Слабое чудовище

Постепенно обволакивая землю и узкие, плохо протоптанные дорожки, с гор спускался густой сизо-серый туман. Застилая дорогу, словно мягкая перина, он зловеще полз всё ниже и ниже, пока небо темнело — не столько от приближающегося вечера, сколько от черных, практически беспросветных туч. Только дождя, пожалуй, и не хватало для того, чтобы свалиться с коня и больше на него не подниматься. Джиун сопел, покашливая мокротой и временами сплевывая ее вниз — в грязь, которую месили лошадиные копыта, в траву, прячущую в себе самых разных тварей: змей, ядовитых пауков или еще чего похуже. Хотя, пожалуй, даже они спрятались кто где, скрываясь от объятий странного, непривычного тумана. Киву, несчастный оруженосец, который был рядом только потому, что дуракам всегда везло, хныкал, но Джиуну не хотелось на него ругаться. Что взять с четырнадцатилетнего мальчишки, который не предполагал, что едет на смерть? Возможно, в какой-то момент Джиун бы действительно прикрикнул на него, приказал перестать плакать, как сопливая баба, но голос украла лихорадка. Ее удалось снять несколько часов назад, однако озноб постепенно возвращался, и дело было вовсе не в моросящем дожде, барабанящем от минуты к минуте всё громче. А жаль. От непогоды укрыться можно, а от собственного тела — нельзя. Кроме того, у Джиуна устал каждый выступ косточки на заднице, поясница затекла, да и конь шел, понурив голову, еле переставляя ноги и временами застревая копытами в ямах и лужах. От горного воздуха начала кружиться голова. Если бы только знать, куда они вообще идут и чего ищут. — Ваше Высочество! — позвал Киву, и Джиун не сразу обернулся. Должно быть, весь в крови, в помятых доспехах он выглядел жалко. — Вон там небольшая пещера! Может, стоит заночевать? А на утро отправимся в путь. — Нет, — отрезал Джиун, хотя соблазн натянуть повод и спрыгнуть с седла был слишком велик. — Скоро доберемся до храма, осталось совсем немного. Встреча с разбойниками немало их потрепала. Пару месяцев назад Джиун выдвигался из родного замка в Фростхолде, настроенный на подвиги, а теперь еле держался в седле, пригнув корпус к шее своего коня, весь раненый, уставший, грязный, как простой пехотинец. И в боку так сильно кололо, там становилось влажно, больно, однако Джиун упрямо двигался на юг, вовремя вспомнив, что где-то здесь должен находиться старый храм богини плодородия, красоты и любви. И хотелось бы, чтобы последней благодетелью она одарила их сполна. В утренней стычке Джиун потерял весь свой отряд, кроме Киву. И пусть он был самым бестолковым из них, но он хотя бы был. Как смешно: кто-то из разбойников пырнул Джиуна сзади, а он и не сразу заметил, даже несмотря на то, что, убегая, чувствовал покалывания в боку. — Ваше Высочество, это храм? — перекрикивая дождь, воскликнул Киву и указал на вершину горы. Джиун протер лицо железной перчаткой, стараясь смахнуть и дождевые капли, и резь в глазах. Прищурившись как следует, он стиснул зубы и в самом деле увидел нечто тонкое и длинное. Сначала хотел списать это на скалистый мираж, но потом понял, что из тумана торчали шпили. Не храм, но так даже лучше. Забыв удостоить Киву ответом, Джиун пришпорил уставшего коня и по мере продвижения понял, что это действительно то, о чем он думал — замок. Совсем небольшой, но, как говорится, в шторм любая гавань — спасение. Сумерки сгущались, ветер усиливался, разгоняя туманную дымку, и пришлось защищаться от него рукой. В густых горных лесах завыли волки. Джиун надеялся только на то, что его конь не оступится и