Увидеть тебя

Я был совершенно уверен, что полночи проведу, прокручивая в голове свою — не свою — жизнь. Но, к собственному удивлению, она не вызывала ни вопросов, ни болезненного любопытства. Прошлое, лишённое травм, вообще редко становится предметом навязчивых размышлений. Мне всегда было искренне жаль людей, которые годами пережёвывают одни и те же воспоминания. Этот процесс напоминал бесконечное прикосновение языком к воспалённой лунке после неудачно удалённого зуба: больно, бессмысленно, но невозможно перестать. Эндрю МакДауэлл травмирован не был. Нет, его жизнь не была идеальной. Но его любили. Принимали. А человек, которого принимают без условий, со временем учится принимать самого себя — со всеми недостатками, ошибками и несовершенством. Именно поэтому его прошлое не саднило. Оно просто было частью его жизни, а не незаживающей раной, требующей бесконечной руминации.. То, что я не всезнающий попаданец, меня тоже не смущало. Не тревожило меня и то, что я оказался совсем не тем попаданцем, какими их обычно описывают в книгах. Я не мог сказать о себе ничего определённого. Не знал, был ли когда-то хирургом, военным или айтишником. Мужчиной или женщиной. Стариком или юношей. Но, как ни странно, ощущалось это не потерей, а... свободой. Впервые в жизни — пусть даже я не помнил, какой именно жизни, — на меня не давила прежняя профессия, не определяли поступки прожитые годы, не ограничивал накопленный опыт. Я оказался вне всех привычных ярлыков. Со мной случилось удивительное — я лишился прошлого, а вместе с ним — готового ответа на вопрос, кто я такой. Если личность определяется памятью, то кто сейчас смотрит на мир моими глазами? Эндрю МакДауэлл? Или кто-то другой, воспользовавшийся его воспоминаниями как собственными? Наверное, на моём месте многие впали бы в панику. Или в отчаяние. Или хотя бы попытались судорожно вернуть утраченное. Я же вдруг понял, что не хочу. Мне выпал уникальный шанс: начать знакомство с самим собой с чистого листа. Поэтому я решил считать случившееся не трагедией, а подарком. Возможностью впервые в жизни узнать себя без оглядки на прошлое. С этой неожиданно счастливой мыслью я повернулся на бок и почти мгновенно уснул.

***

Утром я шёл в уборную с тем же чувством, с каким дети бегут рождественским утром к ёлке: с замиранием сердца, предвкушением и надеждой. К счастью, санузел Больничного крыла был оснащён не только всей необходимой сантехникой, но и зеркалом. Я подошёл почти вплотную к покрытому патиной стеклу и вскинул взгляд, жадно всматриваясь в собственное отражение. Высокий широкоплечий блондин со светлой кожей и серыми глазами. Фух... Первое впечатление оказалось более чем удовлетворительным. Можно было расслабиться. Теперь — детали. Я придвинулся ещё ближе, отчего зеркало слегка запотело. Чуть сквадраченный овал лица. Высокий лоб. Прямой нос. Красиво вылепленные губы. Серые глаза в опушке золотистых ресниц. Неожиданно тёмные брови. Едва заметные веснушки на чистой коже. Светлая щетина, в основном над верхней губой и подбородке. Густые пшеничные волосы. Оскалившись, я убедился, что зубы ровные, а улыбка — вполне себе обаятельная. Я сделал шаг назад, оценивая фигуру целиком. Да я красавчик! Правильные черты мужественного лица, подтянутая спортивная фигура, роскошные волосы и гармония совокупности всех статей тела. Вау! И тут мне повезло! Чужое тело слушалось меня так, словно всегда было моим. Ни малейшего ощущения неловкости или отчуждения. Я вспомнил, как спросонья руки сами застегнули мантию, ноги безошибочно нашли ботинки, а пальцы привычным — хотя и совершенно не моим — жестом зарылись в густые волосы, взъерошивая их. Поблагодарив от души Вселенную за столь щедрый подарок, я занялся утренним туалетом. На полке меня уже ждали одноразовая зубная щётка в стакане, коробочка с зубным порошком, аккуратная стопка полотенец и запечатанный кусочек мыла. Прямо как в хорошем маггловском отеле. Именно эта мысль заставила меня расхохотаться. Я был бесконечно, хоть и абсурдно счастлив. Конечно, существовал небольшой нюанс: накануне я умер, очнулся в другом мире и в чужом теле, понятия не имею, кто я такой. Но было бы редким крохоборством зацикливаться на подобных пустяках, когда судьба только что подарила мне целую новую жизнь.

