнев на глупую щенячью благодарность, когда Сукуна подает ему капли.       Мир перестает размываться, стягиваться вниз, желейно расплываться, как на картинах Дали. Ураюме мажет взглядом по лицу Сукуны — на нем привычно проступают чернильные линии, вокруг которых краснеет раздраженная кожа, с которой сорвали маскирующий тейп. Следующий этап, очевидно, покраситься. Ураюме понятия не имеет, чем Сукуне не угодили его черные волосы, но, видя жалкие попытки Сукуны проделать это самостоятельно, глядя на зеркало в пол, которое украшало одну из стен гостинной, он фыркает.       — Садись на пол.       Грубо притянутый за волосы, Сукуна оказывается между разведенных колен Ураюме.       — Интригуешь, — Сукуна чувствует, как хватка усиливается. Ещё пара язвительных комментариев — и с него снимут скальп. Живьем, без анестезии, с особой жестокостью.       — Не пизди, — Ураюме брезгливо морщится, дернув губой.       Сукуна передает чашку с осветлителем Ураюме, и тот ловко разделяет пряди, макает в раствор кисть и проходится по черным волосам.

***

      Калифорния встречает его сумерками — линия горизонта начинает слегка белеть, подсвечиваться, предвещая скорый рассвет. Дорога совершенно пустая — кажется, что ни одного человека на сотни миль. После душного шумного салона самолёта, где его кресло все десять часов пинала чья-то лень идти за презиками, Сукуна был счастлив.       Никакого человечества — почти апокалипсис. И голову от этого сносит.       Он вжимает педаль в пол, почти до упора — мотор под капотом отзывается ревом, а стрелка спидометра подскакивает, дрожит около двухсот. В мире нет абсолютно ничего — только скорость и адреналин, разливающийся по телу приятным теплом. Хочется выжать ещё больше. Так, чтобы от трения колёс и дороги загорался след. Сжечь этот чёртов мир — привлекательная перспектива, но не сейчас. Не когда его ждут белоснежные пляжи Малибу. Первое, что он сделает — завалится на пляж, и пролежит там все двадцать часов, пока из него не вытравят датско-портлендскую сырость и промозглость. Она уже начала давать плесень в виде хандры, но Лос-Анджелес — лучшее его лекарство, которое удалось распробовать Сукуне.       Через час солнце уже разливалось красно-оранжевым, Сукуне пришлось даже надеть солнцезащитные очки. Воздух ощутимо потеплел по сравнению с ночной прохладой. Спустя столько времени он впервые увидел оплот человечества — одинокую заправку и убогое кафе рядом.       «Savor Cafe» — вырисовывалось тусклым розовым неоном, но последние две буквы в первом слове западают, мигают эпилептически, больше находясь в безжизненном состоянии, коротко вспыхивая розовым раз секунд в тридцать. Вместо пропадающего «or» так и хочется дорисовать «iour». Сукуна готов поклясться, что если бог однажды и умер за грехи человечества — то точно не за такие. Увидев это тоскливое, истерзанное пустынным ветром место, у Сукуны не остается сомнений — милость бога его обошла стороной. Место, не его. Сукуна по какой-то неизведанной причине у судьбы, бога или сразу нескольких был в фаворитах.       Впрочем, не плевать ли?       Сукуна сворачивает с дороги, нужно заправить бак. Заправка выглядит подстать всем стереотипам, будто сходит со старых мыльных фотографий: кажется, тут ничего не менялось с шестидесятых. Хотя, отчего же. Коррозия жрет, поглощает металл, краска быстро лопается, иссушается под палящим солнцем, напоминает своим разбитым узором засушливую землю. Запах бензина стоит неприятно-резкий, спертый, придавленный сверху горячим воздухом.       Сукуна снимает очки, цепляет их на вырез футболки. К нему уже подходит парень, с каким-то странным, почти возбужденным удовольствием осматривая машину. Сукуна тихо фыркает.       — Есть, чем заправиться?       И авто, и ему.       — Да, конечно!       