что они вместе не полетят вниз. Слишком долгий путь они прошли, чтобы вот так просто сдаться. Мысли Джиуна цепенели, и он повторял в них одно и то же: «Пусть мне не покажется, пусть это действительно будет замок». И как ни странно, сегодня богини решили вознаградить его за молитвы. Ветер пинал ворота, грозившие вот-вот сорваться с петель, передний запустелый сад встретил путников угрюмыми стенами и разросшимся сорняком. Кое-где, как ни странно, проглядывался камыш. Заглянув в пыльные холодные окна, Джиун понял, что замок этот не обитаем. И пусть. Джиун без стеснения завел Бублика, своего коня, в парадный зал и привязал к первому попавшемуся канделябру. Уж лучше так, чем впопыхах искать конюшню и рисковать увидеть своего верного скакуна съеденным волками. А они, без сомнения, легко смогут сюда пробраться, если захотят. Грузно опустившись в старое пыльное кресло, Джиун застонал от боли, снял перчатку вместе с наручем и приложил холодную ладонь к раненому боку. Осмелившись взглянуть туда, он увидел перепачканную кровью кольчугу и откинул голову, стараясь сообразить, что ему делать. — Я помогу Вам раздеться, Ваше Высочество, — словно не замечая боли Джиуна, прошептал Киву и стянул вторую рукавицу. — Богиня, да Вы весь горите! Дальше для Джиуна всё было как в тумане. Он смутно видел и чувствовал, как Киву стаскивает оплечья, налокотники, нагрудник, как присаживается на колени и разбирает доспехи на башмаки, поножи и налядвенники, как шепчет, что скоро станет легче. Закусив лопнувшую губу, Джиун устало повернул голову к застеленному туманом и дождем окну, усмехнулся и практически впал в небытие. Мать, наверное, и хотела, чтобы так случилось, раз отправила выполнять непосильное, попросту опасное и не вполне определенное задание. И у Джиуна не было сил злиться. Он принял это откровение безразлично, почти философски, с легкой усмешкой, пока кровь, капля за каплей, текла с виска по его щеке и подбородку. Так ведь и умрет здесь, тело истлеет на этом кресле, превратится в скелет. И найдет его такой же усталый путник, которому вздумается сюда забраться. Но у Киву, кажется, были другие планы. Сгрудив весь металлолом, в который превратились доспехи, в сторону, он приподнял Джиуна и стянул с него рубаху, а потом полез в дорожную сумку за рогом вина. — Рана не глубокая, Ваше Высочество, Вы только подождите немного! — он убежал из замка, а вернулся с грудой непонятно откуда взявшегося сухого дерева. Камин пришлось разогревать долго, однако даже сквозь пелену Джиун различил еле заметные проблески пламени. В ход Киву пустил всё: и старую бумагу, оставленную здесь, на столе, и поленья, и что-то еще из подручных средств. Даже сквозь лихорадочный озноб тело ощутило некий намек на тепло. И увешенные паутиной стены вдруг перестали казаться такими уж неприветливыми. Что там этот мальчишка вообще делает?.. Джиун попытался сфокусировать взгляд, но Киву опередил догадки и подбежал ближе с нагретым вином. — Поднимите руки, Ваше Высочество, и возьмите это в зубы, сейчас будет больно, — Киву стащил с Джиуна рубаху, протянул ржавую ложку, и Джиун, уже зная, к чему ему нужно быть готовым, безропотно зажал ее между зубами. Боль еще толком не нахлынула, но один ее фантом пугал до чертиков, заставив вознести глаза к потолку и молча помолиться. Бросив в сторону рубаху, Киву прошептал что-то себе под нос и вылил кипящее вино на рану, от жжения в которой Джиун громко застонал сквозь закушенную ложку и забил ногой по полу, едва не плача от боли. Она оказалась настолько невыносимой, что