Танцуй, паяц, танцуй!

Пару месяцев спустя

      Подол ночной сорочки наливается тяжестью от впитываемых ледяной росы. В глубине старого сада с розами воздух будто застоялся, пахнет не цветами, а гниющий листвой и сырой землёй. Чёрные в темноте ветки шиповника цепляются за ткань, оставляя на шёлке затяжки, похожие на свежие царапины. Наступая на сухие ветки сучья, я продолжаю медленно приближаться к самому тупику аллеи. Наконец я могу побыть тут одна… этот выродок уже осквернил мой сад своим присутствием на несколько недель.       Я дохожу до самого края обрыва, где среди одичавших кустов темнеет каменный зев старого колодца. Дальше только обрыв и глухой, невидимый в темноте шум горной реки далеко внизу. Я опускаю ладони на шершавый, обросший лишайником камень кладки и аккуратно вывожу новые буквы за уже осевшую за месяц пыль и грязь. Невольная усмешка всё же проскальзывает на губах.       — Урод, — негромко произношу я в пустоту, глядя на темные разводы и размышляя о всех этих герцогах, о податливых слугах и о том, как медленно тает страх в этом замке.       Треск, лопнувший ветки справа, не позволяют даже оформится мыслям, как я уже вынимаю кинжал с узким лезвием, скрытый до этого в широком рукаве. Локоть жёстко зафиксирован, колени чуть согнуты… позиция, которой меня научил наёмник из личной гвардии ещё до того, как Генрих впервые вошёл в мою спальню. Направляю острие в темноту.       Ночные облака сходят в сторону и из мрака возникает массивная тень на дереве у стены. На толстом суку старого вяза сидит шут.       В темноте его белые волосы кажутся мертвенно-бледными, а свободная темная рубаха почти сливается с листвой. На нём нет колпака, нет привычной шутовской маски. Он сидит, подтянув колени к груди и обхватив их длинными пальцами. В его позе нет ни капли его дневного кривляния, смотрит на меня сверху вниз.       — Что ты там делаешь? — Не спешу пока опускать кинжал.       — Прячусь. — Голос низкий, лишенный дурацких звенящих интонаций, к которым уже привык двор.       — От кого? — Я медленно убираю оружие, но дистанцию не разрываю.       — От вас.       Пытаюсь подавить смешок, поджимая губы. То есть, я избегаю его, потому что мне надоело его паясничество, а он меня? Поющие по ночам сверчки затихают и слышно только, как река внизу точит камни. Ветер шевелит подол сорочки, бросая в лицо влажные пряди волос.       — Почему? — Завожу руки за спиной, чуть задрав голову и подойдя ещё на шаг.       — Вы страшная. — Шут на дереве не шевелится, но я отчетливо ощущаю, как он фиксирует каждое моё мимолетное движение в этой душной ночи.       — И поэтому ты занимал мой сад все эти недели?       — А кто виноват, что сначала меня пугают, что вы жуть какая дама жестокая, а потом ещё и каждую третью ночь после полуночи приходите сюда. Мне места в замке не хватает. — Почти обиженно произносит он.       И всё же, я снова нащупываю рукоятку ножа в рукаве, пока шут медленно спускается. Он за мной наблюдал? Этот паяц видит то, что скрыто за тяжелыми портерами моих покоев. Вычисляет мои маршруты, но зачем? Это может плохо кончится.       — Твой язык стал слишком длинным для человека, чья жизнь зависит от моего настроения за завтраком. Возвращайся в свою конуру. Разговор окончен.       Пытаюсь обойти его, но белая тень возникает прямо передо мой, преграждая узкую дорожку между кустами роз. Шут что-то бормочет и почти незаметно протягивает руку к моему лицу. Прежде чем он успевает коснуться, я перехватываю его запястье. На мгновение мне кажется, что под его кожей нет тепла, только сухие, жёсткие сухожилия.       — Тронешь меня, прикажу вырвать тебе руки, — выговариваю я каждый слог, глядя ему прямо в переносицу. — И будешь ты шутить культяпками.       