Сукуна выходит из машины, оставляет подошедшему парню деньги и сразу чаевые. Он сегодня добрый. А ещё со сбитым режимом сна. Поэтому он всё же тащится в это кафе, надеясь, что что-то вкусное там найдётся.       Смотря на обшарпанное, побитое крыльцо, рассыпающееся бетонной щебенкой, и проржавевшие перила, Сукуна думает: хотя бы съедобное.       Зайдя внутрь, он обращается в веру. А стоило бы в бегство. Хоть бы не отравиться.       Под потолком гудят лампы, ветер из открытого окна треплет старые, запутавшиеся жалюзи. Вырвиглазно-красные диванчики резко выбивались своей вульгарной новизной среди тусклого, изжившего себя интерьера. Почти на всю стену — американский флаг с распушившимися краями, которые сальными нитями свисают вниз. God bless America, land that I love. Сукуна, вообще-то, не привередлив, ему что бар в гараже, пропахшем дешевым пойлом, мазутом и аммиаком, что лучшие рестораны Вегаса, где ужин стоит как чья-то месячная зарплата. Но это — слишком. Но варианта лучше на сотню миль нет. Он, в общем-то, единственный, так что забирает свой утешительный приз за самый убогий и унылый интерьер.       Гибернация не помогла.       Консервация тоже. Даже у самой лучшей есть срок годности — и у этого места он, кажется, закончился лет шестьдесят назад.       Дальше — только кремация.       Встречает его единственная работница, официантка-администратор-уборщица в одном лице: у девушки растрепанные, выжженные или солнцем, или дешевым осветлителем, волосы, которые едва доходят до плеч, усыпанных яркими веснушками, которые проступают на загорелой коже. Глаза такие же обесцвеченные, как и все вокруг, смотрят на Сукуну равнодушно своей пыльной серостью.       — Кофе, — лениво говорит он, заваливаясь на ближайший диван. Ждать приходится не дольше трех минут, за которые Сукуна успевает прочитать с десяток чернильных надписей, сделанных несмываемым маркером, которые украшают столик.       Ноздри неприятно забивал плотный запах горелого пластика, и Сукуна поморщился, на секунду представив, что стакан расплавится от кипятка прямо в его руках. Растворимый кофе едва красит воду — он оседает на дне мутным налетом, скорее напоминавшем песок, чем кофе. Спасибо, что горячий. Спасибо, что не плюнули. Плюсы подозрительно быстро закончились. На зубах скрипят острые частицы, хрустят, перемолотые раздраженным движением челюсти. Сукуна надеется, что это правда песок, который зачерпнули на улице и щедро продали ему за доллар. Было бы полезнее и вкуснее. Он вертит в руках стаканчик — за поцарапанным, пыльным стеклом начинает алеть рассвет, подсвечивая красным неаппетитное пойло.       Калифорнийское утро не должно быть таким. Сукуна морщится, в один глоток допив жижу, решив, что чаевые это слишком. Даже убирать за собой он не собирается — в ответ на дне чашки рисуется что-то, напоминающее или средний палец, или член. Ха. Можно менять профессию и начинать гадать на кофейной гуще.       Со звонком телефона Сукуна понимает — смеяться над судьбой скверно, грешно и мгновенно наказуемо. Его телефон, симка абсолютно новые, чистые, и даже Ураюме — единственный контакт, вбитый сюда, предпочел бы СМС. Сукуна никогда не получал звонков от него — получал только за свои звонки.       Сложить четыре последние цифры между собой — почти инстинкт. Дурной рефлекс, привычка, интуитивное желание. Надо же… Сукуна любит быть правым, но в этот момент, когда сумма цифр складываются в 11-11, он хочет только бросить телефон посреди калифорнийской пустоши и исчезнуть. Сукуна не отвечает — зло смахивает значок в сторону сброса звонка, сует в карман телефон и выходит из кафе, хлопнув дверью так, что стекло на нем дрожит, почти выгибается, грозясь лопнуть.       Звук настойчиво повторяется, и в его мелодии Сукуна слышит насмешку, переливчатое «не сбежишь». Ха, вот ещё! Вполне себе сбежит. Сукуна снова сбрасывает, слегка щурится, когда солнечные блики размывают экран, но всё же ставит режим полета. Больше никаких звонков. Тем более от него. Надо только добраться до Лос-Анджелеса, а там он сменит всё, чтобы его не могли отследить. Снова.       — Всё готово, спасибо, до свидания…       Заправщик что-то лепечет, но Сукуна не слушает. В голове навязчивой идеей, предчувствием звучит неслышимый мотив. Хочется раздраженно мотать головой, наклонить её, постучать по одному уху, чтобы из другого вывалились все те дурные пауки, которые начали оплетать мысли паутиной. Предвосхищение. Дурацкое паучье чутье. Нет, не так. Чувства того, кто попался в сети, ощущение приближения паука — нити паутины натягиваются, вибрируют, подсказывают дорогу хищника к добыче.       Сукуна уже садится в машину, вставляет ключи замок зажигания. Никаких пауков. Никаких черных, противных, хитрых, раскидывающих свои сети повсюду, имеющих не восемь, а все восемьсот глаз. Пауки — это для Копенгагена или Портленда. Никак не для его заслуженного отдыха в Малибу.       Нить тянется, истончается, лопается о тишину, окутавшую десятки миль, стучит по барабанным перепонкам трелью старого таксофона, едва удерживающегося на иссушенном столбе линии электропередач. Сукуна выдыхает. Вдыхает. Это просто. Очень даже — снайперов учат первым делом успокаиваться. Но что поделать, если от желания свернуть одну конкретную шею чешутся не только руки — но все естество. А звонок не успокаивается, кажется, становится только громче, верещит, орет раздражающим ребенком, который требует к себе внимания, захлебывается истерикой.       Сукуна детей не любит. Не любит, когда его отпуск пытаются сорвать. Не любит и его, в конце-концов.       Сам собой в руке появляется пистолет — он нагрелся, пока лежал в бардачке. Сукуна не щурит глаза — дурацкая привычка новичков, — с такого расстояния даже целиться не требуется. Дуло направляется в сторону яркого красного телефона. Всё никак не заткнется.       — Извините, вас тут… — девушка, официантка-администратор-уборщица и невесть кто ещё, замирает в паре метров от машины. Сукуна закатывает глаза. Ему даже не нужно поворачиваться в её сторону, чтобы понять, что пялится она на пистолет в его руках.       Объяснять долго, поэтому Сукуна, достав зубами сигарету из пачки, подносит пистолет к кончику. С щелчком курка из дула вырывается огонек, подпаливает сигарету, и Сукуна делает затяжку. Бросает зажигалку обратно в бардачок, поворачивается картинно, нахально обдает дымом:       — Что меня?       — Тут… не курят, — девушка, чуть расслабившись, всё же сохраняет зажатость и неубедительность голоса, — Для кого знак висит?       Она указывает куда-то за спину, но Сукуна даже не удосуживается перевести туда взгляд. Ему-то какое дело?       — Так что нужно? — Сукуна закидывает локоть на дверь, зажимая фильтр между пальцев. Сухой ветер подхватывает дым и маленькие искорки, несет их в сторону девушки, заставляя морщиться.       — На телефон позвонили… кажется, по описанию, нужны были… вы… — она поворачивает голову, осматривает засушливый, необитаемый пейзаж, будто надеется, что в кустистых зарослях юкки, разбросавших свои острые, длинные листы на метр, найдется кто-то похожий, но более приятный, чем Сукуна.       — Этот кто-то представился?       Сукуна знает, но просто тянет время. Думает. Весы выбора качаются из стороны в сторону: ответить или нет.       — Мужской голос… он сказал, что вы знаете, — девушка обнимает сама себя за плечи, поджимает губы, смотрит, правда, по-волчьи упрямо и понуро. Её дискомфорт ощущается кожей.       — Ладно, — Сукуна лишь слегка отступает, решив, что проще ответить и отшить, чем бегать от того, кто может пристать второй тенью, забраться паразитом в организм и добиваться своего.       В подсобке кафе его поджидает телефон — надо же, дисковый, — змеей вьются провода, и Сукуне нужно поднести трубку к уху.       — А ты и с того света достанешь, да, Кенни. Что тебе нужно? Мне кажется, что сброс звонков — достаточно прозрачный намек, что говорить я не хочу, — губы Сукуны в угрозе приподнимаются, оскал обнажает ряд ровных зубов.       — Здравствуй, — у Сукуны аж глаза начинают закатываться от чужого голоса, даже через паршивый старый динамик передается эта елейная интонация, — У меня есть работа для тебя.       — Придумай что-то более весомое, чтобы я не послал тебя, — Сукуна скучающе накручивает на палец кольца провода, и улыбается, представляя, что так же обвить шею Кендзяку может галстук. Желательно колумбийский.       — Миллиард йен.       Перевод валют в голове Сукуны работает мгновенно, и удовлетворенный, довольный хмык Кендзяку расценивает как возможность продолжать разговор.       — До этого над этим работал Джого, ему предлагали в два раза меньше.       — Ха, это меня так ты оценил? В два раза лучше, чем Джого? — ядовитая усмешка трогает губы. Джого… это имя он не слышал давно, думал даже, что старик давно отошел от дел. Или в мир иной.       Джого был старше Сукуны лет на двадцать, едва доставал ему до груди и очень злился, когда Сукуна уверенно делал себе имя и карьеру. Старик проиграл ему по всем параметрам — но оттого его услуги стоили дешевле, чем у Сукуны.       — Это цена заказчика, ты же знаешь, я всего лишь скромный посредник. Разве я могу решать?       Сукуна думает заказать ещё чашку того дрянного кофе — уж лучше ощущать на языке вкус земли, чем эту приторно-сладкую ложь Кендзяку.       — Ближе к сути.       — Слышал когда-нибудь про клан Зенин?       Омут памяти Сукуны идет легкой рыбью, но никакого конкретного образа не возникает, лишь мутные осадки о чем-то напоминают, но не говорят.       — Они торгуют оружием в Японии и за ее пределами. В Азии, в основном. Лет двадцать назад от них… хм, откололся один кусок. Тоджи. Тогда Зенин, сейчас — Фушигуро. Если не вдаваться в историю семьи подробно, то он сбежал в США, прихватив с собой жену и половину бизнеса. А в США он разросся так, что теперь Фушигуро почти мировые монополисты. Сегодня ни один вооруженный конфликт не обходится без них.       Сукуна слушает, но сказки Кендзяку о поссорившихся отцах и детях ему быстро наскучивают.       — Ближе к сути.       — Тоджи Фушигуро пропал со всех радаров. Не то, чтобы раньше он сильно светился, но… неизвестно, где он. Последний раз его видели почти год назад. А поверь, я искать людей умею.       — Так что ты хочешь от меня? Я не сыщик, Кенни. Вот найдешь его — маякни, и я, возможно, подумаю над тем, чтобы поработать.       — Есть только один способ достать Тоджи Фушигуро… Мегуми.       Сукуна цокает языком показушно — а ему должно это что-то говорить? Но всё же он предполагает.       — Дочь?       — Сын.       — Тогда это самое тупое имя для сына.       — Не скажи. Из-за этого почти двадцать лет и искали «дочь».       — Искал, видимо, не ты… — комплимент выходит сомнительный, колкий и неприятный, как песок, забивающийся в обувь.       — Не я, — Кендзяку не реагирует на яд, и Сукуна думает, что старая хитрая тварь сам себя им пропитывает, чтобы выработать иммунитет, — Работенка за такую цену не особо сложная.       — Я подумаю. Я, знаешь ли, планировал отдыхать.       — Ах, да. Неплохая работа в Копенгагене. Сколько, метров семьсот?       — Понятия не имею, о чем ты, — Сукуна почти собирается бросить телефон, когда слышит разочарованный вздох с той стороны. Он списывает это на помехи.       — Тебе самому не обидно заниматься чем-то таким… незначительным? Этот человек ни на что не влиял, а ты… — о, в эту игру не стоит с ним играть.       — Прости, больше военными преступлениями не занимаюсь. Дорого обходятся. Пока, Кенни.       Телефонная трубка жалобно хрустит дешевым пластиком, надламывается трещинами в корпусе, когда ее с силой впечатывают на место. Однажды он точно свернет шею Кендзяку.       