в какой-то момент в голову стукнула мысль: «Уж лучше умереть, чем терпеть эти издевательства». Кровь смешалась с вином, вместе они потекли на кресло красным ручьем, но это еще не всё, и Джиун это знал. Макового молока, которое помогло бы забыться, у них не осталось: последнее потратили на Минджу, когда зашивали его рану, но тот, к сожалению, умер от сепсиса. Возможно, такая же судьба ждала и самого Джиуна. Высушенного тысячелистника для остановки крови у них тоже не осталось, и Киву пришлось прибегнуть к другому средству. Нагрев свой собственный наруч так, что тот едва не расплавился, он поежился и поднес каленое железно к ране Джиуна. Зубы стиснули ложку так, что едва не раскрошились, слезы подступили к глазам и потекли по щекам, тело затрясло похлеще, чем от лихорадки. Вместо туманной свежести и проникающего в щелки аромата мокрой земли Джиун ощутил гнилостный запах горелого мяса. Его собственная плоть плавилась, вызывая тошноту, которую приходилось заставлять себя глотать, только бы не выронить ложку и не откусить себе пол-языка. Киву и сам дрожал, но его руки оставались тверды. — Я удалю отмершую кожу, а Вы пока еще чуть-чуть потерпите. Только не умирайте, ладно? Я один не выживу! Какой пройдоха… Лечит только для того, чтобы не остаться один на один со зловещей природой и не выдумывать, где похоронить своего принца. Но нельзя Киву в том винить, любой бы на его месте испугался. Джиун бы даже посмеялся, если бы не скулил от того, как от его плоти отрывают отмершие куски и бросают в чашу, где еще недавно нагрели вино. Когда черные шмотки кожи были наконец-то убраны, осталась только перевязка. А бинты, к счастью, в их закромах еще лежали. Пытка наконец-то закончилась. Джиуна всё еще лихорадило. Он сидел на кресле, четко ощущая, как по его телу ползут мурашки, как волоски приподнимаются от холода и озноба, как путается разум, как расплывается перед взором силуэт доставшего их сумок сыр Киву. А в голове всё билась та предательская мысль: неужели мать, королева Миджон, самая красивая женщина на свете, действительно хотела для своего седьмого ребенка такого конца? Правда ли Джиун оказался для нее настолько бесполезен, что она прямо во время пира в честь ее пятидесятых именин приказала ему отложить еду и выпивку, а потом едва не вышвырнула из замка? Дала пятнадцать человек в отряде, навязала Киву и с выражением вселенской скорби помахала платком, пожелав удачи. Она правда хотела, чтобы он нашел для нее молодильное яблоко, или попыталась таким образом избавиться от надоевшего сыночка? Эта мысль пульсировала, билась в голову, как рыба об лед, и Джиун яростно гнал ее от себя прочь, однако она, словно надоедливая муха, возвращалась снова и снова. В любом случае это уже неважно: и весь их отряд мертв, и надежда вернуться героем мертва, и сам Джиун, может быть, к рассвету будет мертв. И неизвестно еще, что лучше — наконец оставить попытки что-то изменить и отойти в мир иной или вернуться с пустыми руками, чтобы мать презирала своего непутевого сына до конца его и без того бессмысленной жизни. Глаза закрывались сами собой. К чему теперь жалобы? Коль убьет, так умрет. На мгновение Джиуну показалось, что по грязному ворсистому ковру, который некогда наверняка был дорогим и красивым, пробежал ёж. Какой милый переносчик бешенства… Только этого и не хватало. Скоро дурман окутал голову. Сила воли, тревоги, страх и даже боль отступали. Медленно прикрывая веки, Джиун не брался и думать над тем, обморок ли это, или смерть сама ползет к нему в руки, и просто сдался.