Он не пытается вырвать руку. Напротив, его запястье остается абсолютно расслабленным в моем захвате. Губы медленно растягиваются в нелепой улыбке.       — Ну вы же будете по мне скучать. — Пауза затягивается. Где-то в замке глухие, тяжелые удары металла о металл отбивают ровно два часа ночи. — А скучающая королева — мёртвая королева.       Я резко разжимаю пальцы, словно обжегшись о его кожу, и прохожу мимо, задевая плечом. Шёлк сорочки шуршит по шипам шиповника. Внутри остается странное ощущение, словно в споре, где на кону стояла моя абсолютная власть, последнее слово всё равно осталось за шутом. Всего за пару месяцев успел так обнаглеть. Надо бы его выпороть!       Утро пахнет сургучом, сырым мрамором и чужим потом. Даже позавтракать мне толком не дали.       Тяжёлая золотая корона с не огранёнными рубинами давит на виски, заставляя держать спину неестественно прямо. Корсет жесткого парчового платья стягивает ребра так, что каждый вдох требует осознанного усилия. Нынешнее утро отличается, тронный зал переполнен. Приглушённый гул голосов, звон шпор гвардейцев у дверей. Мне не нравится, когда меня держат в ожидании.       Шут сидит прямо на ступенях помоста, у моих ног. Из-под его локтя виден кусок резного дерева трона. Советники косились на него с самого начала приёма прощений, но никто не посмел спросить, почему этот паяц находится здесь без вызова. Я и сама не знаю, почему не отослала его. Эта мысль свербит где-то на периферии сознания, вызывая покалывающее раздражение.       К помосту подходит старый герцог Клермон. Его род старше моего на два поколения, и каждый его шаг по залу всё равно, что демонстрация превосходства. Он не кланяется, лишь слегка наклоняет голову. Казнить бы всю эту юродивую семью и оставить без потомков!       — Ваше Величество. Пограничные земли Кентского графства пустуют после мора. Мои люди готовы взять их под управление. Закон требует, чтобы эти территории были переданы дворянству, а не оставались в руках крестьянских общин. Ваше Величество, мой покойный брат, король Генрих, обещал мне эти земли. Я требую…       Я уже открываю рот, чтобы напомнить ему о невыплаченных рекрутских сборах, но колокольчики на колпаке шута снова звенят.       — О, великий герцог! — Вскакивает он, сделав нелепый пируэт и замирает перед стариком, подражая его высокомерной осанке. — А вы не боитесь, что эти земли такие же «обещанные», как король Генрих обещал своей жене не трахать фрейлин? — Поворачивается ко мне шут с такими невинными глазами. Все знали, что мой покойной муж был искушён в… разных областях. Не удивительно, что шут выясни и такое. — Ой, это была шутка! Шутка, ваше величество! Просто у нас при дворе все знают, что король Генрих не держал слова. А вы, герцог, на него так похожи. Требовательностью. И толщиной.       Лицо Клермона наливается багровым цветом. Рука старика инстинктивно ложится на эфес парадной шпаги.       — Ваше Величество! — Гремит он, поворачиваясь ко мне. — Как этот выродок смеет оскорблять древнейший род королевства?! Перед лицом всего двора! Вы позволяете ему…       Я медленно поднимаю веер, скрывая за шелковыми складками легкое, почти неуловимое движение уголков губ. Дыхание на секунду задерживается, прежде чем я возвращаю себе абсолютный контроль над голосом.       — Как видите, смеет, герцог, — ровно произношу я, опуская веер. — Это его работа. Быть зеркалом, в котором отражаются некоторые особенности наших подданных. — Многие просто замерли в ожидании то ли приговора, то ли награды. — Вы удовлетворены, герцог? — Но он не отвечает, тяжело дыша и убирая руку от шпаги. — Земли вы не получите. — Отрезаю я. — Нам нужны живые люди на границе, а не ваши овцы. — Клермон делает шаг назад, его челюсть сжата так, что слышен скрип зубов. — Но… — я намеренную делаю томительную паузу, наблюдая, как меняется выражение его лица, — вы получите приглашение на завтрашний пир. Обсудим вашу лояльность. Или её отсутствие.       