***

Диагностику у колдомедика я прошёл без проблем — мадам Помфри не обнаружила никаких отклонений. Первый день моей новой жизни начинался на удивление удачно, и я, пользуясь памятью Энди, отправился в башню Гриффиндора, беспечно насвистывая мотив незнакомой мне песни. Пароля я, разумеется, не знал. Не потому, что Энди его забыл, — просто за прошедшие сутки его успели сменить. К счастью, долго топтаться перед входом не пришлось. Полная дама меня узнала, но без пароля впускать категорически отказалась. Я уже подумывал искать кого-нибудь из старшекурсников, когда портрет дрогнул и отъехал в сторону. Не удержавшись, я злорадно отметил выражение лица привратницы. Она выглядела искренне разочарованной, словно ей только что не дали насладиться маленькой законной победой. Синдром консьержа поражает даже портреты, кто бы мог подумать. В проёме появилась группа первокурсников во главе со старостой. Судя по непокорной копне каштановых волос и энтузиазму, способному травмировать неподготовленную психику, это была Гермиона Грейнджер. — О, Энди! Как ты? Я с любопытством всмотрелся в её лицо. Она оказалась не такой, как Эмма Уотсон в фильмах моего прежнего мира, зато обладала тем самым трудноуловимым обаянием, которое не имеет отношения к правильности черт. Широкий рот, нос, густо усыпанный веснушками, карие глаза, светившиеся умом и искренним участием. Именно неравнодушие делало Гермиону привлекательной. — Всё хорошо. — Ты не помнишь, как... Она осеклась на полуслове и быстро покосилась на первокурсников, старательно делавших вид, будто совершенно не подслушивают. Я мысленно улыбнулся. Лучшего кандидата для проверки своей легенды трудно было придумать. Умная, наблюдательная, привыкшая анализировать. — Нет. У меня что-то с памятью. Вчерашний день будто стёрли. Ещё я не помню лиц, хотя всё остальное осталось на месте. Гермиона нахмурилась. — Прозопагнозия! — выпалила девушка. — Чего?! — перепугался я. Потому что непонятное слово прозвучало как диагноз смертельного заболевания. Лицо Гермионы на миг стало пустым, как экран загружающегося компьютера, а после она выдала сухим лекторским тоном: — Прозопагнозия произошло от греческого prosopon — лицо, agnosia — неузнавание. Это нарушение распознавания лиц. Человек видит лицо, но не может определить, кто перед ним. При этом: зрение нормальное; интеллект нормальный; память может быть совершенно сохранной; человек узнаёт людей по голосу, походке, причёске, одежде, жестам, контексту. У меня отвисла челюсть. Грейнджер походила на заговорившую Википедию. Поэтому от контрастного с предыдущем участливого вопроса: — А ментальной атаки не было? Я ответил в том же сухом академическом ключе: — Думаю, всё гораздо прозаичнее. Последствия асфиксии. Мозг иногда странно реагирует на кислородное голодание. — Точно... — она досадливо прикусила губу. — Я даже не подумала. Вчера директор разговаривал с русалками. Они тоже сказали, что ничего подозрительного не заметили. Надо же, какая неожиданная бдительность со стороны директора. Дамблдор из Поттерианы напоминал мне растамана, который видит цель, но мало обращает внимание на препятствия. И не потому что крутой, а потому что пофиг. — Думаешь, кто-то мог проникнуть в школу, чтобы причинить мне вред? — подкинул я дровишек в костёр чужого любопытства. Она медленно покачала головой. — Маловероятно. Если честно... я скорее опасаюсь, что это кто-то из своих. — Но у меня нет ни врагов, ни серьёзных конфликтов. Так что скорее всего в воде я оказался по собственной глупости или неосторожности, — обтекаемо сказал я, избегая слова «утонул». Всё-таки рядом стояли дети. Гермиона заметно расслабилась. Похоже, эта версия показалась ей убедительной. Да и мне самому тоже. Кому вообще мог понадобиться Энди МакДауэлл? Новая жена отца меня недолюбливала — это да. Но одновременно я оставался гарантией её собственного положения. Если со мной что-нибудь случится, отец вполне может обзавестись новым наследником... уже на стороне. В школе врагов у Энди тоже не было. Не будут же убивать за то, что хорошо загоняешь квоффл в кольцо команды соперника. Скорее навредят ловцу или вратарю. Да и за пределами Хогвартса, насколько подсказывала память, тоже Энди не конфликтовал. Со всеми он поддерживал ровные, спокойные отношения. Из действительно опасных существ на территории Хогвартса водились разве что акромантулы. Но паук вряд ли стал бы бросать добычу в озеро. Он бы просто утащил меня в логово, впрыснул яд и заботливо завернул в паутину — ферментироваться. Так что наиболее вероятных вариантов оставалось всего два. Либо