Инадзума но сёри.

Хикари уже как месяц жил в храме. Жизнь в культе Вечного Рая оказалась для него куда более сносной, чем существование у кого-либо из прошлых хозяев. Здесь его не били без причины, не морили голодом и не заставляли спать на голой земле. Ему выделили крохотную каморку с тонким, но чистым футоном, кормили дважды в день простой, но горячей едой, и даже позволяли мыться раз в несколько дней. Он уже давно не чувствовал себя настолько чистым, и речь шла не только о теле. Что-то внутри него, глубоко запрятанное и почти забытое, начало осторожно пробуждаться. Он чувствовал себя человеком, а не животным, которое используют для работы, пока оно не сдохнет от истощения. Впрочем, были в его новой жизни и некоторые странности. Например, он носил женскую одежду. Та служанка, которой поручили его, на второй день после прибытия, принесла ему стопку свернутой одежды, и небрежным жестом положила на циновку. -Мужской одежды, подходящей тебе по размеру, в храме не нашлось.-произнла она тогда, стараясь не смотреть на парня, а в сторону-А заказывать ради одного раба у портного слишком хлопотно. Будешь носить пока это. Перешито кое-как, но тебе сойдёт.-в ее голосе не было ни насмешки, ни злобы, лишь холодная, практичная логика, ставившая удобство храма превыше всего. Так Хикари стал носить женскую юкату. Она была белой, с длинными, широкими рукавами, которые при движении колыхались, словно крылья испуганной птицы. Ткань, хоть и простая, без вышивки, была мягкой и приятно холодила кожу. Сверху он повязывал прямоугольный кусок плотной ткани насыщенного красного цвета, создавая подобие второй юбки, спускавшейся от пояса до щиколоток. Этот яркий, кричащий акцент на фоне белизны основной юкаты казался почти вызывающим, и Хикари порой ловил на себе недоуменные взгляды прихожан. Мужчина в женском платье, с бледным, измождённым лицом и длинными белыми волосами, перехваченными простой тесьмой на затылке, выглядел неестественно. Он и сам это понимал. В этой одежде он напоминал очень худую, костлявую и плоскую, словно доска, девушку, которую забыли накормить. На ноги он надевал гэта на невысокой платформе и изо всех сил старался не шаркать деревянной подошвой при ходьбе, чтобы не нарушать почти монастырскую тишину храма и не раздражать своего господина. Хикари всё в этом месте казалось странным. Атмосфера показного благочестия, пропитанная сладким, удушающим запахом благовоний, смешивалась с чем-то неуловимо тревожным, что он ощущал кожей, но не мог облечь в слова. Пропадали прихожане, и происходило это пугающе часто. В основном пропадали женщины и девушки, приходившие просить того самого рая, который проповедовал культ. Иногда бесследно исчезали и служанки, работающие при храме. Вечером они ещё хлопотали по хозяйству, разносили подносы с чаем, а утром их циновки оставались пустыми, и никто не задавал лишних вопросов. Но самой большой странностью здесь, несомненно, был сам хозяин. Хикари напрягался всем телом при появлении Доумы. Это чувство не было осознанным, рождённым логикой или наблюдениями. Оно исходило откуда-то из глубины, из того примитивного, животного инстинкта самосохранения, что дремал в каждом человеке. Стоило жрецу войти в комнату, как воздух словно сгущался, становился холоднее, а в груди у Хикари начинало теснить. Что-то внутри кричало: беги со всех ног, спасайся. Но, из-за постоянных проблем с ногами, тупой, ноющей боли в суставах и слабости в мышцах, Хикари даже при очень сильном желании не смог бы убежать и от ребёнка. -Ух, как же всё болит.-глухо вздохнул Хикари, ставя тяжёлое деревянное ведро с водой на дощатый пол кухни. Глухой стук эхом разнёсся по пустому помещению. Он выпрямился, прижав ладонь к пояснице, и поморщился. Позвоночник неприятно хрустнул. -Надеюсь, я не умру в тридцать. Хотя... Скорее, я и до двадцати пяти не доживу.