•❅───✧❅✦❅✧───❅•

Нет, кажется, он не умер. Медленно разлепив веки, Джиун лениво дотянулся до лица и протер глаза кулаком. Шершавая рана на костяшке зацепилась за ресницы, но это мелочи по сравнению с болью в боку, которая так и не отступила до конца. Но было бы странно, случись иначе. Приподнявшись, Джиун осмотрелся. Он уже не сидел на пыльном кресле, а лежал на вполне сносной, хоть и твердой кровати в окружении испачканных пылью балдахин и старой ветхой мебели. На зеркале давно развесили паутину, из открытого сундука кто-то достал всё самое ценное, некоторые камни на стенах и полу истерлись. Напротив висел портрет неизвестной девушки, одетой в розовое платье и накручивающей на палец длинный каштановый локон. Киву перенес Джиуна сюда? Если так, то стоило сказать спасибо, и не только за это. Осталось только понять, что делать дальше. Пока им нужно окрепнуть, зализать раны, а уж потом выдвигаться в дальнейший путь. Вопрос только в том, куда он укажет: на дальнейшие бессмысленные поиски или домой, прямо в пасть материнского разочарования? Чтобы не потревожить рану, Джиун привстал медленно и осторожно. Смахнул с зеркала пыль, паутину, грязь и посмотрел на свое отражение. Щеки впали, скулы заострились, веки опухли до красноты, а под глазами навалились иссиня-серые мешки. Губы все потрескались, закровили, а щетина… Сколько дней Джиун уже не брился? — О, Ваше Высочество! Вы уже проснулись! — голос Киву разорвал тишину утра, отчего Джиун поморщился. Для его усталой неповоротливой головы шаги и слова оказались слишком тяжелыми. — А я вот вам завтрак приготовил! Киву небрежно протер столик и опустил на него ржавый серебряный поднос со стаканом теплого молока, жареными на масле яйцами, плавленым сыром и тремя толстыми кусками бекона. Брови взлетели вверх сами собой. Джиун не помнил, чтобы в их дорожной сумке осталось что-то, кроме заплесневелого сыра, краюшки хлеба и вина. Наверное, имело смысл спросить Киву, откуда всё это взялось, прежде чем начать есть, но голод пробудился в Джиуне с животной, какой-то даже почти не человеческой силой. Он набросился на бекон и, только проглотив его, начал задавать вопросы: — Откуда? В замке есть хозяин? Где ты всё это взял? — А я сам не понимаю, откуда оно, Ваше Высочество. С утречка проснулся, глаза протер и побежал на улицу по малой нужде, а как вернулся, так на пороге и хлеб стоял, и яйца, и сырой бекон… — Киву почесал в затылке, словно деревенский дурачок. Джиун вмиг перестал жевать и в ужасе уставился на него. — Да не бойтесь, я попробовал, прежде чем вам принести, не отравлено! Джиун даже не знал, что ему сказать сначала. Поблагодарить? Отругать? Поразмышлять вслух на тему того, как эта еда оказалась в заброшенном замке в горах? Или просто есть, не жалуясь и не задавая глупых вопросов? Пожалуй, последнее, а остальное успеется. Приступив к яйцам, Джиун вновь покосился на портрет девушки. Почему-то казалось, что она за ними наблюдает. И смеется. Но это уже глупые фантазии. Киву даром времени не терял. Он уже успел прокипятить старую одежду, развесить ее на найденной в кладовой веревке, разделать мясо на обед. Джиун только диву давался тому, откуда вдруг взялось продовольствие. Не став натягивать на себя мокрую рубаху, он спустился в парадный зал полуголым и подошел к унылому Бублику. — Ты совсем изголодался, да? — Джиун нежно коснулся его шеи и погладил по загривку. — Пойдем, поищем и тебе что-нибудь, — он отвязал Бублика от канделябра и вывел на улицу, до сих пор пахнущую сыростью после вчерашнего дождя. Сегодня природа уже не казалась враждебной. Солнце улыбалось сквозь плывущие облака, ветерок целовал кожу и волосы, свежесть кутала легкие, и только насморк мешал Джиуну дышать полной грудью. Стащив с Бублика седло, он направился на задний двор, надеясь, что хоть где-нибудь найдет конюшню. Ее не оказалось, а вот копна свежего сена — вполне. Сначала Джиун и не задумался, откуда она тут взялась, и понял, что что-то нечисто, только когда коснулся. Сухая. Абсолютно сухая. Почему? Бублик подобными вопросами себя не обременял, а потому набросился на сено, жадно хватая его губами и