he likes it when it hurts (no, he doesn’t)

      Конфликт разрешили. Так это называлось в компании, в официальных формулировках в интернете и в коротких разговорах между пиарщиками.       Разрешили, блять. Будто кто-то убрал со стола лишний мусор, отправил письмо нужным людям, поставил подпись внизу одной важной бумажки и теперь можно было возвращаться к расписанию, потому что кризис завершён, репутационные риски снижены, а последствия для человеческой психики, как обычно, никого не интересуют, если не мешают дальнейшему продвижению.       Хиатус закончился. Хван Хёнджин вернулся, и Бан Кристофер Чан, наверное, должен был почувствовать облегчение.       Какая-то правильная, взрослая, лидерская часть него действительно ощутила, как с плеч свалился тяжкий груз. Группа снова будет полной, и ребята прекратят делать вид, что пустое место не режет глаза. Подготовка к камбэку больше не будет выглядеть временной конструкцией, залепленной наспех скотчем. Можно будет репетировать дальше всем вместе, видеть восемь фигур в зеркале, восемь бутылок воды у стены, насчитывать семь взлохмаченных голов и слышать семь звонких голосов, перебивающих друг друга в общежитии.       Но в том месте под грудиной, где уже несколько месяцев жило что-то совсем не профессиональное, а непозволительно личное, у Криса ничерта не отпустило, только сжалось сильнее.       За всё то время, пока Хёнджина не было рядом, что-то внутри самого Кристофера сместилось с прежней оси. Не как в дорамах, где человек за одну ночь понимает правду, смотрит в окно под грустный саундтрек и утром принимает решение стать лучше. Нет. Скорее болезненно, с противным скрежетом, как плохо прикрученная деталь, которую долго и упрямо подтягивали снова и снова, пока наконец не сорвали резьбу окончательно, пока она не сдвинулась настолько, что весь механизм вроде бы ещё продолжал работать, но уже неправильно, с перекосом, с хрустом.       Крис думал, что, когда Джин вернётся, они поговорят. Наверняка через очередную ссору, через обидную колкость, через тупое молчание, через это хвановское «забудь» или «отстань», сказанное таким тоном, что захотелось бы одновременно треснуть его и прижать к себе. Может быть, разговор начался бы с взаимных уколов, тяжёлых взглядов и попытки сделать вид, что никому из них на самом деле не было больно. Но всё равно начался бы.       После финальной фразы у двери, которая ударила сильнее любой пощёчины, Крис по-идиотски наивно считал, что теперь что-то между ними обязано измениться. Неизвестно как. Не обязательно к лучшему. Может быть, напротив, станет ещё хуже, ещё грязнее, но точно уже не останется прежним, потому что прежнего после этого просто не существовало. Нельзя было откатиться обратно в ту же точку взаимоотношений, где всё было относительно приемлемо и терпимо сносно, после того как дал другому всё, кроме того единственного, о чём он на самом деле просил.       Но Хёнджин вернулся не тем, кого Кристофер видел крайний раз в то утро, когда они вдвоём неосознанно похоронили что-то маленькое, безжизненное, непозволительное, даже не успев толком понять, как оно вообще называлось. Не тем, кто когда-то смеялся громко, фыркал в ответ на выговоры, краснел от собственной наглости и умел доводить Криса до такого бешенства, что у того темнело перед глазами. Даже не тем промежуточным Хваном, наполовину уже в броне, наполовину всё ещё обнажённым, который мог укусить больно, а потом испугаться своей же выходки.       В общежитие вернулся какой-то другой парень. Аккуратный, собранный, функциональный до тошноты. Тот, кого за эти месяцы натренировали говорить «спасибо» так, чтобы не дрожал голос, и стойко молчать, когда хотелось оправдываться. Научили, что любой лишний жест может стать скриншотом, взгляд — доказательством, слабость — очередной проблемой для группы, а попытка объясниться — новым поводом для обсуждений.       Каждая новая встреча с пиарщиками, разговор с юристами, обсуждение формулировок, даже фанатские грузовики с баннерами у здания компании с фразами «мы ждём тебя, наш принц», «вернись ещё более сильным», «мы верим в тебя» лепили из его краха что-то пригодное для возвращения. Идеальный образ. Складная история о том, что он всё понял, раскаялся, исправился, выдержал, стал взрослее, тише, безопаснее, даже если для этого пришлось взять на себя ответственность за то, чего никогда не делал и поблагодарить за возможность снова стоять под светом софитов, который однажды уже выжег из него всё. И Хёнджин, как оказалось, был очень хорошим учеником.       Он приехал поздно вечером, когда за окном уже стемнело, а в квартире пахло пиццей из доставки и тревогой, которую все пытались не показывать так старательно, что она буквально стояла в воздухе отдельным слоем.       Ребята разбрелись по гостиной с такой неестественной расстановкой, будто их кто-то расставил по меткам перед съёмкой, только не объяснил, куда смотреть.       Джисон громко спорил с Чанбином о какой-то игре, очевидно, вообще не слыша половину аргументов. Феликс сидел на полу с телефоном в руках и не смотрел в экран. Йени раз пять поправил подушку, пока она не стала выглядеть так, словно её пережевало диванное чудовище. Сынмин делал вид, что читает книгу, хотя уже десять минут не переворачивал страницу. Минхо, сидя в кресле, молча резал яблоко с таким видом, будто сам прекрасно понимал, какую негативную энергетику излучал, и не собирался за неё извиняться.       Крис ходил туда-сюда у арки коридора, не зная, куда деть руки. Смешно. За последние месяцы он научился давать интервью на фоне скандала, следовать расписанию с ощущением, что у него под кожей вместо крови мелкий битый стеклянный песок, и говорить «мы продолжим стараться ещё лучше» таким голосом, будто не хотелось блевать от каждого своего слова.       Он выдержал всё, потому что эти ублюдские дела, как выяснилось, были его основной профессией ещё даже до создания музыки. А теперь не мог решить, какую позу принять, пока Хёнджин заносил свои вещи обратно в квартиру. Вместо одной сумки теперь были два больших хромированных чемодана.       — Привет, — поднявшись на ноги, поздоровался Феликс первым так нежно, что Крису стало неловко. Он со своим куда более мягким, привычно собранным голосом так не умел. Не мог вложить в одно короткое слово столько заботы, чтобы оно не выглядело жалкой попыткой исправить то, что давно уже протухло под ковром и начало вонять на всю комнату.       Хёнджин улыбнулся, и это стало первым звоночком, от которого внутри у Кристофера что-то окончательно похолодело. Улыбка была правильная, благодарная, ровно такая, какую от него сейчас и ждали. Без перегиба, без драмы, без демонстративного «я справился» и без прежней колючей наглости.       Раньше Джин умел хихикать так, чтобы всем вмиг становилось легче, но в уголках губ, в прищуре глаз, в том, как он чуть откидывал голову, всегда оставалось что-то его, настоящее и неподдельное. Маленькая подпись внизу любого выражения лица: да, это всё ещё я, ваш любимый Хван Хёнджин, привыкайте.       Сейчас это была идеальная фальшивая улыбка человека, который вернулся с ёбаного ретрита по личностному росту и теперь никому больше не доставит лишних проблем.       — Привет, птенчик, — ответил он.       Голос тоже был другой. Тот же узнаваемый тембр, та же растянутость в некоторых звуках, та же привычка чуть сглаживать окончания, когда он хотел звучать ласковее. Всё на месте, всё исправно работало, но из него будто вытащили лишний шум, живость, юность. Ту непредсказуемую хвановскую причуду, из-за которой рядом с ним никогда нельзя было расслабиться окончательно, потому что он мог в любую секунду что-нибудь ляпнуть. Теперь осталась только выверенная версия, пригодная для индустрии.       Крису захотелось ударить кулаком в стену. Не потому даже, что Хёнджин сделал что-то не так, а лишь он один это заметил. Как раз наоборот, Хван теперь двигался, смотрел и говорил настолько отточено, что от этого хотелось крушить, как сраный Халк.       Он снял обувь, аккуратно поставил кроссовки на полку, не наступил на чужой бардак, не бросил чемоданы посреди коридора, не фыркнул на Джисона, не задел плечом дверной косяк, не устроил бытовое бедствие одним своим появлением. Даже прошёл в спальню так тихо, будто пространство больше не обязано было подстраиваться под него.       Хван Хёнджин, который раньше влетал куда угодно, как реальная проблема с красивым личиком, теперь вошёл, как актёр, заранее продумавший свой выход до малейшей детали, до миллисекунды. И это оказалось хуже любого скандала, потому что это было не возвращение. Это дебютное выступление.       — Ты ел? — неожиданно для самого себя спросил Крис, когда Джин поравнялся с ним.       Фраза вылетела слишком быстро, почти рефлекторно. Не «как ты», не «я очень рад, что ты вернулся», не «прости», не «я не знал, что делать», даже не «мне так тебя не хватало». Нет. Тупое, посредственное, безопасное «ты ел?», потому что забота до сих пор давалась Бану только через еду, расписание, воду, сон, температуру, колено, голос, да всё что угодно, блять, кроме нормальной человеческой близости.       Хван остановился, но не сразу повернулся, сначала просто застыл на долю секунды, и Крис успел считать эту паузу. Тело помнило его голос, но разум не хотел откликаться, не хотел реагировать на тон, на дистанцию между ними, на сам факт того, что Чан стоял рядом и пытался быть мягким так неуклюже, будто впервые в жизни взял в руки что-то хрупкое и уже заранее знал, что разобьёт.       Он, сука, учился этому все минувшие дни с остальными. С Ликсом, с Йени, с Хани, с Бином, с Сынмином, даже с Минхо, которому ласка была нужна примерно как коту налоговая декларация, но иногда всё равно приходилось. И не смог повторить с ним одним, когда пришёл срок.       Хёнджин всё-таки посмотрел на него из-за плеча и снова улыбнулся сдержанно вежливо.       — Да.       И всё. Ни «хён», ни привычного фырканья, ни раздражённого «ты теперь мой диетолог?», ни хотя бы взгляда, который можно было бы расшифровать. Просто короткое «да», адресованное лидеру группы, продюсеру, старшему, который спросил необходимое и получил необходимый ответ.       Имя Бана больше ни о чём Хвану не говорило, не имело никакого значения или, может быть, наоборот, значило слишком много, поэтому Хёнджин адаптировался не выдавать своих эмоций. Кристофер осознал это не головой, а почувствовал интуитивно, как понимают, что из знакомого места вынесли вещь, которая всегда стояла там, и теперь взгляд каждый раз будет спотыкаться о пустоту.       — Хорошо, — сказал он.       Джин кивнул и прошёл мимо. Не задел плечом, не задержался на мгновение, не глянул из-под ресниц, не оставил после себя шлейф обиды, злости, вызова, чего угодно, что можно было бы принять за связь. Просто ушёл к себе, аккуратно обойдя Криса, как обходят чужого человека в тесном коридоре.       Кристофер вдруг понял, что Хёнджин вернулся не к ним, не к нему, не к тому разговору, который за эти минувшие недели Чан репетировал мысленно так часто, что некоторые фразы уже почти стёрлись от повторения и потеряли всякий смысл.       Джин вернулся на сцену. А их общее прошлое, видимо, теперь осталось где-то далеко позади.       Феликс удивлённо посмотрел на Криса и тут же отвёл глаза, но было поздно. Бан увидел. Все увидели, даже если сделали вид, что нет. Минхо перестал резать яблоко и чуть отстранил нож. Чанбин устало потёр переносицу. Сынмин перевернул страницу, которую так и не прочитал. Джисон стал нетерпеливо щёлкать пультом в попытке включить телевизор. Чонин натянул плед выше, укрывшись по самые уши.       Никто не стал лезть. Хёнджин только вернулся, и трогать его опасались даже те, кто раньше мог без предупреждения плюхнуться к нему на кровать, украсть худи, залезть в тарелку, ткнуть пальцем в щёку, спросить любую идиотскую ерунду или просто сесть рядом, чтобы обнять, даже если он ворчал и ругался, но всё равно не отстранялся по-настоящему.       Теперь вокруг него словно появилось прозрачное стекло, но не толстое пуленепробиваемое, а наоборот, хрупкое и тонкое. Тронешь — порежешь и его, и себя. И самое паршивое заключалось в том, что Хван, кажется, сам это стекло прекрасно видел и, может быть, даже опасливо придерживал его руками изнутри.       Крис пытался быть осторожнее. Первые дни после возвращения Джина он говорил тише, чем обычно. Не давил слежкой, когда Хёнджин задерживался после репетиции, словно пытался вспомнить, как вообще дышать между прогонами танца. Не делал замечаний при всех, даже когда хотелось, даже когда профессиональная часть него раздражённо отмечала промахи, недотянутые ноты, поздний вход и слишком ровный тон там, где нужна была живость.       Раньше Бан бы подошёл, поймал Хвана за локоть, резко развернул к зеркалу и показал, где провисает линия, где пропадает энергия, где взгляд не держит камеру. Раньше он умел быть таким точным, требовательным, почти жестоким в своей уверенности, что, если сейчас дожать, потом всем станет только лучше.       Теперь он не решался на такое не потому, что перестал видеть ошибки. Блять, конечно, он их видел, все до одной. Просто теперь за каждой из них ему мерещилось не отсутствие дисциплины, не каприз, не лень, а парнишка, который научился стоять ровно, когда внутри у него всё ещё опасно шаталось. Кристофер больше не мог сказать ему «соберись», потому что Хёнджин и так собрался настолько, что от него прежнего ничего не осталось. Как теперь разобрать его обратно, было неясно.       Поэтому Чан оставлял рядом с его сумкой бутылку воды, иногда дополнительное чистое полотенце, иногда протеиновый батончик, который Хван раньше постоянно воровал у Со и потом отпирался с таким наглым лицом, что спорить было бессмысленно. Хёнджин не брал или, возможно, забирал сильно позже, когда никто не смотрел. Крис так и не узнал.       В этом теперь и заключалась вся их новая реальность. Он ничего о нём не знал. Ел ли Джин нормально, спал ли, звонил ли родителям, плакал ли по ночам или просто лежал, глядя в потолок. Ненавидел ли его. Думал ли о той утренней гостиной и тесном диване, на котором они сидели непозволительно близко и всё равно не поцеловались.       Бан не знал нихуя, потому что Хван больше не оставлял щелей, в которые можно было бы залезть. Он отвечал, когда к нему обращались по делу, тщательно репетировал, старательно записывался, исправно благодарил стафф и послушно кивал менеджерам. Улыбался на камеру так чисто и широко, что даже самые нервные фанаты постепенно начали расслабляться.       Вот, смотрите, он хорошо держится. Он правда вернулся. Он работает, не покладая рук. Он действительно повзрослел. Он стал ещё более сильным, старательным, притягательным.       Крису отчаянно хотелось спросить, кто, сука, решил, что «стал сильнее» и «закрылся в себе» — это одно, блять, и то же.       Зато за тот промежуток тяжёлых для группы времён с остальными он действительно стал другим, и заметил это, конечно, не сразу. Не в моменте, не после чьей-то благодарной улыбки и не так, чтобы можно было поставить себе галочку в личном списке морального роста. Осознал позже, почти случайно, с какой-то ноющей, тупой обидой на самого себя, потому что, как выяснилось, меняться он всё-таки умел. Просто слишком поздно.       Чан больше не обрывал Хани на полуслове, когда тот начинал тараторить, а давал договорить, даже если мысль уходила в такие дебри, где её уже невозможно было спасти. Он постоянно спрашивал Йени, не слишком ли тот устал, и больше не делал вид, будто не заметил, когда макнэ улыбался через силу. Научился не исправлять дотошно Ликса, когда тот начинал сбиваться в студии, не мучил до изнеможения, не давил этим своим проклятым «давай ещё раз», а предлагал сделать перерыв, после которого Ли, как правило, прекрасно справлялся сам.       С Бином, конечно, по поводу релизов спорил всё так же активно, потому что некоторые вещи, видимо, не лечились, но теперь всё реже добивал разговор своим последним «лидерским» словом, оставляя Чанбину право быть человеком со своим мнением. Сынмину стал оставлять больше пространства для сарказма, потому что запоздало понял его. Иногда это была не холодность, не отстранённость, а способ спрятать тревогу так, чтобы никто не полез с объятиями и сочувственным лицом. Даже с Минхо перестал постоянно лезть туда, где раньше непременно попытался бы навести свои порядки. В какой-то мере именно это позволило ему наконец снять с себя часть ответственности и передать её Ли, который, как выяснилось, давно стоял рядом и молча ждал, когда Бан перестанет изображать единственную несущую стену во всей конструкции группы.       Кристофер стал мягче, терпеливее и внимательнее, но не так резко, чтобы кто-то однажды воскликнул: «О, наш хён правда изменился». Нет. Просто исправился для начала в мелочах, в коротких паузах на вдох, чтобы не сорваться. В том, как теперь предлагал, а не приказывал. В том, как останавливал себя, если видел, что мембер перед ним уже на пределе. В том, как чаще держал рот закрытым, когда раньше обязательно вставил бы что-нибудь правильное, полезное и совершенно невыносимое.       