Несвоевременная: Бремя выбора (4 часть)

Берлин, Объединенный контртеррористический центр Комната для переговоров была светлой, но до белизны стерильной. Бездушной. Большой овальный стол из светлого дерева, несколько кожаных кресел и панорамное остекление. Воздух в комнате был наэлектризован, словно перед началом грозы. В этой казенной коробке, предназначенной для дипломатических баталий, царила тягостная тишина, нарушаемая лишь редкими голосами из коридора. Алекс с перевязанным плечом сидела легко откинувшись на спинку кресла. Но ее поза была обманчивой. Вся ее собранность ушла в руку, пальцы которой с нервной точностью перебирали непривычный предмет – матовую металлическую ручку. Она не писала. Она просто вертела ее, ощущая ее вес и баланс, находя в этом монотонном движении призрачное успокоение. Ее взгляд был устремлен на ручку. Но перед глазами она видела не людей. Взрыв, кровавый асфальт, перевязки… Лицо… лицо Баки, которое теперь крутили по всем каналам… пустые глаза погибших в Вене. Все это смешивалось в один тошнотворный клубок. Дверь комнаты отворилась, пропуская внутрь Тони. Он вошел, как всегда, заполняя собой пространство. Старк подошел к столу и с глухим стуком бросил на него планшет. На экране замер документ с многочисленными печатями – Заковийское соглашение. “Поздравляю, – его голос прозвучал резко, без предисловий. – Твой личный капитан, его новый друг и ваш общий старый знакомый только что официально перешли в статус международных преступников. Ну что, доктор? Готовишься к воссоединению?” Алекс медленно перевела на него взгляд. Ее пальцы не прекратили своего движения. “Он не «мой личный капитан», – произнесла она, и ее голос был ровным, холодным, – А Барнс – не преступник. Он пациент с тяжелой травмой, которого нужно лечить. А на него устроили охоту. И теперь его готовы пристрелить пол-Европы”. Тони фыркнул, сделав театральный жест. “О! Спасибо за медицинскую справку. А охоту начал, твой друг, устроив взрыв в Вене. Мои методы – это попытка остановить непоправимое. А методы твоего капитана – это щит и кулаки! – яростно проговорил Тони, кивая в сторону планшета, а затем продолжил уже тише – Он тебя не слушает, Алекс… Он и меня не слушает. Он слушает только голоса в своей голове, которым семьдесят лет. Его методы приводят к жертвам. Или ты уже забыла Лагос?” В воздухе, казалось, запахло горелым. Александра выпрямилась в кресле. Ее пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели. “Не смей говорить мне о Лагосе, – ее шепот был острее крика. – Я там была. А ты читал отчет. И да, я помню. Помню каждое лицо. Именно поэтому я не хочу, чтобы это повторилось. Но твой «карантин» выглядит как приговор без суда. Система лишь увеличит количество жертв”. “Я пытаюсь изолировать их в стерильную палату! – послышался в ответ яростный голос Тони. Он перешел на медицинские термины. – А они рвут капельницы и разбивают окна! Этот Договор – единственное, что может дать им шанс! Легальный повод для действий. Защиту. Я пытаюсь вписать их в систему, чтобы система не раздавила их!” “А, Ванда?” – тихо спросила Алекс, но ее голос не потерял твердости. Она прекрасно знала, где сейчас находится Максимофф. “Изоляция, говоришь… Система?” – ее голос вновь начал набирать силу. “С Вандой отдельный разговор… и ты это как никто должна понимать,”– отрезал Тони. “Ваша легализация… была тогда в интересах обеих… кхм, организаций, – он сделал секундную паузу и продолжил, – И сейчас Ваша биография пока… пока не вызывает вопросов, мисс Смит…” – произнес Тони. Затем он сделал шаг к ней, и его голос потерял сарказм и ярость, в нем зазвучала редкая, горькая убежденность. “Ты же знаешь, как это работает. Системы… протоколы... Иногда только они отделяют нас от хаоса. Ты знаешь, как они ломают тех, кто им не подчиняется”. Его слова повисли в воздухе, отзываясь эхом в ее собственной памяти. Она знала. Знала слишком хорошо. Александра опустила глаза. Она перестала вертеть ручку и аккуратно, почти нежно, положила ее обратно, на свое место, рядом с парой. Закрыла футляр. Тихий щелчок прозвучал как приговор. “Ты просишь меня сделать то, что он никогда не простит, – она подняла на Тони тяжелый, усталый взгляд, – и я себе не прощу… даже ради якобы его спасения. Я предам себя, если попытаюсь вписать его в их Договор…” В комнате на несколько секунд повисла тишина. Алекс продолжила: “Я не могу советовать ему подписать документ, который отдает его судьбу в руки людей... Людей для которых он – инструмент… или даже угроза. Мой опыт... – она сделала паузу, словно прислушиваясь к голосам из прошлого, – ...мой опыт говорит мне, что это кончится плохо. Для всех”. Тони наблюдал за ней. Его плечи слегка опустились. “Тогда поговори с ним. Хотя бы как врач. Объясни ему, что кроме благородного порыва «спасти друга» есть еще и реальный мир. С последствиями. Для него. Для его друга. Для... – он запнулся, устало проводя рукой по лицу, – ...для всех нас” – продолжил он, посмотрев ей в глаза. “Я поговорю с ним, – сказала она, встречая его взгляд. – Но не о Договоре. О Баки. О том, что ему нужна помощь, а не война. Большего я сделать не могу”. И, не дожидаясь ответа, она вышла из стеклянной комнаты, оставив Тони Старка наедине с его планшетом, его Договором и гнетущей тишиной, в которой так ярко прозвучал щелчок захлопнувшегося футляра. Дверь за ней закрылась, отсекая ее от давящей стерильности переговорной. Коридор был немногим лучше, но здесь хотя бы был воздух, не отравленный безнадежностью компромисса. Алекс зашла за ближайший поворот и прислонилась лбом к прохладной стене, пытаясь заглушить гул в ушах и тяжесть в груди. Она знала, что этот разговор был лишь началом. Настоящая битва ждала ее впереди. Битва не со системой и не с Тони, а с человеком, чье упрямство рождалось из самой благородной, самой разрушительной верности. И она боялась, что в этой битве не будет победителей. Только осколки.