Несвоевременная: Бремя выбора (4 часть)

Два года. Два года в тени. Как призраки... За эти два года их мир не стал безопаснее. Он стал тише. Их битвы теперь происходили не на полях сражений. А там, куда не доходили свет прожекторов и щелчки фотокамер. Во тьме. Они стали призраками. Не теми, которыми пугают детей. Теми, кого не видят, но чье присутствие ощущается. В спасенных жизнях, в незаметно исчезнувших угрозах, в шепоте благодарностей, которые никогда не произнесут вслух. Стив Роджерс и Баки Барнс не растворились бесследно. Они превратились в слух. В наемников, не берущих плату. Их война велась не с ГИДРой, ЩИТом или новыми врагами. Она велась в жизнях и сердцах людей. Людей, которые пострадали от действий ЩИТа, ГИДРы и Мстителей. От их действий. Их война была в трущобах, где они восстанавливали разрушенную клинику. В забытых городках, где они находили семьи тех, кто погиб «в зоне повышенной террористической угрозы». Дипломатичном термине, скрывавшем последствия битв Мстителей. Они передавали им еду, предлагали помощь, оставляли надежду. Помогали чем могли. Их миссией было не остановить угрозу, а исправить ошибки. Системные. Собственные. Их. Их сеть была небольшой, но прочной. Иногда, в самых сложных операциях, на другом конце рации раздавались знакомые голоса: то саркастичный лучник, то восторженный специалист по системам безопасности… Но основная тяжесть работы всегда лежала на двух парах плеч. На тех, кто начал эту тихую войну первыми. Это были отголоски их главной миссии. Той, что стерла их имена из баз данных “добропорядочных организаций” и превратила в лиц, находящихся в розыске. Александра же ушла в тень по-своему. Одна. Ее война была еще тише. Она была теневым врачом для тех, кого боялись лечить в обычных больницах: для ребенка с радиационным ожогом от утечки в исследовательском центре, для женщины, пострадавшей от побочного эффекта нестабильной формулы. Она лечила тех, кого система предпочла бы забыть. Их миры были параллельны. Но между ними существовал мост. Наташа Романофф. Она была единственной связной с тем миром, который они покинули. Она была их глазами и ушами, курьером. И в конечном счете и их архитектором. Она видела, как они на разных концах земли, выполняют одну и ту же работу. И она видела, как боль, замороженная между ними, не таяла, а превращалась в лед. Вечный лед. Поэтому, когда в Румынии всплыла сеть, торгующая мутантами, Наташа пошла на риск. Она не просто передала информацию им обоим. Она сделала так, что их маршруты неизбежно пересеклись. Она не надеялась на примирение. Она рассчитывала на нечто большее. На профессиональную необходимость. Потому что задание было слишком сложным для одного или двоих. Потому что только Стив вместе с Барнсом могли обеспечить достаточное силовое прикрытие, и только Александра могла оказать первую помощь или хоть как-то подлечить таких людей. Операция в Румынии прошла тихо и эффективно. Не было громких слов. Не было взглядов, полных смысла. Была молчаливая, отточенная слаженность, как и в былые дни. Они прикрывали тыл. Она делала свою работу. Они спасли двенадцать человек и уничтожили лабораторию. Когда все было кончено, они поехали обратно в город на одной машине. Стив был за рулем, Баки сел на заднее сидение. Рядом с Алекс. В салоне была мертвая тишина. Между ними все еще лежала пропасть. И не только в два года молчания… На подъезде к городу Баки резко попросил Стива остановить машину. Скрипнули тормоза. Он выскочил из машины, бормоча, что ему срочно нужно покурить. Алекс вышла почти сразу за Баки, тихо хлопнув дверью. Она физически не могла оставаться с НИМ наедине в одной машине. Она вышла на ветренную площадку, располагавшуюся у дороги, встав недалеко от Баки. Она смотрела во тьму. На ночной город, который окутывал туман. Огни города растягивались в бесконечную россыпь, как расплавленный металл. Баки молча курил. Но она видела, что он периодически поглядывает на нее. И в его глазах отражалась такая вина и боль, что Александра не выдержала. “Говорю, как врач, курение сокращает жизнь. Даже, если ты много проживший суперсолдат”. – начала она тихо, подходя ближе. “Даже если этот суперсолдат забрал больше жизней, чем может оплатить?” – горько усмехнулся Баки. “Прошлое нельзя изменить, но можно не дать ему повторится”. – тихо, но уже увереннее ответила она. Между ними опять пролегла тишина, но в этот раз она была не напряженная, словно натянутый канат, а спокойная, примирительная. “Наташа сказала, что румынский объект был их последней пробой, – через некоторое время глухо проговорил Баки, глядя на туманный город, – Что теперь они оставят людей в покое. По крайней мере, на время”. Александра, скрестив руки на груди, молча кивнула. А потом медленно подошла ближе к перилам площадки и облокотилась на них. Она стояла спиной к нему, смотря на город. “Они оставят. А мы? – ее голос был ровным, но в нем слышалась усталость, выходившая за рамки физической, – Мы будем продолжать?” “А куда мы денемся? – Баки усмехнулся, но беззлобно, а как раньше, в прошлом. – Это то, что мы