Инадзума но сёри.

-И зачем мне это чудо?-голос жреца прозвучал мягко, почти ласково, но в нём сквозила та особая, снисходительная интонация, с какой говорят о забавной безделушке. С миловидной, чуть рассеянной улыбкой он неспешно наматывал на длинный, ухоженный палец прядь белых, точно выбеленных солнцем или луной, волос парня, стоящего перед ним на коленях. Волосы были грязными, свалявшимися на концах, но даже сквозь пыль и сальный блеск проглядывал их редкий, природный цвет. Мужчина, приведший парня, почтительно ссутулился, не смея поднять взгляд выше подола богато расшитого одеяния Доумы. Воздух в покоях был тяжёлым, пропитанным сладковатым дымом благовоний и холодом, идущим от деревянных стен. -Господин жрец, служанки жаловались, что им сложно переносить некоторые вещи.-ответил он, и его голос звучал глухо, словно из-под толщи воды-Воду тяжело таскать, ящики с пожертвованиями переставлять, утварь чистить. Вот и подумал, взять парнишку. Помогать будет.-он ещё раз слегка поклонился, почти не глядя на восседающего перед ним, боясь оскорбить его своим взглядом. Мужчина тяжело, по-хозяйски похлопал парня по худощавому плечу. Ладонь глухо стукнула о костлявое тело, но тот даже не шелохнулся, не дернувшись ни на миллиметр, продолжая сидеть в той же позе, покорно опустив голову. Его спина была сгорблена не столько от усталости, сколько от выработанной годами привычки казаться меньше, незаметнее, словно он пытался исчезнуть, раствориться в тенях, отбрасываемых яркими светильниками. -Хм-м-м, хорошо.-Доума, сидя в непринуждённой позе лотоса на шёлковых подушках, подпирал голову рукой. В его разноцветных глазах, которые отливали радужным блеском, мелькнула искра ленивого любопытства-Развяжи его, и можешь идти.-он рассматривал человека, стоящего на коленях, как будто сломанную куклу, гадая, можно ли её починить и будет ли от этого толк. Мужчина торопливо зашуршал грубой веревкой. Он не церемонился, спеша выполнить приказ, и жесткие волокна обожгли уже содранную кожу парня, но тот лишь едва заметно втянул воздух сквозь зубы. Когда веревка наконец упала на циновки безжизненной, сгнившей змеёй, мужчина поклонился ещё ниже, спиной попятился к выходу и исчез за бумажной перегородкой сёдзи, бесшумно закрыв её за собой. В покоях повисла вязкая, глубокая тишина. Доума плавным, кошачьим движением подался вперёд. Его длинные, прохладные пальцы обхватили подбородок раба, заставляя того поднять лицо. Кожа парня под его пальцами была холодной и шершавой, словно пергамент. Доума поднял его голову вверх, разглядывая с отстранённым интересом нового хозяина. -И как тебя зовут?-настолько простой вопрос, но не было ответа на него. Парень, наконец, поднял глаза. Они были странного, глубокого фиолетового цвета, напоминающие сумеречное небо, и совершенно пустые. В них не было ни мольбы, ни страха, ни надежды, лишь бесконечная, выжженная пустошь. Губы, искусанные и потрескавшиеся, слегка разомкнулись. -У меня нет имени...-голос его был тихим, едва слышным шелестом, похожим на звук пересыпающегося песка. Он говорил смиренно, глядя куда-то сквозь жреца, в никуда. Доума отпустил его лицо, изящно раскрыл веер и помахал им, создавая лёгкое, почти неощутимое движение воздуха. На его губах заиграла та же благожелательная улыбка, которая, казалось, никогда не касалась его глаз. -Тогда, тебе нужно дать имя. Тебя будут звать...-он театрально замолчал, легко постукивая сложенным веером по своей ладони, словно перебирая в голове десятки вариантов-Хикари. Хикари Мурасаки.-искра веселья мелькнула в его взгляде. Он удовлетворенно кивнул сам себе и, потянувшись, по-свойски потрепал парня по всё ещё грязным, спутанным волосам. От прикосновения к сальным прядям он брезгливо поморщился, но жеста не прервал. -Будешь гордиться, что тебе дал имя сам жрец Доума.-он негромко, мелодично засмеялся, и этот смех эхом разнёсся по просторной комнате, не встретив преград. -Хорошо, господин-Хикари склонил голову так низко, что лбом почти коснулся прохладного деревянного пола. Давно выученный наизусть жест. Единственный язык, на котором он привык разговаривать с миром–язык покорности. -Вот и славно.-жрец одобрительно кивнул, уже теряя фокус внимания на своём новом приобретении. Взгляд его рассеянно скользнул по изодранной, висящей мешком одежде парня, по синякам, проглядывающим сквозь прорехи, по босым, сбитым в кровь ногам-Сейчас бы тебя помыть да переодеть в хорошую одежду.