Танцуй, паяц, танцуй!

      Топор опускается с глухим стуком, словно валун врезается в сырое сосновое полено. Звук вязнет в утреннем тумане, не успев долететь до дальних стен внутреннего двора. Отрезанная голова регента покатилась по мокрому эшафоту, пачкая светлые кудри в струящейся по доскам густой чернильной грязи, а толпа внизу даже не выдохнула. Тяжёлые брызги похожие на переспелую вишню оседают на окровавленном помосте.       Я уже даже не закрываю глаза, десять лет назад я бы даже отвернулась, сожми он мои пальцы до хруста пахнувшими элем руками. Теперь сжимать некому. Сырой ветер, прилетевший с залива, швырнул прямо в лицо запах гари и мокрой шерсти. Подол тяжелого бархатного платья, расшитый жёстким золотым путём, зашуршал по каменным плитам, когда я отвернулась от балюстрады. Слишком много чести смотреть на падаль больше одной секунды.       — Ваше Величество, — старый секретарь согнулся так низко, что пергамент в его дрожащих пальцах едва не касается мысков моих туфель. Его шпоры уныло позвякивают о гранит. — Прибыл посланник от южных рубежей. Герцог Анжуйский. Со свитой. — Ну и настырный же.       Я окидываю взглядом стайку моих фрейлин, замерших у гобелена с изображением растерзанного оленя. Их лица бледные после зрелища на площади, но в глазах уже загорается привычный голод до сплетен. Четвёртый раз за два года. Три отказа на плотном сургуче, скрепленные гербовой печатью, не остудили его пыл; этот человек туп и упрям, как ломовая лошадь, и так же падок на чужие пастбища.       — Похоже, у герцога избыток карет и слишком много свободного времени, — роняю я, разворачиваясь к замку. Металл тяжелых перстней холодит пальцы. — Посмотрим, насколько хватит его красноречия на этот раз. — Дамы угодливо захихикали, прикрывая рты кружевными платками.       В главном зале пахнет старым воском, мокрой шерстью от плащей прибывших гостей и тонким дымом прогоревших каминов. Огромные гобелены на стенах колышутся от сквозняка, точно живые.       Я прохожу мимо стоящего в тени шута, герцога и… минутку! Откуда тут шут? Не позволяю себе долго думать об этом, шорох тяжелого парчового шлейфа обрывает шёпот в зале. Скрип паркета под моими шагами единственный звук на данный момент. Сажусь на трон, не наклоняя головы.       Герцог стоит в центре, выставив вперед обтянутую плотным сукном ногу, окруженный своей свитой плотным кольцом лоснящихся, уверенных в себе мужчин. Но моё внимание привлёк не сам герцог с его приторно-почтительным поклоном, а фигура, следовавшая за ним тенью, который почти моментально удаляется ко всем за спину. Герцог начал свою приветственную речь, полную фальшивых восторгов и скрытых территориальных притязаний. Каждое его слово весит тонну. Государство это карточный домик, где один неверный кивок может обрушить крышу дворца. Я молча выслушиваю все его дифирамбы пытаясь представить, что будут подавать сегодня на ужин. Взгляд снова невольно соскальзывает с герцога.       Чуть позади, у основания массивной мраморной колонны, изламывается фигура шута. Двуцветный, красно-чёрный костюм кажется слишком ярким для этих тусклых стен. Из-под неровно обрезанного суконного колпака выбиваются ослепительно белая пряди волос, словно выцветшая на солнце кость. Острый подбородок, полные губы, замершие в полуухмылке. Колокольчики на его плечах молчат, хотя сам он покачивается из стороны в сторону, словно у него нет хребта. Он не стоит на месте, кружит вокруг свиты, рассматривает стражников, трогает неприкрытыми пальцами гобелены. Его наглость идеальна, хорошо просчитана. Смешной ровно настолько, чтобы палач не поднял топор без прямого приказа.       — Оставайтесь в замке, раз приехали, герцог, — ровным голосом произношу я, не отрывая от него глаза. — Но мой ответ прежний. Моя спальня не нуждается в хозяине, а казна в ваших долгах.       