Но с Джином это почему-то не работало или, может быть, работало очень плохо. С другими его новая обходительность становилась действием, с Хёнджином — расстоянием.       Он не давил на него, по крайней мере, старался. Не трогал ни руками, ни словами. Не требовал продолжения разговора. Не загонял в угол своим «нам надо всё обсудить, хочешь ты того или нет». Не спрашивал, помнит ли тот, жалеет ли. Почему больше не произносит «хён» так, как раньше. Почему его взгляд теперь проходит мимо так, чтобы это нельзя было назвать ни неуважением, ни откровенным избеганием.       Кристофер говорил себе, что это естественно, что Хёнджину нужно пространство и время на восстановление. Что после всего случившегося Бан попросту не имел прав лезть со своим идиотским запоздалым «ты мне важен», которое теперь, кажется, Хвану уже было и не нужно. Нельзя было выкроить из чужого краха себе тайминг для личной драмы, из чужого молчания — повод для неуместного признания. Нельзя сунуть руки к чужому открытому перелому и сказать: смотри, а я теперь умею осторожно.       Чан говорил себе: не усугубляй, не требуй, не трогай. Джин, будто в насмешку, делал ровно то же самое: не подходил, не задерживался рядом, не касался случайно, не смотрел дольше положенного, не бросал колкостей ради реакции, не давал ни одного повода думать, что между ними всё ещё что-то осталось.       Они оба держались выбранной стратегии так старательно, что со стороны это, наверное, можно было принять за зрелость, уважение границ, компетентность в выбранной профессии и умение не тащить «личное» в «рабочее» и «общее».       Крису от этой навязчивой мысли хотелось удариться головой об стол, потому что это не было взаимным осмысленным решением двух взрослых людей. Это была старая, глупая подростковая травма, просто теперь одетая в чистую одежду, причёсанная, замазанная тоналкой, демонстративно вежливая и пригодная для возвращения в прежнее расписание. Та самая рана, которую никто не вылечил, просто пластырем залепили, чтобы не кровило на камеру.       И, кажется, Хёнджин принял на себя эту новую роль куда лучше самого Кристофера. Он носил её безупречно, как сценический костюм, как дорогую брендовую вещь, идеально подогнанную по фигуре. Как доказательство, которое не нужно было произносить вслух: смотри, Чани-хён. Вот кого ты не удержал. Вот кого ты потерял, так и не получив.       Камбэк подбирался к ним вплотную. Расписание снова стало забитым до безумия: вокальные записи, репетиции, примерки, съёмки контента, обсуждения концепта, корректировки хореографии. В танцевальном зале пахло резиной подошв, терпким потом, обезболивающей мазью и горячими колонками. В студии — горьким кофе, пересушенным воздухом и тем особым ночным отчаянием, когда проект на мониторе открыт настолько долго, что начинает смотреть на тебя в ответ.       И поверх всего их совместный трек.       Блядство полнейшее.       Готовый текст лежал у Кристофера в ноутбуке уже месяц. Он не был уверен, что вариант получился хорошим. Если честно, он вообще уже не особо понимал, что в их ситуации могло считаться «хорошим». Достаточно горячо, чтобы фанаты задохнулись от эдитов, но не настолько, чтобы кто-нибудь в компании вдруг вспомнил, что за этими строчками вообще-то стояли живые люди?       Слова казались осторожными, просчитанными, с выверенными образами, с паузами там, где нужно было пространство для вдоха, с чёткой линией между скрытым напряжением и прямой откровенностью, которую Чан старался не пересекать.       Он писал бессонными ночами, переделывал, удалял, возвращал обратно. Слушал бит на минимальной громкости, чтобы не разбудить никого в соседних комнатах общежития, и на максимальной, когда оставался один, доводя себя до головной боли.       Каждый раз ловил себя на том, что текст всё равно получался не про сексуальность. Он был про одержимость, про сбитое горячее дыхание, про невыносимую и непозволительную близость. Про желание не смотреть и невозможность отвернуться. Про чужое тело в опасной близости и про то, как иногда достаточно одного движения, чтобы весь самоконтроль пошёл нахуй. Про руку у горла, которую Крис ещё не сжимал ни разу на чужой коже, но уже предвидел в будущих референсах. Про красный свет прожекторов, который будто заранее заливал всё пространство монитора. Про то неразрешённое, липкое, больное и мёртвое, что давно лежало между ними, и что компания теперь хотела назвать концептом и вынести на всеобщее обозрение.       Кристофер пытался написать так, чтобы не ранить Хёнджина ещё больше. В этом и заключалась главная ошибка, ведь Хван уже не позволял относиться к себе так, будто у него вообще были какие-либо слабые места. Он спрятал их все под новыми сверкающими доспехами и теперь стоял красивый, ровный, неуязвимый, как дорогой экспонат, который запрещено трогать руками, хотя всем вокруг всё равно хочется оставить на нём отпечатки пальцев.              Джин прочитал текст однажды в его студии ближе к полуночи. Они сидели вдвоём, оставив дверь недоверчиво приоткрытой. Свет от компьютера холодным оттенком лежал на лице Хвана, подчёркивал тени под глазами, острые скулы и напряжённую линию рта. В наушниках обоих тихо потрескивал недописанный бит.       Хёнджин долго молчал, покачивая головой. Кристофер смотрел не на него, а на курсор в документе, который мигал в конце последней строки так спокойно, словно не понимал, что сейчас ему вынесут настоящий приговор.       Раньше Джин, наверное, начал бы с фырканья, с какой-нибудь глупой шутки, с лениво растянутого «хён, ну ты серьёзно?» или «это страдания разведённого деда». Потом обязательно заржал бы, когда Крис начал злиться, а затем, может быть, всё равно сказал бы что-то дельное, внёс свои предложения по правкам и, дурашливо пожав плечами, закончил привычным «но решать тебе, конечно».       Теперь он просто дочитал и дослушал до конца, отклонился на спинку кресла, закинул ногу на ногу и тихо усмехнулся. Чан всё равно успел заметить, как за секунду до этого у него дёрнулась рука, а пальцы чересчур сильно сжали край распечатанного листа.       — Это не годится, — сказал Хёнджин.       Крис медленно поднял на него взгляд.       Старая злость вспыхнула сразу охотно, как спичка у сухой бумаги. Хотелось сказать: напиши лучше. Хотелось всё же спросить, что именно не так, нормальным, деловым тоном, хотя внутри уже поднималось совсем другое чувство. Хотелось напомнить, что он почти не спал, что этот текст не из воздуха взялся, что, если Хвану так легко обсирать чужую попытку, может, он сам наконец откроет рот не только для того, чтобы отравить воздух.       Но Бан старательно выдохнул:       — Что именно тебе не нравится?       Хёнджин посмотрел на него так, словно вопрос был ещё хуже прослушанной демки.       — Абсолютно всё.       — Конкретнее.       — Серьёзно не понимаешь? — Хван коротко рассмеялся, и на этот раз в смехе мелькнуло что-то старое, но уже обросшее льдом. — Ты написал так плоско и сухо, будто боишься, что Джессика услышит и подумает, что ты хуёвый человек.       Кристофер стиснул челюсть.       — Следи за словами.       — А то что?       Вот оно. Боже.       На секунду в студии снова появился прежний Хёнджин — подбородок вверх, глаза блестят, рот уже готов сказать лишнее. Тот самый, который умел одним «что ты мне сделаешь?» поджечь всё внутри Бана так быстро, что тот потом ещё полчаса минимум не мог успокоиться.       Крис даже успел почувствовать это. Не радость. Нет, конечно, какая нахуй радость. Скорее тупой, жалкий удар надежды под рёбра, настолько внезапный, что стало даже стыдно. Но Джин сам это осознал и тут же закрылся. Улыбка его вновь стала едва приметной, взгляд — равнодушным, голос — чётко поставленным.       — Видишь? — хмыкнул он, отведя глаза. — Это уже куда лучше.       Чан не понял резкой смены темы.       — Что?       — Злость, — Джин слегка похлопал ладонью по столу. — В ней хотя бы что-то есть. Полноценная живая эмоция. А здесь…       Он поднял распечатку двумя пальцами, словно держал грязную салфетку.       — Вымученная, кастрированная херня от того, кто знать не знает, что такое настоящая одержимость.       Крис медленно снял наушники и отложил их в сторону. Слишком аккуратно, наверное, потому что иначе пришлось бы швырнуть их в стену, а студийное оборудование всё ещё стоило дорого.       — Ты хочешь, чтобы я спродюсировал грязное дешёвое порно? — спросил он ровно. — Хочешь устроить ещё один скандал?       Хёнджин впервые с момента возвращения посмотрел ему прямо в глаза.       — Я хочу, чтобы ты написал про нас честно.       Честно, блядь.       