Энди решил искупаться и утонул. Либо поскользнулся на камнях, ударился головой, потерял сознание... и всё равно утонул. — Мисс Грейнджер, а можно мы пойдём? Я есть хочу! — прозвучал писклявый голос и у Гермионы комично округлились глаза. Гермиона моргнула, словно только сейчас вспомнила, что вообще-то отвечает за десяток детей. Видимо, страсть к расследованиям у Грейнджер в крови. И в этой реальности она оказалась нереализована. — Да, конечно, Юэн! Прости, Энди. И... я очень рада, что с тобой всё хорошо! — протараторила Гермиона и умчалась, уводя за собой шушукающихся и оглядывающихся на меня детей. Я проводил их взглядом. А потом задумался: мог ли Энди сделать это сам? Я прислушался к оставшейся во мне памяти. Нет. Ни причин, ни отчаяния, ни даже намёка на подобные мысли. Это был человек, который слишком любил жизнь, чтобы добровольно с ней расстаться. Я шагнул в круглый проём и невольно замер, оглядываясь. Гостиная Гриффиндора выглядела именно такой, какой и должна была быть: небольшой, круглой, по-домашнему уютной. Обитые красным плюшем кресла и диваны, потрескивающий в огромном камине огонь, две винтовые лестницы, уходящие наверх, большое стрельчатое окно с цветным витражом. И всё это казалось одновременно чужим и пугающе знакомым. — Приятель, ты в порядке? Я обернулся на голос. Передо мной стоял долговязый рыжий парень. Белая кожа была густо усыпана веснушками, а в простом, открытом лице светились искренним сочувствием голубые глаза. — Рон? Он тут же нахмурился, мгновенно уловив прозвучавшую в вопросе неуверенность. Наблюдательный. — Прости, я забыл лица. Всё помню, а внешность — нет, — сразу пояснил я. Уизли преисполнился сочувствием. — Тебя точно по голове не били, Энди? — спросил ломающийся голос. Я перевёл взгляд на второго парня. Тёмные волосы. Карие глаза. Высокий лоб. Кажется... — Ты Невилл? — Точно! — застенчиво улыбнулся он. Улыбка совершенно преобразила его лицо. Длинные тёмные ресницы дрогнули, на щеках появились ямочки, а скулы залил румянец. Лонгботтом, смущённый моим прямым взглядом, неловко переступил с ноги на ногу, освобождая обзор. И только тогда я увидел стоявшего позади него человека. Он был невысоким, гибким и смуглым. Копна небрежных извитых тёмных волос, узкое лицо, аккуратный нос, яркий рот. Он болтал с симпатичной рыжей девушкой, но я не заметил её внешности, мой взгляд намертво прилип к брюнету. Он был... Нет. Даже слово «красивый» казалось слишком бедным. Словно произведение искусства, которому по недоразумению разрешили жить среди людей. Правильный профиль казался высеченным из мрамора, но живая мимика разрушала это ощущение, заставляя смотреть ещё и ещё, разбирать каждое движение, каждый поворот головы. Почувствовав мой взгляд, парень повернулся и я забыл как дышать. Изумрудные миндалевидные глаза в пушистых ресницах, тёплая улыбка и свет, брызжущий внутренний свет. Я ощутил фантомный запах лета, неуловимый, сладкий, беспечный, и, кажется, слегка захмелел. Улыбка на лице парня застыла, постепенно увядая и заменяясь на беспокойство. Не герой. Не знаменитость. Не Избранный. Просто самый привлекательный человек, которого я когда-либо видел. Герой моего сердца! Упомянутое сердце заявило о себе, пропустив удар. Потом ещё один. И вдруг понеслось так быстро, будто решило наверстать упущенное. Что со мной происходит? Я ведь... Я даже не помню, кого любил раньше. Любил ли вообще. Но сейчас... Стоило мне посмотреть на него, и мир сузился до одного-единственного человека. — Доброе утро, Энди. Низкий голос с лёгкой хрипотцой совершенно не вязался с его хрупким телосложением. Я молчал, потому что буквально онемел от поразившего меня чувства. — Энди? — донёсся словно издалека голос Невилла. — Ты... невероятно красивый, — услышал я собственный хриплый голос. Поттер застыл. Глаза его широко распахнулись, будто никто и никогда не говорил ему подобного. Но это ведь невозможно! На гостиную опустилась такая тишина, что стало слышно потрескивание поленьев в камине. Рон поперхнулся воздухом. Невилл вытаращился на меня. Рыжеволосая девушка сузила глаза и окинула меня подозрительным взглядом. Я же продолжал смотреть только на Гарри. — Прости, — промямлил я, ощущая, как скулы заливает горячим румянцем. Не зная, куда себя деть, я кивнул всем и никому и буквально ринулся к лестнице в спальни мальчиков. Моё тело само нашло путь и осознал я себя лицом в подушку, лёжа на пружинистом матрасе. Чёрт... Чёрт-чёрт-чёрт! Как я мог так облажаться?! «Ты невероятно красивый». Гениально, блядь! Надо было ещё слюну пустить или обоссаться. Пиздец!