иногда ударяя копытом в каменную плитку от удовольствия. — Ешь, мой хороший, нам обоим силы понадобятся, — Джиун натянуто улыбнулся и побрел куда глаза глядят. Всё равно заняться было нечем, а так хоть осмотрит окрестности и, может быть, найдет что-нибудь, что потом пригодится им в дороге. Пора бы уже возвращаться домой. Плевать. Получит от матери пару пощечин, поживет немного под ее крышей, а потом найдет себе какую-нибудь хорошенькую невесту, не обязательно из шибко знатных, женится на ней, обустроит свой двор и забудет о презрении, о бессмысленном походе и о своей глупой надежде на то, что однажды на него будут смотреть с гордостью. Джиун уже потерял весь свой отряд: сначала парнишку, которого свалила оспа, потом старого воина, которого давно отправили на покой, затем самого лихого и безбашенного Досона, случайно упавшего со скалы, а вот вчера в стычке с разбойниками — всех остальных, кроме Киву. Слишком много людей пострадало из-за тщеславия королевы и ее желания оставаться молодой и красивой десятилетиями. А утро здесь и правда было добрым. Туман давно отступил, на траве и сорняках еще осталась роса, да и на сытый желудок как-то лучше думалось. Джиун заглядывал в пристройки, рассматривал турреты и гейтхаус, рассыпающиеся старые стены, которые, впрочем, стали им с Киву убежищем. Конюшня тоже наконец-то отыскалась, маленькая такая, состоящая из всего пяти стойл, но это лучше, чем ничего. Бублику ведь в замке не место. В самом деле поразило Джиуна не всё это, а кое-что другое. Запнувшись о корягу, он чуть не рухнул на землю, однако вовремя успел схватиться за нечто твердое, необычное наощупь. Подняв глаза, он увидел перед собой маленькую, заросшую плющом, статую и безошибочно узнал ее. Только богиню Шухуа изображали вот так: с милосердным взглядом, полуобнаженную, с цветком в одной руке и колосом пшеницы — в другой. — Что у нас здесь? — спросил сам себя Джиун, повернув голову ко входу. Двери маленькой часовни были закрыты наглухо. Плющ давно поглотил их, местами врос в дерево, обнял статую и дополз до самой крыши. Пришлось немного постараться, но Джиун всё же разодрал заросли и отворил мирную заброшенную часовню, в которой не было ни ветра, ни птиц, ни даже пыли. Только замогильная тишина. Должно быть, хозяин замка, кем бы он ни был, очень почитал Шухуа. Ходили слухи, что порой она являлась к мужчинам в образе смертной и даже выходила замуж, а потом таинственно исчезала. Забавно: вчера, идя сюда, Джиун молился богине о том, чтобы выжить, и она в самом деле ему помогла, раз здесь стоял ее храм. А тот ли он, к которому они шли изначально, или нет, уже не имело значения. Круглый белокаменный фонтан стоял по центру большой залы, а посреди него стояла такая же, как снаружи, но еще более величественная статуя богини Шухуа. Джиун не знал, насколько уважительно приходить в храм полуголым, однако что-то тянуло его внутрь с непреодолимой силой. Он сам не понял, как оказался у фонтана, когда успел сложить на него локти в молитвенном жесте, как закрыл глаза и стал шептать: — Шухуа, не знаю, слышишь ты меня или нет, — его голос отозвался легкой хрипотцой, — но я и сам не понимаю, зачем пришел к тебе и вознес молитву в минуты отчаяния. Знаю, что ты глядишь на меня своим всевидящим оком. Просить мне не о чем толком. Только окажи последнюю милость: сохрани Киву, который спас меня, не жалея собственных сил, и подари мне смысл, какую-нибудь цель, чтобы я мог двигаться дальше. В грязной воде фонтана пошла рябь. Джиун приоткрыл глаза: ему показалось, что в опасной близости от своей шеи он чувствует чье-то дыхание, однако обманулся: за спиной никого. С потолка капнуло, птицы снаружи запели веселой трелью, и сквозь трещины деревянной крыши пробились лучики. Приоткрыв рот, Джиун осмелился поднять голову. Почему-то ему почудилось, что каменные губы Шухуа дрогнули, а цветок в ее руке раздался благоговейным ароматом. Но это всё, конечно, лишь воображение. В груди всё взволновалось, стало трудно дышать. Джиун встал с колен в приподнятом настроении. — Я не забуду твоей доброты, — он поклонился статуе и попятился назад. — Благодарю за всё.