Сказанное повисло между ними так, что на секунду даже гул компьютера стал тише. Джин произнёс фразу таким тоном, будто давно вышел за пределы всего этого дерьма и поэтому теперь имел право требовать от другого то, от чего сам уже отказался. Или сделал вид, что отказался. Или научился так убедительно врать на эту тему, что Крису захотелось выдрать из него правду голыми руками, как занозу из-под кожи.       Кристофер усмехнулся без веселья.       — От тебя особенно смешно слышать это.       Хёнджин вдруг растерянно моргнул. Попал. Крис понял это и сразу же пожалел.       Джин медленно положил лист обратно на стол. Не бросил, не смял, не дал удобного повода для очередной ссоры, в которую можно было бы отступить, чтобы не обсуждать ничего по-настоящему.       — Тогда я напишу сам, — едва пожал плечом он.       — Хёнджин.       — Будет красиво, — продолжил Хван решительно, словно не услышал. — И хотя бы немного похоже на настоящие чувства. Раз уж тебе они неведомы.       Он поднялся с кресла. Бан тоже почти подорвался следом, но вовремя остановил себя, сжав руками подлокотники так сильно, что пластик жалобно скрипнул под пальцами.       Нельзя было идти за ним. Нельзя снова схватить за запястье или обнять силой и понадеяться, что в этот раз исход будет другим, если действующие лица всё те же и боль та же. Но и промолчать теперь Кристофер тоже не мог. Не после всего случившегося.       — Не сбегай от меня.       Хёнджин остановился у двери. Схожести с тем опустошённым и разбитым Хваном, что едва сдерживал слёзы, покидая общежитие, уже не было. Тот, может быть, ещё дрогнул бы. Этот только чуть повернул голову.       — Что? — спросил он ровным тоном.       Крис гулко сглотнул.       — Не уходи, — повторил он уже значительно тише. Горло словно скрутило ржавой проволокой. — Давай поговорим.       Хван наконец развернулся к нему полностью, сложил руки на груди и склонил голову набок отчасти заинтересованно.       — О чём же?       Вопрос был до идиотизма простой, но Кристофер открыл рот и не смог выдавить из себя ни звука. Вот она, сука, та самая вшивая пауза, в которую он проваливался годами. Всё, что хотел сказать, встало где-то поперёк глотки, в частности то, что он, как полный идиот, реально ждал, что Джин вернётся и они хотя бы раз сядут друг напротив друга и всё обсудят.       Хёнджин ждал, и в этом молчаливом ожидании не было ни помощи, ни милосердия, только холодное, почти ленивое любопытство. Он словно заведомо знал, что Кристофер снова споткнётся об собственную гиперответственность.       — О нас, — выдохнул Крис наконец тихо, почти хрипом, отведя взгляд в сторону.       Джин усмехнулся без паузы, без малейшей попытки смягчить удар.       — Хочешь переспать?       Это не прозвучало грязно в дешёвом смысле, даже не «трахнуться» и не «передёрнуть друг другу». Не было пошлой бравады, прямой грубости или той нарочитой вульгарности, за которой можно было бы спрятаться обоим. Но всё равно прозвучало хлёстко и жёстко. Кристофер поморщился, потому что вопрос не был совсем уж несправедливым. В нём было достаточно правды, чтобы ударить больно.       Хёнджин хмыкнул, не получив ответа.       — Понятно.       — Джин…       — Сколько у нас времени? — перебил он.       Бан вновь повернулся к нему лицом. Хван посмотрел ему в глаза спокойно, только уголок рта чуть приподнялся, и в этой почти-улыбке издёвка раскрылась уже иначе.       Он вроде как говорил про песню, про дедлайн, про камбэк. Обычный профессиональный вопрос на отвлечённую тему, на который Кристофер между тем мог бы ответить предельно честно. «Достаточно, если перестанешь прятаться». «Будет мало, если снова уйдёшь». А мог бы наконец открыто признать. «У нас было время, но я проебал его».       Вместо этого он выдал сухое:       — Неделя.       Хёнджин, поразмыслив, кивнул.       — Успеем, господин продюсер.       Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка. Кристофер остался в студии один с недописанным битом, распечаткой на столе и курсором, который всё так же мигал в конце последней строки.       Красный свет. Красные нити.       Не трогать. Не целовать.       Он потянулся к клавиатуре, стёр половину текста и стиснул зубы до такого скрежета, что ему самому стало неприятно.       Вот теперь, наверное, действительно начиналось настоящее блядство.       Запись трека прошла ещё хуже, чем Крис ожидал, хотя, казалось бы, после всего произошедшего ожидать чего-то хорошего мог только человек с недиагностированным повреждением мозга или биполярным расстройством в маниакальной фазе.       Обычно Кристофер умел прятаться в звуке: в стерео-дорожках, в слоях вокала, в щелчках метронома, в движениях фейдеров, в сухих правках и бесконечном «ещё раз, тут не попали», потому что музыка всегда давала ему опору там, где чувства устраивали хаос.       В студии можно было всё разложить по своим местам, от личных вещей по рабочему столу до собственных переживаний о грядущем релизе в забитой делами голове. Можно было даже в отсутствие Чанбина загнаться тишиной и зачем-то начать считать на пальцах, когда вообще в последний раз был на полноценном нормальном свидании без скупого one-night stand.       Но с этой песней никакая структура, трудоголизм и дотошность не спасали. Каждый выдох в микрофон звучал слишком близко, словно прямиком в ухо. Каждая пауза обваливалась в глубину, куда они оба старались не смотреть. Каждый дубль Хёнджина выходил то каким-то пустым, вычищенным и сдержанным, то таким болезненно живым, что Кристофер срывал наушники и запускал вальцы в волосы, будто мог так стереть с себя чужой голос.       Хван следовал гайду и указаниям без вопросов. Это тоже бесило. Раньше он спорил и закатывал глаза, если Бан требовал «мягче», «ниже», «не дави». Мог специально испортить дубль смешком, подойти к пульту, сунуться через плечо, сказать какую-нибудь наглую, бессмысленную хрень и получить в ответ раздражённое «отвали».       Теперь он просто молча заходил в будку, убирал длинные волосы назад, аккуратно надевал наушники, поправлял стойку микрофона, слушал указания и выдавал безупречно точно то, что от него ждали.       — Ещё раз, — сказал Крис, подперев подбородок ладонью, продолжая всматриваться в монитор.       — Где конкретно? — отозвался Хёнджин.       — Последняя строка. Больше воздуха.       — Воздуха или секса?       Он сказал это ровно, почти скучно, даже не глядя на Бана через окно. Просто стоял в кабине, держал лист с текстом одной рукой перед собой, второй чуть фиксировал наушник и выглядел так, словно вопрос был чисто техническим. Как будто не знал, что именно сейчас сделал, и не услышал сам, как эта фраза ударилась о стекло между ними, слишком личная для комнаты, где кроме них, мать его, были ещё другие люди.       В аппаратной второй звукорежиссёр сделал вид, что проверяет настройки, хотя Кристофер отчётливо услышал его приглушённый хмык. Бан поджал губы и стиснул челюсть так, что под кожей взбугрились желваки.       Раньше он бы рявкнул, чтобы Хван не выёбывался и работал нормально. Или, наоборот, выдал бы свой холодный продюсерский тон, поставил паршивца на место одним коротким приказом и потом ещё полчаса ненавидел себя за то, как легко это получилось. Теперь он только наклонился к микрофону связи и ответил тихо:       — Дай мне больше твоей правды.       Хёнджин наконец посмотрел на него, всего на секунду, но Кристофер успел увидеть, как что-то прежнее, уязвлённое и задавленное, дёрнулось в нём, ударилось изнутри о прутья собственной клетки и тут же утихло. Хван привычно усмехнулся, медленно облизал пересохшие губы и спел следующий дубль так, что у всех присутствующих приоткрылись рты, а у Бана из лёгких резко исчез весь воздух.       Вот теперь это было по-настоящему. Не в том смысле, в каком хотели креативщики компании, не «глубже», «чувственнее» или «взрослее», не вся эта вылизанная херня из концептбука. Нет.       Это была обида, доведённая до глянцевого блеска. Желание, превращённое в холодное оружие. Стыд, произнесённый с правильной интонацией. Злость, слишком тихая для крика и слишком громкая для обоюдного молчания. И где-то под всем этим — розовощёкий ублюдок, которого когда-то давно оставили одного в ванной комнате общежития.       Хотелось удалить всё нахуй.       Репетиции хореографии превратили песню из просто плохой идеи в вещественное доказательство, ведь тело, в отличие от текста, не умело притворяться так убедительно и помнило куда больше, чем ему позволяли. Оно сразу выдавало, где было недопустимо близко, где нестерпимо долго, где рука задержалась на лишнюю долю секунды, где взгляд зацепился не по указке постановщика, а потому что оба на мгновение забыли, где находились и что делали.       