-произнёс он скорее для себя, чем для раба. Доума изящно повернулся в сторону одной из дверей, оклеенных рисовой бумагой, и уже собирался окликнуть служанку. Как только поток речи, обращённый к нему, иссяк, парень с облегчением ушёл внутрь себя. Этот навык он отточил до совершенства с самого детства, в те долгие, голодные дни, когда единственным спасением от реальности было полное исчезновение из неё. Он просто выключал свой слух, позволяя звукам превратиться в монотонный, ничего не значащий гул, похожий на шум, который еле доходит до дна глубокого озера. Он не видел красных, воспалённых полос от верёвки, оставшихся на его запястьях, точнее, не хотел видеть. Не хотел чувствовать, как холодный, сырой воздух храма, пахнущий старым деревом и ладаном, безжалостно проникает под тонкую, поношенную ткань его одежды, заставляя тело покрываться мурашками. Он игнорировал тупую, ноющую боль в каждой мышце от долгой, изнурительной ходьбы, и острое покалывание в затёкших ногах, которые, казалось, превратились в две непослушные деревянные палки. Доума что-то мягко, с лёгкой повелительной ноткой говорил вошедшей служанке, указывая изящным движением кисти в его сторону. Но Хикари не слушал. Он даже не был заинтересован в том, о чём они говорят, или в том, как девушка смотрит на него с мешаниной жалости и презрения, с долей омерзения. Хикари. Мысль вяло, словно сонное темное облако, проплыла в его сознании. Какое странное имя. Имя, которое дало ему это существо с глазами разных цветов, больше похожее на прекрасное и опасное божество, чем на человека. Жрец наградил его именем, которое буквально означает «свет». А Мурасаки? Это фамилия, которая звучит как приговор и описание одновременно, означает «фиолетовый». Свет, окрашенный в фиолетовый. Какая нелепая ирония. Кажется, у его нового хозяина есть явные проблемы с фантазией, подумалось ему с отголоском воспоминания, похожего на горькую усмешку. Он просто дал ему имя и фамилию, по цвету волос и глаз, двух самых заметных его черт, которые даже многодневная грязь, и пыль не могла скрыть. Изумительная простота. Хотя, его господин и не выглядел как человек, который сильно задумывается над глубокими смыслами. У него самого были светлые, почти золотые волосы и эти странные, завораживающие разноцветные глаза. Он был безупречно ухоженным, утончённым и выглядел так, словно никогда не испытывал ни голода, ни боли, ни печали. Разве есть такому созданию смысл придумывать какое-то мудрёное, наполненное тайной значением имя для раба? -Хикари.-внезапно позвал его мягкий, обволакивающий голос, пробившийся сквозь толщу его отстранённости. Парень вздрогнул всем телом, словно просыпаясь от глубокого, летургического сна. Он моргнул, и мир вокруг снова обрёл резкость, сфокусировавшись на безупречном лице жреца, склонившегося над ним.-Иди, она сопроводит тебя. Доума всё с той же миловидной, ничего не выражающей улыбкой указал сложенным веером на девушку, терпеливо стоящую в дверном проёме и держащую в руках стопку чистой, но простой одежды. Парень коротко кивнул. Ему потребовалось всё его мужество и вся отрешённость, чтобы заставить своё измученное тело повиноваться. Он с трудом встал, опираясь дрожащими руками о холодный пол. Ноги, пронзённые острой болью, подгибались, и он едва сдержал болезненный вздох, закусив губу до металлического привкуса во рту. Он пошёл к служанке, шаркая, почти не отрывая ступни от пола, и неловко волоча за собой правую ногу, которая слушалась хуже всего. Боль была вездесущей, она пронизывала каждую мышцу от стопы до бедра, создавая ощущение миллионов крошечных, острых мурашек, бегущих под кожей и разрывающих её изнутри. Когда дверь за рабом и служанкой с тихим шорохом закрылась, оставив его одного, Доума ещё несколько мгновений смотрел на то место, где только что сидел парень. Затем он откинулся на подушки, и, глядя в потолок, начал задумчиво, ритмично хлопать себя по раскрытой ладони сложенным золочёным веером. Звук был сухим и мерным, словно стук метронома. -Лицо красивое, словно у девицы, хоть и уставшее. Черты тонкие, правильные.-задумчиво произнёс он в пустоту.-А вот тело...-он тяжело вздохнул, сложив руки на коленях, и его улыбка на мгновение стала чуть более задумчивой, почти разочарованной-Достаточно поломанное. Он вздохнул ещё раз, на этот раз с оттенком лёгкой досады, как ребёнок, которому подарили игрушку с дефектом. Видимо, сначала придется произвести починку, прежде чем пользоваться этой безвольной куклой.