***

      Сукуна выходит из душевой кабины, выпуская с собой клубы пара. Над зеркалом горит одна-единственная лампа. Мотель оказывается более паршивым, чем на вылизанном сайте в интернете. Но у Сукуны нет желания и сил что-то менять — просто сойдет. Он бывал в куда худших условиях. Странно, правда, что с миллионом на счету его продолжает волочить по пыльному-грязному-дешевому.       Полчаса назад он заехал в номер, а до этого, с утра, сразу после разговора с Кендзяку, все передал Ураюме.       Размашистым движением Сукуна оттирает запотевшее зеркало, смотрит на себя: непривычного цвета волосы непривычно свисают, лезут в глаза. Он машинально их приглаживает назад, даже не пытаясь высушить. Выходит он из ванной, нацепив лишь полотенце на бедра — то расхлябанно болтается на талии, толком не закрепленное. Длины его хватает лишь до середины бедра, и когда Сукуна падает на кровать, оно задирается, сползает ниже.       На зарядке успевает накопиться двадцать процентов — тоже сойдет. Сукуна даже скрипит зубами от странного раздражения. Если понижение стандартов — один из признаков кризиса среднего возраста — пошел бы он. Сукуна поворачивается на живот, и узел окончательно распускается, ткань сминается под ним. Он набирает Ураюме.       — Да боже, я мог скинуть тебе всё через СМС. Имейлом.       — Посыльным, голубем, по почте… — предлагает свои вариант Сукуна и слышит, как громкие удары по клавишам цензурят неозвученные мысли Ураюме, — Мне лень печатать. Что-то нашел?       — Да. Кто эти Фушигуро? — голос у Ураюме удивленный, и это заставляет оживиться даже Сукуну. Раздраженный, спокойный, равнодушный — привычный Ураюме. Замешательство в интонации звучит странно, инородно и необычно.       — А что?       — Только на его сына оформлена квартира в Вашингтоне и… дом. Здесь, в Бел-Эйр.       Сукуна невольно присвистывает. Но Бел-Эйр — район хоть и дорогой, но в своей дороговизне неоднородный. Хотя неплохо определяет толщину кошелька.       — Купили дом десять лет назад за восемьдесят пять. Сейчас, наверное, за сотню продать… эй, ты чего?       Ураюме прерывает громогласный, неконтролируемый смех Сукуны. Утробный, он почти царапает горло, першит осколками стекла, но истеричного веселья этого вовсе не умоляет.       — Юме, я чуть так не продешевил… извини, я перезвоню.       — Не надо мне звонить, просто напи…       Недовольство Ураюме обрывается где-то на половине. Внимание Сукуны к чужим словам закончилось ещё раньше, и, криво улыбаясь потолку, на котором, поскрипывая, крутился вентилятор, он перезванивает Кендзяку.       — Ты подумал? — надо же, так профессионален и короток, когда не нужно пудрить мозги.       Сукуна облизывает губы, чувствовать себя едва ли не последней надеждой — слаще некуда. И садистское удовольствие змеится, расползается в груди, когда он готовится загнать блесну в горло Зенинам. Дергаться не получится. Только послушно проглотить.       — Десять миллиардов. Моя цена: десять миллиардов за голову Тоджи Фушигуро.