Сверху слепило белыми светодиодными квадратными лампами. Зеркала множили их до тошноты, дробили на десятки версий, и в каждом отражении Крис видел одно и то же — себя, пытавшегося держать дистанцию даже там, где по плану обязан быть ближе, и Джина, который, наоборот, оказывался рядом так легко, будто это ничего ему не стоило.       Хёнджин, кажется, уже в целом решил, что, если их всё равно ведут на убой, он хотя бы сделает это сам, своими ногами и руками. Не даст никому тащить себя силой и пойдёт самостоятельно так, чтобы все сворачивали шеи ему вслед.       Хореографы говорили: «интимнее», «опаснее», «меньше страха», «больше контроля», «вы чересчур осторожны», «должно быть развязно», — и эти слова пронзали Криса насквозь, потому что опаснее им было уже некуда, ребят, серьёзно, что вы творите, пожарная сигнализация давно сдохла, и дым уже валил из-под дверей.       Но вокруг стояли люди, смотрели в свои планшеты, продумывали костюмы, обсуждали линии соприкосновений, углы корпусов, будущие съёмки, и никто, разумеется, не видел ничего кроме итоговой картинки. Для них это была химия, интересный концепт, артистический рост, более взрослая сторона группы, наконец-то раскрытая через пластичность и грамотную работу с дистанцией.       Для Кристофера это был Хёнджин в его руках, шлейф стойкого парфюма, горячее тело под пальцами, напряжение в мышцах, чужое дыхание близко к коже и навязчивые воспоминания, от которых сбивался пульс. Это были их старые запреты, переведённые на счёт.       Раз. Не трогать.       Два. Не смотреть.       Три. Не целовать.       Четыре. Подойди ближе, Кристофер, ты опять уходишь корпусом.       К съёмкам клипа они подошли уже в таком состоянии, про которое обычно говорят, что пациент скорее мёртв, чем жив, просто по какой-то ошибке природы всё ещё продолжает дышать.       Концептбук разросся до целой папки: тёмные ткани, тяжёлые цепи, широкая кровать, подчёркнутые силуэты, почти-касания, почти-насилие, почти-нежность, почти-секс, все те осторожные «почти», за которыми оказалось непозволительно много правды.       Операторы говорили о кадрах с профессиональным восторгом. Стилисты обсуждали наряды, аксессуары, вырезы и открытые участки кожи с тем интересом, с каким нормальные люди, наверное, выбирают плитку для кухни или шторы в спальню. Режиссёр терпеливо объяснял, где им нужно показать «влечение через сопротивление», а где «борьбу с собственным желанием», и Кристоферу от этих формулировок хотелось не то засмеяться, не то заплакать.       Он стоял рядом, слушал, кивал и чувствовал, как у него в животе медленно скручиваются все внутренности в один тугой, болезненный узел. Джин в метре от него листал сценарий молча. Лицо у него оставалось спокойным, почти скучающим, только один раз он всё же усмехнулся, когда кто-то из съёмочной команды с воодушевлением сказал, что между ними должно быть ощущение «совместного шага в бездну».       — Грехопадения, — прошептал Хёнджин едва слышно, пробуя слово на вкус.       Чан услышал и не поднял взгляд.       Два контрастных костюма ему принесли за час до начала съёмок на первой локации. Чёрные и белые ткани, гладкие и тонкие, приятные на ощупь, безупречно сидящие по плечам и точно подчёркивающие линию торса, бёдер и груди. Не одежда даже, а аккуратно сшитое намерение визуализировать слово «похоть».       Стилистка поправляла на нём воротник, отступала на шаг, тщательно осматривала с головы до ног, снова подходила, проводила пальцами по цепочке на талии, просила повернуться к свету. От грима кожу неприятно тянуло, от лака для волос на языке оседала горечь. Где-то за перегородкой гудел фен, кто-то смеялся, кто-то звал ассистента, кто-то уронил металлическую вешалку на пол с таким звоном, будто павильон уже начинал разваливаться по швам.       Крис смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Он выглядел ровно так, как должен был, достаточно взрослым, чтобы зритель поверил в его самоконтроль, и достаточно жаждущим, чтобы захотелось увидеть, как этот контроль треснет. Лицо оставалось лживо спокойным. Глаза подвели тёмным чуть больше, чем обычно, из-за чего взгляд казался глубже. Всё в отражении работало на одну простую задумку: смотрите, вот мужчина, который знает, чего хочет.       Кристоферу стало смешно. Он, блять, не знал даже, как вообще переживёт эти два сраных дня.       Стилистка что-то сказала, кто-то из стаффа одобрительно кивнул, а Чан вдруг поймал себя на мысли, что не хочет видеть Хёнджина в его образе для клипа. Не сейчас. Не сегодня. Не в этом свете прожекторов в люксовом номере отеля, который выбрали специально для чужих грязных фантазий. Не после всех этих недель избегания, в которые Хван вёл себя так, будто Бан был не живым человеком, а предметом мебели.       Он не хотел знать, что они сделали с Джином для этого концепта, сколько кожи оставили открытой, где намеренно утянули ткань, что конкретно подчеркнули, какой макияж выбрали, сколько «опасности» и «страсти» собрали на одном юном лице.       Разумеется, увидел.       Дверь в гримёрку открылась без драматичного скрипа, замедленной съёмки и вибрирующей музыки. Просто щёлкнул замок, ассистент отступил в сторону, и Хёнджин вошёл в тесное пространство между стойками с костюмами, проводами, зеркалами и чужими руками, готовыми поправить на нём любую складку.       На нём была та же одежда, но смотрелась она совершено иначе. На Крисе костюм выглядел как дополнительные оковы, на Джине — как обещание неприятностей, как намеренная и очевидная, но желанная ошибка, которую осознаёшь заранее и всё равно совершаешь, потому что отказаться от неё невозможно, даже если потом придётся ненавидеть себя. Кристофер знает это по себе.       Ткань открывала ровно столько, чтобы это интриговало. Линии мышц, тонкая шея, кожа под холодным светом ламп, блеск украшений, влажно уложенные волосы у лица, губы, подкрашенные чуть темнее и опаснее, чем позволял здравый смысл. Всё в нём было собрано так точно, так безжалостно сексуально, что Крису на секунду стало физически больно смотреть.       Хёнджин выглядел не просто горячим, это было бы слишком мелким, удобным и безопасным определением для того, что на самом деле происходило у Чана под рёбрами. Он выглядел так, будто из него создали само олицетворение желания, но не грязного, не дешёвого, а того глубинного, опасного настолько, чтобы все вокруг могли назвать это искусством.       Крис не успел отвести взгляд. Всего доля секунды, микроскопический сбой, но Хёнджин это увидел. Он теперь вообще замечал такие вещи с пугающей точностью: где у Бана замирает дыхание, где челюсть сжимается, где лидерское спокойствие даёт трещину.       Раньше Хван мог бы вспыхнуть, отвести глаза, выругаться, спрятать смущение под колкостью. Теперь он только замедлил шаг, совсем чуть-чуть, и улыбнулся не на камеру, не для стаффа, для хёна. Самодовольно, лениво, с тем отвратительно точным знанием, что попал. Уголок губ поднялся, взгляд скользнул по лицу, задержался ненадолго, и Хёнджин прошёл мимо так близко, что край его рукава задел руку Кристофера. В этом было больше издёвки, чем в настоящем касании.       — Просто потрясающе выглядишь, — сказал кто-то из стилистов Хвану.       — Знаю, — хмыкнул он легко.       Крису показалось, что ответили это ему.       Съёмки начались с отдельных кадров, и какое-то время Бану удавалось держаться.       Павильон был тёмный, перегретый светом и техникой. Камеры двигались по рельсам, ассистенты шептались у мониторов, режиссёр иногда просил в рупор «ещё плотнее», «ещё медленнее», «не терять напряжение». Музыка включалась кусками, обрывалась, начиналась заново, и от этих повторов песня быстро перестала быть песней, превратившись в набор ударов, выдохов, позиций и взглядов, которые нужно было выдать так, будто они не вырывали из них что-то живое по кускам.       Хёнджин в кадре был невероятен. Не просто красив, не просто сексуален, не просто профессионален до злости. Он словно наконец нашёл способ быть одновременно внутри происходящего и далеко от него. Присутствовать телом и при этом мысленно оставаться где-то в стороне, куда камера не дотягивалась. А она любила его с какой-то неприличной жадностью, если честно, и ловила линию шеи, угол подбородка, медленный поворот головы, взгляд из-под ресниц, пальцы, задержанные на ткани, рот, который приоткрывался ровно настолько, чтобы у людей потом не осталось ни единого шанса остаться адекватными.       