•❅───✧❅✦❅✧───❅•

За последние три дня погода не изменилась. Джиун постепенно восстанавливался и даже нашел в себе силы отмыть спальню, в которой ночевал. Так она стала если не уютной, то хотя бы очень близко к этому. Несколько раз Киву срывался на охоту за горными козлами, но возвращался ни с чем, если не считать маленького костлявого зайца, которого и ужином-то называть сложно. И только тайный благодетель, кем бы он ни был, спасал их от голодной смерти, оставляя то мясо, то хлеб, то молоко, то вино, то крупы, то свежие овощи, с которыми Киву позже суетился. Не обделил их тайный помощник вниманием и лошадей: с утра пораньше их ждало свежее сено, сахар или морковь. Вчера, когда Джиун вновь спустился к Бублику в стойло, он обнаружил уже не лохматого коня, а вполне себе королевского и причесанного, с расправленными хвостом и гривой. К счастью, в маленькой библиотеке замка оказалось несколько книг и летописей, и Джиун, не зная, чем бы еще себя занять, медленно и вдумчиво читал их при свете камина. Свечей, к несчастью, ни в одной из комнат не оказалось, разве что парочка, и те Киву решил беречь, поэтому вместо канделябров разжигал камин в спальне Джиуна. — Я сегодня волков слышал, — поделился Киву, тщательно ощипывающий курицу. Джиун ненадолго отложил книгу. — Боязно мне что-то, вдруг медведь заявится. Вы меня сильно осудите, если я сбегу от страха? — Догоню и выпорю, — фыркнул Джиун. — Пробудем здесь еще несколько дней, пока я не восстановлюсь полностью. Отложим себе еды про запас, подлатаем доспехи и выдвинемся в путь. Поедем домой. — А что, молодильное яблоко искать не будем? Тот купец сказал, что яблоня растет где-то на юге, в лабиринте каком-то, — Киву чихнул, когда ему в нос прилетело перышко, а Джиун закатил глаза. — Что мы, после такого пути трусливо вернемся? Ваша матушка сильно рассердится, долгих лет Ее Величеству. — С твоими умственными способностями еще и рассуждать, — Джиун положил книгу на подлокотник и задумчиво потер гладко выбритый подбородок, а потом взглянул на портрет всё той же девушки, только более миниатюрный. Здесь она тоже была одета в розовое платье с вышитыми на корсете розочками и цветком в каштановых волосах. — Я вот думаю: может, в наемники податься? — вслух спросил Джиун, не ожидая ответов. — Потом приплачу кому-нибудь, куплю имение, потолкую с советником матери, чтобы убедил ее женить меня на хорошенькой дворянской дочери. Придется и советнику приплатить, но… — Могут принять за взятку, — Киву шмыгнул носом. — Слушай, если ты такой честный неудачник, не мешай другим прикупить сотню-другую друзей! — Джиун скривился и на некоторое время замолчал. — Я ради этого отправился в путь за молодильным яблоком для матери… Думал, если принесу его ей, а она в награду начнет уважать, выдаст мне земли, подыщет жену, назначит на какую-нибудь почетную должность… «И наконец-то станет любить». — Так может, это самое, тогда попробуем еще раз отыскать это яблоко? Авось повезет? Да уж, верно говорят: простота хуже воровства. Джиун даже завидовал Киву. В его голове всё было так просто. Никаких мыслей о материнском признании, о порученном деле, о страхе смерти и желании встретиться с ней одновременно. А по-хорошему, остаться бы здесь навсегда. Читать книги, есть сколько захочется, пить подогретое вино у камина, иногда охотиться в местных лесах и ни о чем не думать. Джиун несколько раз готов был сорваться на то, чтобы так и сделать, но потом напоминал себе, что рано или поздно замок перестанет принимать его так радушно. У всего есть своя цена, и сколько придется платить невидимому благодетелю, пока не ясно. Когда улицу окутала ночь, Джиун медленно