Несвоевременная: Бремя выбора (4 часть)

Алекс сидела на диване в гостиной башни. Ее взгляд был устремлен в стену и был пустым, невидящим. Будто она смотрела куда-то сквозь нее, на повторяющуюся киноленту прошедшего дня. Киноленту нового кошмара. Ее левая рука вцепилась в спинку дивана так, что костяшки побелели. Она не плакала. Другая ее рука судорожно сжимала цепочку на шее. Не оба жетона, только один. Тот самый. Оставшийся. Его. Металл впивался в ладонь, оставляя на ней красные отметины. Легкая, едва заметная дрожь время от времени пробегала по ее спине. В голове Алекс события Лагоса смешивались с Заковией, Сеулом, Трискелионом... С многими. С теми, которые она боялась даже вспоминать. Она увязла в череде повторяющихся событий. Но на фоне этого в ее голове звучал голос. Знакомый голос. Не Стива и не Баки. Даже не голос брата. Голос доктора Авраама Эрскина. Голос ее учителя. «Эдельвейс, – сказал он однажды, заметив ее взгляд, брошенный на один из его журналов для записей. Между страниц выглядывал хрупкий засушенный цветок. – Он растет там, где, кажется, никому не выжить. На самой границе вечного льда. Он символ мужества и преданности. И напоминание… – он посмотрел на нее поверх очков, и в его глазах была та самая неизбывная грусть. – …что наша сила должна служить защите жизни, а не ее уничтожению. Запомните это, Александра, какой бы темной ни казалась ночь». Дверь комнаты, где сидела Алекс, беззвучно открылась. Она не повернула головы, даже не вздрогнула. На пороге появился Стив. Он выглядел так же, как и несколько часов назад – в пыли, с тенью в глазах. Она знала, что он только что говорил с Вандой. И это висело на нем тяжелым грузом. “Алекс,” – его голос был хриплым от напряжения. Она не отвела взгляд от стены. И когда она заговорила, ее голос был тихим, хриплым шепотом, который резал слух своей безнадежной ровностью. “Мы опять это сделали... Снова…” Стив медленно подошел и сел рядом. Он не решился прикоснуться. Его плечи тоже были напряжены и ссутулены под невидимой тяжестью. “Мы остановили Рамлоу. Спасли… спасли других. Тысячи… много тысяч... ” – он произнес это не как оправдание, а как заклинание, пытаясь убедить в этом самого себя. Но в его голосе не было прежней уверенности. Была усталость. И вина. “Тысячи... – она повторила, и в ее шепоте послышалась горькая, сломанная усмешка. – А те одиннадцать? Они не в счет? Их жизни – это приемлемая цена?” Она, наконец, повернула к нему голову. И в ее карих глазах, обычно таких теплых, Стив увидел ту же ледяную пустоту, что была в водах Невы. Ту же пустоту, что он видел у солдат, переживших слишком многое. “Мы стали этой системой, Стив, – прошептала она. – Системой, которая решает, кому жить, а кому… – она замолчала на несколько мгновений, а затем, собравшись, продолжила – Мы обрекаем на смерть тех, кого должны были защитить…” “Нет, – он резко покачал головой, его рука инстинктивно потянулась к ее сжатой ладони с жетоном. – Нет, Алекс. Мы не боги. Мы люди. Мы ошибаемся. Мы пытаемся... мы пытаемся сделать все, что в наших силах. И иногда... иногда этого недостаточно. Но нужно пытаться”. Его пальцы осторожно легли поверх ее сжатого кулака. Он чувствовал, как она дрожит мелкой, подавляемой дрожью. Он пытался расслабить ее пальцы. Но она лишь сильнее вцепилась в жетон. Как будто это была единственная точка опоры в ее рушащемся мире. “Я знаю, что они не просто цифры, – тихо сказал он, и в его голосе зазвучала горечь, созвучная ее собственной. – Я знаю. У каждого из них было имя, была семья. Я скорблю о каждом. Поверь мне”. “Я верю, – ее ответ был почти беззвучным. Она отвела взгляд, снова уставившись в стену. – Я знаю, что ты скорбишь. Но ты принимаешь это. Как цену... – она замолчала, и ее челюсть напряглась. – А я не могу. Не могу... Жизнь... это все, что у них было. И мы ее отняли. Ради других. Ее рука, сжимающая жетон, так и не разжалась. Она ушла в себя, в свою боль, отгородившись от него и его попыток утешения не стеной гнева, а ледяным, непреодолимым барьером отрешенности. Стив сидел рядом, понимая, что никакие слова сейчас не смогут дотянуться до нее. Никакая логика не перевесит боль врача, видевшего смерть. Он чувствовал ту же тяжесть, ту же вину, но его путь – идти вперед, нести этот груз, потому что другого выбора нет. Ее путь – останавливаться и оплакивать каждую потерянную жизнь. Жизнь, павшую от ее руки или по ее вине. И в этот момент они были на разных берегах одной и той же реки скорби. Он не стал говорить о Заковии. Не стал говорить о соглашениях. Он просто сидел, держа свою руку поверх ее руки, сжимающей его жетон – символ их связи, который сейчас впивался в ее плоть. Компромисса не было. Было только тяжелое, гнетущее молчание и понимание, что Лагос стал не просто общим горем, а трещиной. Трещиной в их отношениях, которая разделила их не на противников, а на двух людей, по-разному переживающих одно и то же горе. И эта трещина с каждой минутой становилась все шире.