Он отдавал кадру всё, что от него хотели, даже больше порой, и делал это с таким артистизмом, что Крису становилось жарко под костюмом, хоть его и обдували из смешного китайского ручного вентилятора.       После свистка Хван исчезал мгновенно. Стоило режиссёру сказать «стоп», как что-то в нём выключалось. Он отворачивался, отходил, брал воду, смотрел в телефон, в сторону мониторов, на провода под ногами — куда угодно, только не на Бана. Не говорил с ним, не комментировал дубль, не бросал привычных уколов, не проверял реакцию.       В кадре между ними полыхало всё, что годами копилось под кожей. Вне кадра Хёнджин проходил мимо так, словно Кристофер был частью декорации. Это бесило. Это ранило. И, что самое отвратительное, это работало, потому что через линзу объектива они действительно выглядели безупречно.       К сцене с удушьем их подвели ближе к вечеру, когда свет в павильоне стал тусклее, воздух тяжелее, а у Криса уже болела голова от дыма, ламп и необходимости долго держать лицо.       Режиссёр объяснял мягко, профессионально, почти заботливо: не нужно давить по-настоящему, только ощущение власти, только визуальный контроль. Хёнджин сам задаст дистанцию, если станет неудобно. Всё безопасно, всё выверено, всё под контролем.       Кристофер прикусил щёку изнутри.       Под контролем. Конечно.       Джин сидел впереди, спиной к нему. Кто-то поправил ему рукав, кто-то убрал прядь от лица. Он лишь лениво кивнул на инструкции, будто всё это правда было просто его работой. Потом операторы заняли свои позиции, раздалась хлопушка, музыка пошла, и Хван поднял глаза к камере.       Крис положил руку ему на шею не сразу. Сначала пальцы зависли на долю секунды у воротника, и эта задержка, конечно, не должна была попасть в плёнку, но попала куда хуже — в фокус внимания Джина. Но он не шелохнулся, не подался навстречу, не сделал этот первый контакт проще. Остался неподвижным, словно специально позволял самому преодолеть последние сантиметры.       Кожа под ладонью оказалась тёплой. Тонкая, уязвимая линия горла, напряжение мышц, короткий удар пульса, движение кадыка при глотке. Всё то, что невозможно было назвать частью постановки, как бы сильно Кристофер ни пытался загнать свой мозг обратно в профессиональный режим.       Он пытался думать о постановке, о положении пальцев, о камере перед ними. Пытался держать спину, плечи, лицо, даже если не попадал в радиус объектива, потому что вокруг по-прежнему были люди, которые наблюдали за ним. Получалось дерьмово.       Хёнджин не дёргался, только чуть приподнял подбородок, как велели, и в этом жесте оказалось столько доверия и издёвки одновременно, что Бану на секунду стало дурно. Будто Хван говорил тем самым без слов: ну давай же, попробуй сделать вид, что для тебя это ничего не значит.       — Отлично, — сказал режиссёр где-то сбоку. — Так, Джин, дыши спокойно, как обычно. Да. Чан, ближе. Не бойся.       Не бойся. Кристофер хотел повернуть голову и спросить, с чего этот человек вообще решил, что страх здесь был о возможности случайно придушить Хвана, а не заработать себе непрошенный стояк.       Вызывающее подчинение.       Участившийся пульс.       Глоток.       Напряжение под челюстью.       Кожа, что стала горячей.       Глоток.       Крис почувствовал, как внизу живота туго потянуло, совсем очевидно, слишком быстро, совершенно не вовремя. Он попытался дышать медленнее через нос, но это только всё усугубило, потому что теперь он чувствовал пальцами дыхание Хёнджина тоже — тихое, контролируемое, почти идеальное, только чуть сбитое.       Хван выдал такие эмоции для камеры, будто Бан был единственным, что держало его на краю. Так, будто хватка на шее оказалась не угрозой, а обещанием. Так, будто всё, что между ними когда-либо происходило, наконец получило разрешение быть увиденным. И в какой-то момент это перестало быть постановкой. У него на лбу проступила тонкая, видимая венка. Кожа под гримом заметно покраснела. Ладонь легла поверх руки Кристофера, решительно вдавливая в горло ещё сильнее. Влажные губы приоткрылись, выдох сорвался, а взгляд стал таким, будто Хёнджин смотрел сквозь объектив уже куда-то значительно глубже. В ту чёрную пустоту, в которую нельзя было ступать ни одному из них.       — Стоп! — крикнул режиссёр.       Хван мгновенно отстранился первым, так быстро, что это выглядело даже жестоко. Бан разжал пальцы медленно, потому что они не слушались, но убрал руку так, словно обжёгся.       На ладони остался чужой жар, пульс, движение при глотке, эта невыносимая секунда, в которой Джин сам открылся для его хвата и не отступил. Крис сжал кулак, разжал, снова сжал, будто можно было стереть ощущение механически, но мерзкое, неуправляемое тело уже всё запомнило и отреагировало. Внутри поднялась такая злая, жгучая волна, что на пару минут Чан перестал слышать новые указания, шум техники и голоса стаффа.       — Перерыв десять минут.       Хёнджин не бросил ни слова, не посмотрел на него, просто молча встал и направился в сторону гримёрки, на ходу поправляя манжету.       Кристофер выдержал ровно до коридора, потом свернул не туда, куда ушли остальные, а к туалетам у служебного выхода. Свет там был холодный, больничный, безжалостный. Плитка на полу липла к подошвам. Из кабинки тянуло хлоркой и дешёвым мылом из дозатора. Всё вокруг выглядело настолько убого, что идеально подходило для того, во что он сейчас собирался превратить своё чувство собственного достоинства.       Дверь закрылась за ним с громким хлопком. Щеколда щёлкнула, и этот звук на секунду показался почти спасительным, потому что впервые за весь день вокруг не было ни камер, ни людей. Только он, небольшое зеркало и бледное лицо с таким выражением, будто отражение напротив заслуживало получить по морде.       Крис упёрся ладонями в край раковины, ссутулил плечи и бессильно опустил голову.       — Серьёзно, блять? — прошептал самому себе. Голос вышел хриплым.       Он ненавидел себя в эту минуту с такой ясностью, что она отчасти отрезвляла. За физическую реакцию. За ладонь, которая всё ещё помнила чужую шею. За то, что тело приняло сцену за что-то настоящее, хотя всё вокруг было постановкой, продуктом, картинкой для будущего клипа, под которым фанаты потом будут писать, как красиво, как горячо, как хорошо они смотрятся вместе. За то, что Хёнджин вёл себя в кадре так, будто всё ещё мог дать ему то, чего вне кадра демонстративно не давал вообще.       Крис включил холодную воду, подставил ладони, плеснул на лицо, испортил часть грима и всё равно не почувствовал себя лучше. Только тёмные разводы потекли под глазами, вода закапала с подбородка, воротник неприятно прилип к шее, а внутри всё по-прежнему было раскалённым, раздражённым и до унижения требовательным.       Возбуждение требовало выхода. Простого, тупого механического способа сбросить то, что жгло под кожей и превращало злость в нечто настолько телесное, что от этого хотелось придушить уже самого себя. Он ведь почти смог, упорно держался, был профессионалом, а потом этот… паршивец…       Крис зашёл в кабинку, толкнув дверь плечом, и даже не закрыл её до конца. Створка осталась приоткрытой на пару сантиметров, в узкую щель пробивался холодный свет, резал плитку тонкой белой полосой, и это почему-то делало всё происходящее ещё мерзотнее. Как будто этот день, эта съёмка, этот павильон всё равно просовывали щупальцы внутрь и держали его за шкирку.       Грубо дёрнул молнию брюк. Пальцы дрожали, когда он подцепил твёрдый, тяжёлый член и вытащил из белья наружу так, чтобы наконец нормально обхватить рукой. Свободная ладонь упёрлась в стену напротив, ноги встали удобнее по обе стороны от унитаза. Глаза устало закрылись, и ёбаная память тут же подкинула не картинку даже и не блядский образ. Выдала его же тактильные ощущения в тот самый момент, когда Хван словно принадлежал ему хотя бы на одну невозможную, вымученную, проклятую секунду.       Это было унизительно, без единой капли удовольствия, которое можно было бы принять за оправдание. Скорее как попытка выцарапать из себя собственное предательство, стереть его ладонью, вытрясти из тела хоть что-нибудь, пока оно окончательно не добило остатки его гордости.       Крис двигал рукой насухую, быстро и резко, не позволяя себе ни замедлиться, ни подумать, ни сделать это хоть немного похожим на желание. Никакой фантазии. Никакой, блять, красивой сцены. Только сбитое дыхание, хлорка в носу, холодная стенка под ладонью и чужой пульс, который всё ещё бился у него в памяти так отчётливо, будто Джин по-прежнему был рядом.       