Старик кривит губы в подобии поклона и быстро идет к выходу, шурша тяжелыми полами камзола. Стража у дверей расступается перед ним с необычной поспешностью. Шут, оставшийся стоять у подножия помоста, медленно поворачивается ко мне. Одно его веко коротко опускается. Ах, ты наглый ублюдок! Такие знаки недопустимы, сделанные на глазах у половины министерства!       Я не отвечаю на это подмигивание. Но и отвернуться мне получается с трудом. Я просто задерживаю на нём взгляд всего на одну секунду. Излишне долгую секунду.       Приём прошений длится будто вечность, но предел наступает, когда я уже битый час слушаю этого жирного ублюдка из гильдии торговцев, подперев щеку рукой. А он всё ноет и ноет: про пошлины, про разбойников на южном тракте, про то, что «купцы разоряются, моё величество». Толстые пальцы унизаны перстнями, на шее золотая цепь в три оборота. Разоряется он, как же. Я уже готова послать его ко всем чертям, но этикет требует выслушать. Если бы мне, конечно, с утра не донесли, что он держит пару кораблей в нейтральных водах. Может всё-таки поступить с ним как я планировала изначально?       — Великий страдалец! — Голос шута снова разносится по залу и у меня уже глаз дёргается. — Ваше величество, позвольте мне оплакать этого господина! У него всего три корабля, два склада и личная шлюха в каждом портовом городе! Как же сложно он выживет?       Купец явно недоволен замечанием шута, однако, благодаря ему этот самый купец сейчас выходит из зала не вперёд ногами.       Женщины с мёртвыми младенцами на руках, мужчины с выбитыми зубами, все они требуют внимания, но вот выходка одного из них меня буквально воскресила из мёртвого сна. Старик притащил ко двору дохлого петуха и требует моральный ущерб, ведь его сосед начал разводить хорьков. Шут и этого мужчину довёл, швырнув его петуха в толпу просителей. Он попадает точно в миловидную девушку с младенцем на руках. Девушка визжит, младенец орёт, мужчина с петухом орёт. Господи, что за балаган?       Первый удар точнёхонько в челюсть, зубы летят на мраморный пол. Я даже с трона не успеваю встать, как трое мужчин уже месят друг друга. Шут тем временем вскочил возле моего трона и хлопает в ладоши, как на ярмарке.       — Один-ноль в пользу лысого! А теперь, господа, ставки! Кто поставит серебряный на кривого? У него удар сильнее, потому что он целиться не глядя и бьёт вслепую, в три раза больнее! А ну, кривой, покажи, как ты бил жену, когда она тебе рога ставила! — Тут же метнув руку в сторону шута, мгновенно хватаю его за грудки и заставляю к себе нагнуться.       — Ты что мне тут устроил? — Шиплю я, но с другой стороны трона, ко мне подошёл гвардеец.       — Ваше Величество, отдать приказ разнять их? — Я только готовлюсь ответить, как из зала доносятся окрики.       — Ты, паскуда, на женщин кидаться?!       — Господи. — Отпустив шута, провожу рукой по лицу. — Да, конечно!       — Ваше величество, не мешайте. Это лучшее представление за месяц. Посмотрите на них. — Проводит шут рукой по воздуху, будто жонглёр цирка. — Они ненавидят друг друга больше, чем вас. А ведь вы думали, что вы тут главный тиран.       Смотрю на месиво из потных тел, разбитых носов, порванной одежды. Кто-то уже плачет в углу, зажав сломанный палец. Кто-то пытается добить лежачего. И шут стоит рядом и ухмыляется, поправляя свой колпак с колокольчиками.       — Пошёл вон с глаз моих, пока не приказала выпороть тебя. — Цежу я, приметив как гвардейцы начинают оправдывать своё жалование.       