умеем. Единственное, что мы умеем... по-настоящему... Все мы”. Она смотрела на город, но видела не его. Она видела лица тех, кому помогла за эти два года. И в каждом из них – отголосок его лица. Его вины. Ее боли. “Иногда мне кажется, что мы не исправляем ошибки, – тихо сказала она, обращаясь скорее к ночи, чем к нему. – Мы просто... создаем свою собственную версию их системы. Тихую. Невидимую. Такую же несовершенную…” И вот в этот момент, все еще глядя на огни города, она почувствовала ЕГО присутствие. Не услышала шаги – просто воздух сгустился, изменилась плотность тишины за ее спиной. Она обернулась и замерла. Стив стоял в нескольких шагах. Баки исчез, растворившись с мастерством опытного теневого бойца, оставив их наедине. Стив смотрел на нее, и в его глазах не было ни прежней солдатской уверенности, ни отчаяния Сибири. Была тяжелая ясность и просьба. “Продолжай, – проговорил он тихо. Его голос дрогнул, но затем он собрался и продолжил. – Ты говорила о несовершенстве… систем”. Она покачала головой и отвела взгляд. Все слова, которые она хотела сказать, улетучились. “Два года… два года, – хрипло прошептала она. – И до сих пор больно”. “Знаю, – его голос был низким и глухим. Он не подошел ближе, давая ей пространство. – Мне тоже. Каждый день... Я... я стал тем, кем должен был стать тогда. Еще тогда. Призраком. Не чтобы прятаться. Чтобы искупать”. “Искупать что? – она посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнул старый огонь. – Ты два года искупал вину. Вину за ту ложь… за решения других и свои... А я два года... – ее голос дрогнул, – ...я два года училась жить с пониманием… с пониманием, что человек… – ее голос сорвался, но она продолжила – тот человек, с которым я была одним целым, оказался незнакомцем”. Он молча принял удар. Не оправдываясь. “Я… я не просил Нат сводить нас. Но я благодарен ей, – он сделал маленький шаг вперед. – Не для этого… а для того, чтобы снова увидеть тебя… чтобы увидеть, что ты жива. Чтобы увидеть, как ты работаешь… как спасаешь. Я забыл... как это выглядит со стороны”. Он замолчал, собираясь с мыслями, глядя куда-то мимо нее, в прошлое. И тихо, на грани слышимости прошептал: “Я все равно приходил… ждал… я надеялся… хоть и не вправе… в ту часовню… – его слова едва долетели до нее. Голос его изменился, словно он снова стал тем худым парнем из Бруклина. – В тот день… когда… когда мы должны были отметить нашу первую годовщину”. Она закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза, которую она не позволяла себе два года. “Я не могла. Потому что знала, что если приду, то прощу тебя. А я не была готова прощать тебя. Хоть мы... хоть мы и носим одну фамилию”. Он кивнул, как будто это была единственная правда, которую он ждал. И тогда он, наконец, закрыл расстояние между ними. Он не пытался ее обнять. Он протянул руку, разжал пальцы. На его дрожащей ладони лежал оплавленный жетон. Тот самый. “Я носил его с собой, – сказал он. – Как напоминание. О твоей боли. О моей неудаче. О моей вине. О том, что я сам разрушил «наш договор»”. Она опустила взгляд на изуродованный слиток металла, и ее дыхание перехватило. “Я не прошу тебя забыть, – его голос приобрел новую твердость, но одновременно оставался просящим. – Я прошу... дать мне шанс… дать нам шанс написать новый… Я понимаю, что не имею право… Если ты позволишь…” – его голос начал сбиваться. Александра медленно, почти неверяще, подняла руку и кончиками пальцев коснулась расплавленного металла. Это было не прикосновение к артефакту. Это было прикосновение к их общей ране. “Я не могу стереть эти два года, Стив, – прошептала она. – И не хочу. Они сделали нас... другими”. “Хуже?” – хрипло спросил он. “Трезвее,” – она подняла на него взгляд, и в ее мокрых глазах он увидел не старую боль, а усталое, выстраданное понимание. Он сомкнул пальцы вокруг жетона, пряча его обратно в карман. Это был жест окончания старой истории, старого договора. И надежды... “Что мы будем делать?” – спросила она, все еще глядя на него. “То, что мы и делали, – сказал он твердо, но его плечи дрогнули. – Будем спасать мир. От себя... От последствий своих действий. По одному последствию за раз. Вместе. Если ты захочешь… если позволишь... – он тихо продолжил. – Но нам нужно место, чтобы возвращаться. Не убежище. Не база. Нам нужен…” Она увидела в его глазах то же неуверенное ожидание, что чувствовала сама, и опередив его, едва слышно выдохнула: “Дом?” – ее голос сорвался. Но в этом единственном и тихом слове была вся боль, вся правда. Весь Петербург, все потерянные убежища, все прошлое. И вопрос, и ответ. “Дом,” – твердо сказал Стив. И затем медленно протянул ей руку. Открытой ладонью вверх. Александра посмотрела на его руку. Потом ему в глаза. Ее рука дрожала, но она положила свою ладонь в его. Их пальцы сплелись. Не в порыве, а в молчаливом договоре. В обещании нести бремя вместе. В поиске поддержки и опоры. Они развернулись и пошли прочь. Не оглядываясь. Два призрака, нашедшие друг в друге пристанище. Их тени шли рядом, а затем вместе растворились в темноте. Наступал рассвет.