Кончил сдавленно, коротко, почти беззвучно, стиснув зубы так сильно, что прострелило болью. И лучше, однако, не стало. Вообще нихуя. Он стоял в кабинке ещё несколько секунд, тяжело дыша, смотрел на забрызганный вязкой, плотной спермой стульчак и чувствовал себя самым конченым человеком на целом свете.       Вот и всё. Ни очищения, ни разрядки, ни облегчения. Только грязь, липкий стыд, испорченный грим и понимание, что Хвану даже не понадобилось ничего делать по-настоящему, чтобы довести его до такого.       Кристофер убрал всё за собой, потом вымыл руки так тщательно, что кожа у костяшек едва не потрескалась. Намыливал снова и снова, смывал, тёр пальцы, ладони, запястья, будто мог вместе с мылом стереть себе память.       Посмотрел в зеркало, поправил волосы, смахнул воду с подбородка и попытался вернуть сосредоточенное лицо на место. Пришлось большим пальцем убрать размытую тёмную дорожку теней под глазом, чтобы никто не заметил. Хотя бы, блять, не сразу.       Когда он вышел обратно, оказалось, что прошло целых пятнадцать минут. Стафф уже готовил следующий сет. Из колонок снова тихо тянулся их трек, пока режиссёр что-то объяснял, активно жестикулируя. Хёнджин сидел рядом с ним, поцеживал воду из бутылки через трубочку, плотно обхватив её губами, и слушал с таким спокойным лицом, будто последние полдня съёмок не существовали вовсе.       Кристофер остановился на секунду. Хван поднял глаза, посмотрел на него ровно на один миг и улыбнулся едва заметно, настолько тонко, что никто другой, наверное, даже не понял бы, что это было. Бан понял, сжал кулаки и пошёл к своему месту, потому что перерыв закончился, сцены ещё не были сняты, песня всё ещё играла из колонок, а их общая катастрофа, как выяснилось, прекрасно смотрелась на белых отельных простынях.       К сцене с кроватью они подошли уже ближе к ночи, когда съёмочная команда успела порядком выдохнуться. Это было то особое, полумёртвое состояние, в котором люди продолжают двигаться, поправлять провода, носить стойки, проверять свет и требовать «ещё один дубль» не потому, что у кого-то остались силы, а потому что расписание, как обычно, не интересовалось состоянием живых организмов, пока те не падали лицом в пол прямо посреди локации.       Воздух стал тяжёлым от горячего металла мощных ламп, искусственного дыма и остывшей еды в пластиковых контейнерах, которую кто-то открыл, но почти не ел. В углу стоял огромный вентилятор, гонявший тёплый воздух туда-сюда с таким бессмысленным упорством, будто тоже числился частью стаффа и боялся потерять работу.       Крис чувствовал себя вывернутым наизнанку. После минувшего дня внутри него всё ещё оставались гнетущая пустота и мерзкое ощущение, что он сделал что-то отвратительное и всё равно не избавился от нужды. Голова продолжала цепляться за рабочие команды, за счёт, за любые технические детали, лишь бы не смотреть туда, где под всей этой глянцевой картинкой лежало слишком много настоящего.       А потом ему сказали встать над Хёнджином. На кровати. Почти буднично, так равнодушно, словно просто попросили подвинуться на полшага левее или не закрывать объектив плечом.       Режиссёр показывал руками, куда поставить ноги, как опустить взгляд, сколько пространства оставить между ними, чтобы в кадре это выглядело «опасно, но не буквально». Кто-то поправлял покрывало, кто-то двигал прожектор, кто-то просил Хёнджина лечь чуть ниже, повернуть голову, выгнуть шею и не закрывать лицо, и всё это звучало равнодушно, как будто они обсуждали композицию кадра, а не клали между ними на эту чёртову кровать все те факты, которые оба годами избегали.       Хван лежал под ним в красном полумраке, обвитый цепями, и был невыносим.       Крис знал, что это работа, знал, что вокруг камеры, ассистенты, операторы, режиссёр, хореограф, знал, что у Хёнджина есть метка, свет, задача, выражение лица, которое нужно держать, и движение, которое необходимо повторить столько раз, сколько потребуется, пока у всех за монитором наконец не совпадут картинка, звук, угол, желание и коммерческий потенциал. Всё это он знал головой так отчётливо, что мог бы сам пересказать кому угодно, если бы только собственное тело не решило в очередной раз доказать, что голова в этой ситуации могла идти нахуй со своими аргументами.       Хёнджин двигался с этой своей выученной, натренированной, почти жестокой в степени правдивости пластичностью, будто камера была его тайным любовником. Он прогибался ровно настолько, чтобы свет проходил по линиям тела, чтобы ткань натягивалась там, где нужно, чтобы в кадре возникало ощущение сопротивления чему-то невидимому, чему-то большему, чем просто мужчине над ним. Волосы беспорядочно падали на его лицо, разбитое нестерпимой нуждой, пухлые губы томно приоткрывались на вдохе, затуманенный взгляд то находил Криса, то ускользал от него, и каждый раз, когда возвращался, Бан чувствовал, как его рассудок тихо отходит на шаг назад и оставляет разбираться со всем этим пиздецом одному.       В кадре Хван был живым, распалённым, жаждущим, погружённым в происходящее настолько, что верилось без труда, он готов отдаться, он жаждет этого. Вне кадра он оставался мёртвым для Бана. Именно это добивало сильнее всего, ведь Хёнджин щедро отдавал другим людям это своё лицо, рваное дыхание, одержимость во взгляде, почти просьбу, почти сопротивление, почти правду, при этом оставляя Кристофера за пределами всего.       — Чан, выпрями спину, — скомандовал режиссёр, не отрываясь от монитора. — Не так жёстко. Ты не угрожаешь ему. Ты его держишь.       Крис хотел рассмеяться прямо посреди съёмочной площадки, потому что эта фраза звучала как издевательство, написанное кем-то с особенно извращённым чувством юмора. Он его держит. Конечно. Как будто он хоть когда-то умел держать Джина так, чтобы не оставлять синяки. Как будто вся их история не состояла из попыток оттолкнуть мягко, удержать грубо, а после выдать эти ёбаные американские горки за соблюдение границ.       — Ещё раз, — попросил режиссёр. — Хёнджин, больше сопротивления в теле, но взгляд мягче, как будто ты умоляешь его. Чан, стой ровно. Спина! Да, вот так.       Музыка пошла снова, бит ударил по стенам глухо, цепи звякнули, и Хван выгнулся сильнее, медленно повернул голову, скользнул рукой по покрывалу, сжал пальцами ткань, и всё это было настолько красиво, выверено изящно, невыносимо горячо, что у Криса на секунду потемнело в глазах.       Он стоял над ним, как требовали, держал корпус, дистанцию, дыхание, весь свой проклятый профессионализм, пока внутри хотелось рявкнуть «стоп», закрыть Джина от всех этих камер и одновременно встряхнуть его за плечи, чтобы тот перестал отдавать им эти эмоции, эту «правду», которая на самом деле была ложью, что скрывала истину лучше любой фальши.       Потому что Хёнджин отдавал… Он продавал эту картинку так, будто решил, что раз уж они хотят увидеть падение, он покажет им такое, что они сами попросят повторить, увеличат бюджет, закажут ещё один сет и потом с умным видом назовут это артистической смелостью.       — Отлично, — захлопали у монитора. — Очень круто смотрится!       Кристофер услышал это и почувствовал, как его передёрнуло, а Хёнджин, конечно, снова это заметил. В момент между дублями он поднял глаза на Криса снизу вверх, и в этом взгляде не было никакой просьбы, не было смущения и прежнего честного испуга, который иногда прорывался сквозь наглость. В нём было усталое, холодное, почти насмешливое «видишь?».       Видишь, им нравится. Видишь, как хорошо это работает. Видишь, во что мы превратились.       Дубль закончился, объявили перерыв, кто-то тут же подскочил к Хёнджину, кто-то протянул Кристоферу воду, кто-то рядом предложил перекусить, потому что они почти ничего не ели с утра. Голоса смешались в один бесполезный фон: «здорово получилось», «давайте ещё крупный план», «поправить свет», «Чан, тебе принести сэндвич?», «пять минут, потом продолжаем».       Крис прошёл мимо молча, без извинений, без кивка, без выученной вежливости, которая обычно включалась у него быстрее сознания и помогала пережить что угодно. Стафф что-то сказал ему вслед, кажется, но он уже не слушал, потому что ему нужно было выйти отсюда, пока не сделал что-нибудь по-настоящему идиотское. Например, не схватил Хвана за ворот пиджака и не спросил при всех, какого хуя тот смотрит на него так, будто всё ещё имеет право что-то требовать, если потом уходит первым без единого объяснения.       Служебная дверь открылась с тяжёлым скрипом, и на улице воздух оказался холоднее, чем Чан ожидал. Не свежим, конечно, потому что рядом стояли фургоны, гудел генератор, пахло бензином, мокрым асфальтом, разогретыми проводами и дотлевающими окурками, но после павильона даже это казалось настоящим спасением.       