Подаю знак рукой и тяжелые дубовые двери ко внутреннему двору захлопываются за свитой герцога. Сам он, багровея шеей, удаляется в отведенное крыло. Никто не просил его делать такой путь. Но красно-черное пятно остается в зале, и я всё же не спешу подняться с трона. Почему он до сих пор тут стоит? Может ему есть что сказать о своём хозяине? Колокольчики надрывно звякают, когда он внезапно, в один прыжок, оказывается на балюстраде.       — Королева не любит гостей? — Его голос неожиданно низкий, без дурацких шутовских интонаций. Гибкое тело паяца снова возникает перед нами, я же продолжаю слушать. И вдруг он делает шаг вперёд, нарушая границу, которую не смел переступать ни один министр. — Или королева просто боится, что гости поймут, что ноша короны вам ничуть не в тягость?       — Дерзкий ублюдок, — выдыхает графиня Элеонора, хватаясь за веер.       — Ты хочешь сказать мне что-то конкретное? — Жестом руки пытаюсь подтолкнуть его к разговору. — Может есть что-то, что тебя не устраивает?       — Отнюдь.       Шут срывается с места и в одном прыжке оказался на спинке моего трона. Схватившись тонкими пальцами за резное дерево прямо над моей головой, перекинул ноги и повис вниз головой. Его лицо очутилось в расстоянии одной ладони от моего. Резкий запах горького миндаля и дешёвого грима бьёт в нос. Дамы позади судорожно втягивают воздух. Одна из них тихо вскрикивает. Сильнее сжимаю подлокотники, впиваясь ногтями в камень.       Я не двигаюсь, серые глаза шута даже в полумраке зала остаются узкими как у хищника. Белые волосы свисают вниз, обнажая неестественно бледный лоб. Уголки губ невольно дрогнули, но тут же приходится заставлять себя вернуть прежнюю маску и разжать пальцы.       — Твоя шея тебе кажется очень прочной? — Негромко произношу я, не обрывая взгляда. — Помост во дворе еще не разобрали. Один взмах палача и твои бубенцы замолчат навсегда.       Угрозу он всё-таки понял и убрался с моего трона. Как только мои плечи остались свободны, ко мне тут же устремляется фрейлина Дезире.       — Ваше Величество, — горячий шёпот касается моего уха, — нельзя. Это личный шут герцога. Подобная казнь… это объявление войны.       — Из-за шута? — Перевожу на неё взгляд, не меняя позу на троне.       — О, королева, — паяц кривит рот в шутовском поклоне, в конечном итоге просто упав на ступени. — Войны начинались и за меньшее. За выроненный платок, за пролитое вино… или за то, что кто-то слишком долго держит взаперти то, что должно принадлежать другим.       Его взгляд на мгновение меняется. Лживая глупость слетает, как шелуха. Так смотрит мясник на тушу в лавке, прикидывая, куда вонзить первый крюк и откуда потечет кровь. Холод пробегает по позвоночнику, но я списываю это на сквозняк и усталость от раннего подъема.       — Взять его. — Сухо командую я, вставая на ноги.       Двое гвардейцев в железных кирасах шагают вперед, но шут, словно угревидная рыба, выскальзывает из их пальцев. Он крутится между ними, звеня колокольчиками, делает колесо, уворачивается от тяжелых рук в кожаных перчатках. Из широкого рукава сыплются крупные, ало-красные яблоки. Они прыгают по полу, как живые.       Закатив глаза я уже готова просто оставить их самих разбираться, как тут же краем взгляда ловлю то, как он принялся жонглировать ими, взмывая руки вверх и осыпая гвардейцев градом насмешек. Решив всё же задержаться, наблюдаю как он виртуозно крутится вместе с яблоками и бежит от стражи. Пока одно из них не летит мне прямо в лицо. Машинально вскидываю руку вперёд, перехватив холодный плод почти в дюйме от лица. Шут замирает на одной ноге, прижав руки к груди в притворном восхищении и роняя остальные яблоки.       — А еще говорят, у нашей королевы реакции нет! Стареет, мол, государыня в своем вдовстве…       Подношу яблоко к губам и с хрустом вонзаю зубы в сладкую мякоть. Сок брызжет на губы и частично на пальцы.       — Вроде еще говорят, что шуты долго живут, — жую я, не спуская с него глаз. — Уведите его вон.       Вечерний совет тянулся, как остывающий жир. Чернила на пергаментах министров давно высохли, а сургуч пах гарью и старостью. Члены Совета сидят за длинным столом, их пальцы в чернилах, а лица серые и скучные.       — Ваше Величество, государство требует стабильности, — старый канцлер постучал костлявым пальцем по столу, где лежали списки налоговых сборов. — Нужно было консумировать брак. — Будто бы я позволила этому случится. — Король Генрих оставил после себя сильную армию, но нам нужен мужчина, который встанет во главе полков. Вы слишком долго одна. Переговоры с Анжу…       — Встанет во главе? — Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю выстроить внутреннюю защиту. Я резко поднимаюсь, оперевшись ладонями о край стола. Дерево под пальцами кажется ледяным. — Вы хотите поговорить о моём браке, канцлер? Ну что же, я скажу это в первый и последний раз: трудно консумировать брак, когда муж, воняющий выпивкой и шлюхами, возвращается в пастель и даже ни на что не способен.       В зале воцаряется мертвая тишина. Министры опускают глаза. Они не знали, что в те ночи, шестнадцатилетней девчонкой сжимая зубами подушку, чтобы не закричать от отвращения, я дала себе клятву: этот человек никогда не оставит во мне своего семени. И когда его сердце остановилось от «внезапной лихорадки», я сама закрыла его стекленеющие глаза.       Они хотят, чтобы я снова впустила в свое тело чужака? Чтобы я позволила какому-то напыщенному ничтожеству оставить во мне своё потомство и забрать то, что я выгрызала зубами после смерти мужа. Никогда. Ни один мужчина больше не прикоснется к моей короне. И к моей постели.       — Мы закрыли этот вопрос. — Отрезаю я, направившись к выходу. — На сегодня совет окончен.       В полумраке галереи я останавливаюсь, и начальник стражи замирает за моей спиной. Подзываю его коротким кивком.       — Начни искать замену канцлеру и казначею. Мне нужны люди, которые будут верны мне, а не призраку. Те, кто слишком часто поминают моего мужа, должны отправиться к нему на свидание.       Он молча кивает и растворяется в темноте коридора.       Вечерняя прохлада усиливает запах лаванды в моих покоях. Стою у стола в одной тонкой шелковой сорочке, волосы распущены и тяжелыми волнами ложатся на плечи. Свеча трещит, наплывы воска похожи на застывшие слезы. Границы поглощённых провинций очерчены кровью, вполне вероятно, что к лету мы пойдём на север. Нужно приструнить этих одичалых. Стук в дверь заставляет обернуться.       В комнату проскальзывает доверенный слуга с подносом, на котором лежат вечерние доклады.       — Что во дворе? — Просматривая исписанные бумаги, даже не смотрю на слугу.       — Эм… весело ваше величество, — замялся слуга, что я интуитивно подняла на него голову. — Герцогский шут, ваше величество… За последние три часа он успел подраться с конюхом из-за овса, выиграть у стражников у ворот их месячное жалование в кости и нагрубить старшей поварихе, заявив, что…       — Мне вытягивать из тебя слова? — Слегка склонила я голову, пытаясь поймать его взгляд.       — Ну, что руки у неё как у шлюхи, потому что так хорошо тесто месит.       Поджав губы медленно киваю и отворачиваюсь к окну. В груди поднимается что-то забытое, похожее на сухой, короткий смешок. Губы сами раздвигаются в улыбке, но я тут же прижимаю пальцы к лицу, стирая её и возвращая привычную маску. Этот паяц слишком много себе позволяет.       