поднялся в свою спальню. Бухнувшись на нее всем телом с прыжка, он убрал руки за голову, скрестил ступни и с тяжелым рваным вздохом посмотрел на портрет. Ему казалось, или девушка поменяла позу? Раньше она стояла полубоком, а сейчас — почти прямо, изучающе. Ее нежная улыбка превратилась в кокетливую, а волосы стали казаться объемнее. Джиун сощурился и привстал. Он медленно подошел к портрету и задумчиво коснулся его пальцами. — Наверняка жена прежнего хозяина замка, — вслух проговорил он, робко погладив щеку девушки, нарисованную маслом. — Мне бы такую сюда, и я бы ни за что из этого замка не уехал… Не твой ли заботливый призрак мне помогает, красавица? Ответом Джиуну стал треск дерева в камине. Но шеи вновь коснулось то самое ласковое дыхание, на сей раз куда более навязчивое. — Призрак — вряд ли. Я вполне из плоти и крови, — шепот обласкал ухо, на мгновение Джиун забылся, пока не понял, что ему не послышалось. Испуганно обернувшись и прижавшись к стене, он увидел ее: ту самую девушку с портрета. На ней было надето всё то же розовое, расшитое цветами платье, каштановые волосы вились аж до ягодиц, а на лице сияла кокетливая улыбка. — Надеюсь, тебе по вкусу яства, которые я клала у порога. Да и Бублик такой милый, я не могла оставить его без внимания. — К-кто ты так-кая?.. — Джиун прижался к стене вплотную. Его ноги подкосились, а закричать почему-то не получалось. Он впечатался взглядом в образ незнакомки и не мог перестать скользить по ее фигуре глазами. Женщины красивей и, пожалуй, опасней он еще не встречал. — Что тебе от меня нужно? — Я?.. Странно, что ты меня не узнал. Богиня Шухуа. Наверняка ты видел мои изображения, — она растворилась дымкой и появилась снова у противоположной стены с колосом и цветком в руках. — Ты молил о помощи, и я пришла. — Не думал, что ты в самом деле… что ты… — Что могу появляться в мире смертных? — весело рассмеялась Шухуа. — Да, вполне. Я ждала, пока ты окрепнешь. Надеюсь, ты простишь мне то, что я подслушивала твои разговоры с этим простоватым оруженосцем, но этот замок так давно никто не посещал, что меня одолело любопытство, — она говорила мелодично, певуче, почти убаюкивая, и Джиун уже готов был признаться, что уснул. Но когда Шухуа подошла к нему и нежно окольцевала его шею, начал в этом сомневаться. — Ты ищешь молодильное яблоко, да? Я могу помочь тебе его отыскать. — С чего вдруг? — Джиун нахмурился. Его руки так и хотели скользнуть к ее талии, приобнять, вдохнуть цветочный аромат, исходящий от ее волос. — Разумеется, она будет не бесплатной, — Шухуа провела ногтями вдоль его скулы, кокетливо, едва касаясь. — Если я помогу тебе, какую ты мне предложишь компенсацию? — У меня нет ничего, что могло бы тебя заинтересовать… — дыхание Джиуна постепенно сбивалось. Он уже почти обмяк в ее навязчивых объятьях. Шухуа дышала ему в губы, ее голос трелью звенел в его ушах, и страх отступал, пятясь назад, шаг за шагом. — Если мне нужно сделать что-то для тебя, скажи. А я попробую это осуществить. — Так уж и ничего нет? — Шухуа сплела их пальцы и прижалась грудью к его груди, а затем внезапно развернула его и толкнула на кровать. Джиун приземлился на постель локтями и чуть приподнялся. — А как же ты сам? Я же богиня любви и красоты, а ты, надо заметить, красив. В Джиуне билась одна и та же предательская мысль: она хочет его. Как мальчика для утех? Как возлюбленного? Как временное развлечение? Это уже не так важно. Шухуа подошла к постели плавной походкой и присела к нему на бедро, широко раздвинув ноги, а ее руки в это время гладили его плечи с легким нажимом. Джиун сглотнул, но уже не от страха, а от желания. Но что-то