Покидаю тронный зал в сопровождении всей свиты и отдаю короткий приказ для подготовки охоты. После стольких душных часов бесконечных прошении мне срочно нужно оказаться на свежем воздухе.       Торопливо сменив тяжёлое платье на конные одеяния, я уже стою у коновязи, плащ тяжелеет на плечах быстрее, чем слуги успевают подтянуть фрейлину. После чего Дезире возится со стрелами за моей спиной, пальцы в перчатках щёлкают по древкам, проверяя оперение. Она единственная из девушек, у которой хватает духу сменить шёлковые юбки на походное платье.       — Лошади готовы, Ваше Величество. — Подошёл к нам капитан королевской гвардии.       — Хорошо.       Кони бьют копытами по камням, выбивая неровный ритм, небольшая свора гончих хрипло поскуливает у ног доезжачего, натягивая поводья. Я сознательно отказалась от большой свиты. Полтора дня в глухом лесу, без тяжелой короны и парчи, только в узких кожаных штанах, плотной рубахе и с луком за плечом единственное лекарство от зуда, который оставляет во рту государственная власть.       Я уже заношу ногу над стременем, как вдруг среди соколиных перьев на шляпах егерей и мрачных суконных плащей гвардейцев мелькает яркое, рваное пятно. Грязно-красный суконный кафтан. Какого чёрта он крутится возле заводных лошадей, проверяя подпруги с таким видом, словно его назначили главным конюшим? Колокольчики на его плечах молчат, заметно как он забил их сухой травой, чтобы не звенели, но сама его фигура, слишком гибкая, ломаная, нарушает строгую геометрию выезда.       Я медленно опускаю ногу, поворачивая голову к Дезире.       — Кто позволил взять шута? — Голос невольно становится тише скрипа седла, и Дезире тут же опускает глаза, комкая в пальцах повод своего мерина.       — Я, Ваше Величество. — Шепчет она, не поднимая головы. — Вы… с тех пор как он появился в замке, вы изредка всё же смеетесь. Мы подумали, что в лесу…       Челюсти сводит так, что зубы начинают ныть. В горле встает сухой комок неловкости. Мои фрейлины, эти глупые комнатные птицы, заметили то, что я отказывалась признавать перед зеркалом. Этот урод слишком часто оказывается рядом. Он раздражает, он путается под ногами, он заполняет собой пространство, которое всегда принадлежало только мне.       — Твоя забота о моем досуге граничит с глупостью, Дезире. — Отрезаю я, резко вскидывая тело в седло. — Но раз он уже здесь, пусть скачет позади гвардии. Если его затопчут, Анжуйский дом потеряет лишь кусок крашеного сукна.       Влажный лес встречает нас треском сухих веток под копытами и тяжёлым и густым запахом прелой хвои. Охотничьи рога трубят глухо, их звук вязнет в густой листве.       К вечеру загонщики выставляют на просеку молодого кабана. Зверь идёт ходко, ломая кусты, чёрная щетина на его загривке блестит от капель росы. Я вскидываю лук. Тетива из воловьей жилы привычно режет пальцы сквозь перчатку, лопатки сходится к позвоночнику. Выдох и я разжимаю пальцы. Стрела с коротким свистом уходит в туман и с сухим стуком вонзается в ствол старой берёзы. Кабан, даже не изменив траектории, исчезает в густом малиннике.       Секундная пауза. Только лай гончих доносится откуда-то слева.       — Ваше Величество стреляет великолепно, — егермейстер тут же подъезжает ближе, его лицо так усердно выражает почтение, что морщины вокруг глаз кажутся прорезанными ножом. — Стрела прошла в волоске от хребта. Зверь был напуган вашей точностью.       — Да, истинно так, — подхватывает один из молодых лордов, усердно кивая. — Ветер сменился в самый момент спуска тетивы. Лишь стихия помешала…       Мне стоило бы возразить на столь очевидную лесть, однако я всё ещё молчу, медленно опуская лук.       — Кабан умер от стыда. — Раздаётся из-за спины егеря.       