Набрасываю на плечи тяжелый шерстяной плащ и иду в гостевые покои. Без свиты, только двое гвардейцев остаются у дверей. Герцог Анжуйский принял меня уже без своего привычного камзола, оставшись в шёлковой рубахе, и попивая вино. Когда я вхожу без предупреждения он пытается подняться, но я останавливаю его жестом.       — Приструните своего урода, герцог, — прямо с порога бросаю я, останавливаясь у тяжёлого стола. — Он сеет хаос в моем замке. Моё терпение не резиновое, оно имеет четкие границы. Как и мои земли. Если его язык не укоротится к утру, я укорочу его вместе с шеей.       Герцог медленно ставит бокал на столешницу рядом, позволяя странной ухмылочке проступить.       — Он не мой. — Всё же поднимается он на ноги, возвышаясь на голову. — Он мой подарок вам.       — Я прекрасно жила без шутов все эти годы, герцог Анжу. И не нуждаюсь в подобном отребье.       Герцог делает глоток, причмокивает и смотрит на меня сверху-вниз, что я невольно пячусь.       — Тогда попробуйте. — Тихо произносит он, наклонив голову и позволяя мне разглядеть в нём азарт. — Оставьте его у себя. На пару лет. Я покупаю вам игрушку, Криста. Играйте, пока не надоест. А надоест, выбросите.       Наши отношения с герцогством и так натянуты, отказать в таком бесполезном подарке конечно бессмысленно, но я не хочу, чтобы этот шут мешал мне и моим людям.       Сырость крадётся по щиколоткам, пропитывая подол тонкой полотняной сорочки. Проходя мимо сада с розами, чернеющий под светом луны, движения на самом краю парапета заставляют остановиться. Над стофутовым обрывом, где скалы уходят прямиком в бурлящую черноту реки, развалилось длинное тело. Одна нога в тёмном сукне лениво свисает в бездну, другая согнута в колене. Руки закинуты за голову, подпирая шутовской колпак с колокольчиками.       — Решил свернуть себе шею быстрее чем это сделаю я? — Сжимаю я пальцы чуть сильнее и лишь на мгновение оглянувшись на гвардейца.       Но от шута никакой реакции, он даже толком не вздрагивает, продолжая глядеть на небо. Ткань его рубахи едва заметно поднимается и опускается в такт дыханию.       — Думаю насколько неприятно будет отсюда падать. — Едва шевелит он губами, пытаясь угадать за грядой туч звёзды.       Выхожу к саду как раз, когда тучи немного убывают, позволяя окутаться в свет луны. Внутреннее, глухое раздражение, державшее меня весь день, снова просыпается, покалывая пальцы.       — И? — Пауза падает между нами влажным каменным блоком. Слышно, как внизу, под обрывом, глухо бьётся о гранит вода.       — По крайней мере это будет недолго. — Зачем вообще я слушаю его? Уже разворачиваюсь, намереваясь уйти, как за юбку цепляется первый куст роз у самых перил. — А вы правда заслуженно казнили регента?       Шут впервые поворачивает голову в мою сторону. Это ведь не шутка. Не очередная насмешка, брошенная ради хохота пьяных лордов. Не попытка вывести меня из равновесия перед сном. Его тон пугающе обыденный. Ему не положено знать о регенте. Ему не положено задавать вопросы, от которых у герцога Анжу до сих пор трясутся поджилки.       — Задаешь опасные вопросы. — Перевожу взгляд на белые пряди.       — А вы не ответили. Я ваш подарок. Имею право знать. — Гвардеец за моей спиной зашевелился, почти вынув меч, приходится остановить его жестом руки.       — Он предал корону. — Чеканю каждое слово, ощутив, как зубы чуть не крошится от силы, с которой я их сжимаю. — Этого достаточно для плахи.       Шут снова медленно поворачивает голову к небу, подставляя бледное горло ночному ветру. Кожа у него на шее чистая, без шрамов, и в этой темноте она кажется пугающе уязвимой. Удивительно.       Ветер треплет подол моей сорочки, прижимая влажную ткань к бедрам. Мне неловко от собственной неподвижности, от того, как упрямо мои глаза фиксируют контур его плеч в темноте. Выдохнув всё же заставляю себя уйти.