-он принялся растирать ноющую поясницу ладонями, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь и унять тупую, изматывающую боль. Работа, которую он выполнял весь день,таскание воды, мытьё полов, перестановка тяжёлых корзин с пожертвованиями, отзывалась в каждой косточке. Закончив с массажем, он побрёл на улицу, где уже сгустилась ночь. Тёмное небо, усыпанное мириадами звёзд, раскинулось над храмом безмолвным куполом. -Хах... Почему время течёт так быстро?-прошептал он, потирая уставшие глаза. День пролетел, как одно мгновение, и опять он не успел заметить, как солнце скатилось за горизонт. Он медленно пошёл к воротам, чтобы убедиться, что на территории храма больше никого нет. Такова была его ежевечерняя обязанность. Трава тихо шуршала под деревянными сандалиями, когда парень брёл по дорожке, с небольшим усилием поднимая непослушные ноги от земли. Шаг, ещё шаг. Каждый давался с трудом, но он привык. Он остановился, засмотревшись на вид, открывающийся со двора храма. Культ Вечного Рая находился на невысокой, но живописной горе, и оттого красиво и величаво возвышался над спящим внизу городом. Там, внизу, сейчас было темно и тихо: люди уже потушили все светильники и масляные лампы и легли спать в предверии нового, полного трудов дня. Лишь редкие, одинокие огоньки ещё теплились в некоторых окнах, словно затухающие искры. Было тихо, так тихо, что звон этой тишины отдавался в ушах. Лишь ветер мягко шуршал листвой старых деревьев, росших на склоне. Так тихо и спокойно. Хикари, не в силах больше стоять, опустился прямо на прохладную, чуть влажную от вечерней росы землю, подобрав под себя юкату. Он обхватил колени руками и устремил взгляд вдаль, туда, где тёмные силуэты крыш сливались с тенью гор. Вся его жалкая жизнь длиной в девятнадцать лет была прожита лишь для того, чтобы работать на других. Разве его жизнь не предназначена для него самого? Этот вопрос, горький и колючий, всплывал в сознании всё чаще. Или его судьба — это быть лишь чьим-то инструментом? Вещью, которую можно купить сегодня, продать завтра, а послезавтра выбросить за ненадобностью? Хикари уже давно пришёл к выводу, что да, так и есть. Он был живым орудием, и его ценность измерялась лишь количеством работы, которую он мог выполнить. Он был рабом с самого рождения. Его воспитывали молчать, когда хочется кричать, сидеть, когда хочется бежать, беспрекословно исполнять приказы и никогда, ни при каких обстоятельствах не противиться воле хозяина. У него не было ничего, что хоть как-то выделяло бы его как человека, а не как вещь. Или было? Он помнил из детства лишь одно. Маленькую, тощую, чумазую девочку с острыми плечиками, которая жила вместе с ним в каком-то тёмном и холодном сарае. Она была такой же фиолетовоглазой, как и он, хотя, скорее, её огромные глаза были нежнейшего розового оттенка, словно лепестки утренней глицинии. Она была настолько молчаливой и тихой, что иногда казалось, будто она и вовсе не умеет разговаривать. Хикари называл её младшей сестрой. Он не знал, была ли она ему родной по крови, но чувство глубокой, щемящей привязанности было самым сильным из всего, что он когда-либо испытывал. Он старался заботиться о ней: отдавал ей большую часть своей скудной еды, укрывал своим телом от холода, рассказывал тихие, глупые сказки, когда ей было страшно. А потом... А потом Хикари продали. Пришли какие-то мужчины с грубыми голосами, оторвали его от молча тянущей к нему худые ручонки девочки, и он больше никогда её не видел. Её лицо постепенно стёрлось из памяти, осталось лишь ощущение тепла и смутный, розовый отблеск в глазах. Возможно, она тоже сейчас рабыня и служит своим хозяевам. А может, её купил бордель, и она работает в районе красных фонарей, принимая мужчин с пустыми глазами. Или ей улыбнулась судьба, и она сейчас свободна; может, одна, а может, у неё есть семья и дети. Размышлять об этом можно было бесконечно, и Хикари частенько предавался этим мыслям по ночам. -Помогите!