Шут, сидевший на низкорослой кобыле чуть поодаль, лениво поправляет съехавший на лоб край колпака. Светлые глаза блестят из-под белых прядей с неприкрытым издевательством.       — Вы промахнулись на два локтя, Ваше Величество. Егермейстер просто ослеп от блеска вашей красоты, а лорд, кажется, перепутал свинью со стогом сена. Зверь сейчас бежит к южной границе и хохочет так громко, что распугал всех птиц в графстве.       Все замирают. Конь под егермейстером делает шаг назад, словно чувствуя, как воздух мгновенно наливается свинцом. За оскорбление величества на глазах у свиты снимают кожу. Медленно перевожу взгляд на него, а он и нагло пялится. Вдоль позвоночника, пробегает странная, горячая волна раздражения, смешанного с чем-то, чему нет места на этой охоте.       — У шута зрение острее, чем у моих министров? — Ровно произношу я, переводя лошадь на шаг. — Оставьте кабана.       К сумеркам туман сгущается, превращаясь в липкую изморозь. Мокрая шерсть собак пахнет псиной, кони идут тяжело, утопая по бабки в чёрной лесной грязи. Добыча скудна, пара зайцев да глухарь с перебитым крылом. Усталость ложится на плечи свиты тяжёлым плащом.       Мы уже видим огни костров лагеря сквозь деревья, когда из чащи выходит шут. Он идет пешком, ведя лошадь в поводе. В правой руке он держит за длинные шеи двух крупных, задушенных гусей.       Дезире брезгливо морщится, прикрывая нос перчаткой.       — Юродивый, — цедит лорд сквозь зубы. — Руками задушил. Никакого почтения к правилам охоты. Дикарь.       На щеке шута небольшое, уже подсохшее пятнышко тёмной крови. На губах играет огромная, наглая улыбка, обнажающая ровные зубы. Я останавливаю вороного, глядя на птиц в его руке. Пока лорды возмущаются нарушением ритуала, я считаю секунды. Дикий гусь птица чуткая. Поймать двоих в темноте, без собаки и сети задача почти невыполнимая. А задушить так, чтобы мясо не порвалось и кровь не вытекла наружу… Я видела однажды, как мясник на кухне разделывал гуся для рождественского стола. Он сказал тогда: «Главное не рвать, Ваше Величество. Если порвать, мясо будет жёстким».       Для этого нужны не просто ловкие пальцы. Для этого нужны руки, которые точно знают анатомию смерти. Я подаюсь вперед, намереваясь спуститься с лошади, чтобы лично осмотреть добычу. Переношу вес, но мокрая кожа седла скользит под бедром. Правая нога срывается.       Земля с чёрной грязью и острыми сучьями стремительно приближается. Это ошибка, которая перед лицом подданных стоит слишком дорого. Королева не может упасть в грязь, как пьяный лакей. Но меня перехватывают буквально в воздухе, держа крепкие руки под коленями, и аккуратно сжимая под лопатками, жёстко останавливая падение в полуфуте от земли. Колпак с шута спал видимо в порыве поймать меня. Бросил птиц прямо в грязи, и лошадь совершенно без присмотра.       И всё же я оказываюсь в его руках. Впервые я ощущаю его мускулатуру так близко. Под простой холщовой тканью его рубахи перекатываются жёсткие, сухие мышцы, твёрдые, как дубовые корни. Для тех акробатических выкрутасов, что он проделывает на пирах, нужна подготовка, но это… это не тело хрупкого трюкача. Это спина и плечи человека, привыкшего держать тяжелую сталь или душить крупных животных без единого звука.       Он слишком близко! Я ощущаю тот же запах горького миндаля, тепло его широкого плеча. Улыбка с его лица исчезла, уступив место тому самому взгляду мясника, который я видела в тронном зале. Держит легко, словно моё тело в тяжёлом плаще не весит больше того самого задушенного гуся.       — Ваше Величество! — Шута мгновенно отодвигают, Дезире тут же проверят меня на наличие травм, прочие лорды и даже егеря облупили меня со всех сторон, пока я пытаюсь разглядеть в какую сторону ушёл шут.