напоминало ему и о том, как он здесь оказался: он хотел найти то самое яблоко. Если он принесет его матери, что случится с ним? Нужно ли вообще идти на такие жертвы? Шухуа развеяла его мысли, поцеловав в шею. — Ты в сомнениях. Поделишься тем, что тебя тревожит? — она погладила Джиуна по голове, как мать, утешающая своего ребенка, а ее таз по-прежнему вжимался в его. И если он еще мог контролировать разум, то тело — уже нет. — Я не уверен, что мне это нужно… — признался Джиун и опустил руки на ее талию, поглаживая большими пальцами ее живот. Шухуа продолжала ёрзать на его бедрах, извиваясь волной. — Если не получится, то я умру. Получится — заслужу ли я ее любовь? Посмотрит ли она на меня с такой же гордостью, как на моих старших братьев и сестер? Не могу перестать думать об этом. — Не попробуешь — не узнаешь. Если она не будет благодарна за такой волшебный подарок, ты сможешь с чистой совестью плюнуть ей под ноги и уйти. Например, вернуться сюда, — мелодично пропела Шухуа, пока ее руки ползли от выреза на его рубахе, к животу и еще ниже. — Проверь свою мать, а я помогу тебе, но при одном условии. — Называй, — твердо сказал Джиун. Он уже больше не мог думать ни о чем, кроме того, что хочет Шухуа. И хочет прямо сейчас. — На три ночи ты полностью мой… — она прошептала это ему в губы и, схватив за ворот, прижалась к ним своими губами. Джиун не смог сопротивляться, он даже не удивился, потому что всё его существо захватил цветочный аромат и прикосновения к бархатной, как у младенца, коже. Шухуа свалилась на него, как благословение, как фляга воды — в руки бредущего по пустыне путника, как луч солнца, пробившийся сквозь пасмурное небо. Джиун жадно целовал ее, пока его руки жили своей жизнью: оглаживающие бедра сквозь тонкую ткань платья, гладящие выпирающую ключицу, поднимающиеся к грудям, которые так и притягивали к себе. Шухуа не скромничала, не делала замечаний, не торговалась, а просто целовала его, сладко постанывая и прекрасно зная, что она владеет положением. Позволяя себе просто хотеть, Джиун стал подаваться тазом вверх, чтобы Шухуа почувствовала его возбуждение, чтобы приняла его согласие и чтобы не ушла раньше времени. Он кусал ее нижнюю губу, тянул ее на себя, исследовал языком ее теплый рот и уже мечтал о том, как будет целовать ее груди, как скинет с нее это платье. Весь мир, который Джиун знал, отчего-то перестал существовать для него. Ни тревог, ни размышлений, ни страха увидеть разочарование. Только безумное желание и пьянящий цветочный аромат, который он жадно вдыхал носом, пока Шухуа сплетала с ним свой язык. — Ваше Высочество, я приготовил ужин! — закричал Киву, когда Джиун уже был готов перевернуть Шухуа под себя и перехватить инициативу. — Вам принести наверх или Вы сами спуститесь? Кабанина пахнет потрясающе! Шухуа рассмеялась Джиуну в губы. — Это был задаток, — сказала она, улыбнувшись опухшими от поцелуев губами. — Не шибко удивляйся, когда найдешь новое постельное белье на своем подоконнике. И не забудь постелить его для нас, — она игриво ткнула его в нос указательным пальцем, а Джиун ни слова вымолвить не смог. Когда Шухуа попыталась встать, он опустил ее обратно за талию. — Но-но, богиня я, и я решаю, когда мы продолжим. Завтра прими ванную. — Но я решаю, заключена ли сделка, — с неожиданной наглостью промолвил Джиун, так и не выпуская ее. — Ты хочешь меня на три ночи, так? — Так же, как и ты — меня, — Шухуа оставила один короткий поцелуй на его губах и выбралась из объятий. — Красивому принцу не жалко помочь, и завтра ночью ты мне расскажешь о своем решении. Она растворилась в воздухе, и легкая розовая дымка исчезла в портрете.