-внезапный, полный животного ужаса женский крик вырвал его из вязкой трясины воспоминаний, острым лезвием разрезав тишину ночи. Хикари вздрогнул так, будто его ударили. Он встал быстрее, чем мог себе представить, забыв о боли в ногах, и быстрым, неровным шагом направился туда, откуда донёсся крик. Из темноты, со стороны горной тропы, ведущей к храму, на него выбежала женщина. Она неслась, не разбирая дороги, и едва не сбила его с ног, врезавшись в него всем телом. Хикари пошатнулся, но устоял, рефлекторно схватив её за плечи. -Помогите! Вы же из храма?!-выпалила она, судорожно, прерывисто дыша. Её грудь тяжело вздымалась, а руки, прижатые к груди, дрожали. Она прижимала к себе обеими руками свёрток, из которого доносилось тихое, жалобное хныканье младенца. Хикари, наконец, разглядел её. Это была молодая женщина с длинными, растрёпанными чёрными волосами, которые спутанными прядями спадали ей на лицо и плечи. Её яркая юката глубокого зелёного цвета, расшитая по подолу скромным узором из трав, была порвана на рукаве и испачкана дорожной пылью. Но больше всего поражали её глаза, широко распахнутые, блестящие от слёз, изумрудно-зелёные, полные дикого, всепоглощающего страха. -А, да... Чем вам помочь?-спросил Хикари, всё ещё пытаясь понять, что произошло, и крепче удерживая незнакомку, чтобы она не упала. -Прошу, можно мне укрыться в храме? Мне некуда идти!-слёзно, срывающимся шёпотом попросила женщина, дрожа всем телом, словно лист на ветру. Она то и дело оглядывалась назад, в черноту ночи, откуда прибежала. -Да, конечно. Идёмте за мной.-парень быстро кивнул, и в его фиолетовых глазах, обычно пустых и отстранённых, мелькнуло что-то похожее на решимость. Он мягко, но настойчиво взял её за локоть и повёл за собой, внутрь храма. -Одно чудо привело мне второе чудо?-раздался из глубины зала мелодичный, наполненный мягкой иронией голос. Доума полулежал на своих шёлковых подушках, подперев щёку рукой, и с лёгким интересом смотрел на вошедших. Пламя светильников отражалось в его разноцветных глазах, делая их похожими на драгоценные камни. -Хозяин.-Хикари, чуть поклонившись, выступил вперёд, заслоняя собой всё ещё дрожащую женщину-Она сбежала от своего мужа и просит разрешения остаться в храме. -Так-так.-жрец перевёл тяжёлый, изучающий взгляд на девушку-И как же тебя зовут, дитя?-его улыбка стала чуть шире. -Котоха... Котоха Хашибира...-тихо, едва слышно ответила она. Она повторила жест Хикари, слегка поклонившись, хотя ноги её предательски дрожали. Вблизи, в свете светильников, стали заметны свежие синяки на её тонких запястьях и глубокая, залёгшая под зелёными глазами усталость. -У меня сын... Иноске.-Котоха с нежностью и отчаянием посмотрела на свёрток в своих руках. Из складок ткани показалось крохотное, сморщенное личико младенца с копной удивительно тёмных волос, который, наконец, затих, почувствовав тепло. -Ну, не вижу проблемы приютить бедную девушку.-произнёс Доума тоном человека, решившего сущую безделицу-Хикари, иди и помоги ей с обустройством и местом для сна.-он слегка наклонил голову, и свет упл на его прекрасное, фарфоровое лицо. -Слушаюсь, хозяин.-Хикари снова поклонился, на этот раз ниже. Он вывел Котоху из зала, аккуратно поддерживая её под руку. Они вышли в тёмный коридор, и дверь-сёдзи с тихим стуком закрылась за ними, отрезав их от пронизывающего взгляда жреца. -Прошу, следуйте за мной.-тихо сказал он, и на его бледном, измождённом лице впервые за долгое время расцвела осторожная, едва заметная улыбка. Котоха подняла на него свои зелёные, полные слёз глаза, и вдруг, впервые за всё время с момента их встречи на тёмной тропе, перестала дрожать. Она прижала спящего Иноске к груди и, кивнув, послушно пошла за своим странным проводником в женской юкате и с фиолетовыми, точно сумеречное небо, глазами.