Крис сделал несколько шагов от входа, остановился, сжал кулаки и вдруг со всей дури пнул ближайший мусорный бак. Глухой металлический удар разлетелся по парковке, бак дёрнулся, откатился на несколько сантиметров, внутри что-то мерзко звякнуло. Стопу сразу прострелила тупая боль, заслуженная до абсурда, и Кристофер на секунду даже обрадовался ей, потому что боль хотя бы была простой и понятной: вот нога, вот металл, вот последствия, идиот, вот причина и результат без всей этой ёбаной художественной интерпретации.       — Блядь, — выдохнул он, крепко зажмурившись. — Сука!       Хотелось кричать не что-то конкретное, просто орать до сорванного горла, рычать, рвать на себе волосы, бить кулаками по стене, пока суставы не распухнут, сделать хоть что-то, что наконец совпадёт с тем, что происходило внутри. Потому что там не было заготовленных слов и дельных мыслей. Там был только шум, красный свет, Хёнджин под ним, команда «ты его держишь», взгляд сверху вниз и чудовищное понимание, что всё это действительно выглядело чертовски хорошо.       От этого было хуже всего.       Он пошёл вдоль парковки сначала почти рывками, потом ещё быстрее, не разбирая дороги. Обогнул фургон, прошёл мимо курилки, свернул к пустой части территории у отеля, где свет фонарей ложился на землю грязными жёлтыми кругами. Несколько раз ему попадался кто-то из стаффа — стоял у дальнего входа, говорил по телефону, тащил коробку с реквизитом, — и Крис каждый раз отворачивал лицо, хотя и так выглядел, наверное, как человек, которого лучше не трогать.       Он навернул один круг, потом второй, потом третий, уже почти не понимая, куда идёт и зачем вообще продолжает двигаться. Дыхание сбилось. Сначала просто почувствовал, как воздух перестал проходить достаточно глубоко, застревая где-то в глотке. Потом начало неметь лицо, пальцы стали непослушными, будто он долго держал руки в ледяной воде. Сердце застучало так тупо и громко, что, казалось, его было слышно снаружи, через костюм, через кожу, через весь этот грёбаный образ мужчины, который должен выглядеть опасно, собранно и сексуально.       Крис остановился у бордюра, попытался вдохнуть, не смог, попытался ещё раз и вот тогда его накрыло по-настоящему, без красивой драматичности, без падения на колени в свете фонаря, без великой сцены внутреннего надлома, которую потом можно было бы снять крупным планом и залить музыкой. Просто тело, которое слишком долго терпело, наконец решило выйти из строя.       Горло сжалось, грудь стала тесной, в ушах зашумело, а перед глазами поплыли мутные пятна. Он сделал ещё пару шагов, почти споткнулся, опустился на корточки, схватил голову руками и попытался заставить себя успокоиться.       Вдох. Не выходит.       Ещё раз. Сука, давай.       Попробовал ещё раз, скрипнул зубами, упёрся локтями в колени и беззвучно выругался себе под нос. Пальцы зарылись в волосы, испортили укладку, за которую стилисты убили бы его на месте, и на секунду эта идиотская мысль почти помогла отвлечься. Почти. Начал считать, как когда-то советовали при панике: четыре на вдох, задержка, шесть на выдох. Ничего не получалось.       Красный свет. Кровать. Цепи. Верёвки.       Хёнджин под ним.       В кадре. В постановке. На площадке.       Камеры. Люди. Режиссёр. Работа.       Работа, блять, Крис.       Зажмурился сильнее и сдавил виски руками, будто мог физически остановить собственные мысли, прижать их ладонями к черепу, удержать, не дать им снова вывалиться наружу всеми этими образами.       Он не знал, сколько просидел так. Минуту, пять, десять, целую маленькую вечность, в которой на парковке было холодно, генератор продолжал гудеть, по асфальту шуршали редкие машины, за стеной суетились люди, которым нужно было закончить клип, потому что отель оплачен, команда собрана, график горит, релиз ждать не будет. Мир, как обычно, не собирался останавливаться только из-за того, что у Кристофера Бана внутри случился обвал всех несущих конструкций.       Постепенно воздух начал проходить глубже, не нормально ровно, но достаточно, чтобы не умереть прямо у мусорных баков в костюме для концепта о грехопадении, что, если честно, было бы слишком уж тупым символизмом даже для его жизни.       Крис медленно поднял голову. Волосы растрепались, пальцы дрожали, костюм наверняка испачкался, во рту стоял кислый привкус страха, а в груди всё ещё скребло. Он вытер лицо ладонью, заставил себя встать и несколько секунд просто стоял, глядя на светящиеся окна отеля. Там его ждали. Там была камера. Там нужно было продолжать выполнять свои обязанности. Там был Хёнджин.       Кристофер шумно выдохнул, поправил воротник и пошёл обратно, потому что именно это они все умели лучше всего — возвращаться в кадр, даже если за его пределами уже нечем было дышать.       Когда клип вышел, всё стало ещё хуже, хотя Чан, если честно, уже не верил, что у этого дна вообще остались какие-то подвальные помещения и технические шахты, куда их можно было бы спустить ради промо-стратегии.       Сначала был обычный релизный шум: уведомления, сообщения менеджеров, графики публикаций, напоминания, ссылки, короткие поздравления, чужие радостные «получилось очень сильно», которые полетели в рабочие чаты ещё до того, как Крис успел нормально проснуться. Телефон вибрировал на столе, экран вспыхивал снова и снова, а он сидел на краю кровати в тишине, с сухим горлом, тяжёлой головой и странным ощущением, что ему сейчас предлагали посмотреть не клип, а результаты вскрытия, оформленные в фирменных цветах компании и выложенные по расписанию.       Компания устроила внутреннюю презентацию, разумеется, в конференц-зале с большим экраном, рядами стульев, приглушённым светом и людьми, которые умели хлопать ровно в тот момент, когда это требовалось. Не только для Хвана и Бана, конечно, потому что в программе были и другие юнитные релизы, но от этого становилось даже хуже, потому что их личный крах стоял в очереди между двумя красивыми, беззаботными, яркими картинками.       Кто-то из креативного отдела сказал несколько вступительных фраз, поблагодарил команду, отметил сложность концепта, визуальную зрелость, сильную работу артистов и точное попадание в настроение трека. Всё звучало профессионально, почти торжественно, как будто они действительно собрались смотреть результат большой работы, а не документальное подтверждение того, что в любом другом помещении выглядело бы как повод для долгого, неприятного разговора.       Крис сидел среди остальных и смотрел не на экран, а на свои руки: на костяшки пальцев, на тонкую складку кожи у большого пальца, на ноготь, который в последний раз отрезал почти до мяса, на царапину возле запястья. На что угодно, только не вперёд.       Когда свет в зале окончательно приглушили, у него на секунду сжалось горло, хотя музыка ещё даже не началась, но тело уже всё узнало раньше головы. Эту плотную тишину перед первым кадром, этот будущий красный оттенок, который сейчас зальёт экран, этот первый крупный план, за которым пойдёт всё остальное.       Первые секунды он ещё пытался, правда пытался, поднял глаза, увидел заставку, самого себя в кадре, Хёнджина в той постели, и сразу опустил взгляд обратно, потому что желудок сжался так резко, словно у него внутри не тревога поднялась, а вскрылась язва.       Рядом кто-то тихо выдохнул, шепнул «вау», почти незаметно наклонился вперёд, вовлечённый, восхищённый, уже пойманный в коммерческую ловушку. Крис слышал это всё слишком отчётливо: шелест ткани, пластиковый щелчок бутылки воды, чей-то короткий смешок, низкий бит из колонок, свой пульс где-то в ушах.       Он не смотрел. Не мог. Сидел с таким лицом, как будто просто сосредоточился, будто оценивал звук, монтаж, цветокор, общую подачу, а не считал секунды до конца, пытаясь не встать и не выйти из зала прямо посреди презентации. Один раз всё-таки поднял глаза, почти случайно, не вовремя, с каким-то глупым упрямством, словно решил, что раз уж пережил съёмки, то переживёт и просмотр этого кошмара на экране. Попал ровно на кадр, где его рука была у горла Хёнджина.       Красиво. Очень красиво. Настолько, что у Криса мгновенно заболели глаза, как от солнечного ожога с пятном на роговице. Он снова посмотрел вниз и больше не поднимал голову до самого последнего такта.       После просмотра хлопали, кто-то даже свистнул, кажется, из младших, и тут же смущённо заткнулся под взглядом старших. Креативный директор сиял. Режиссёр говорил, что они оба «отдали кадру невероятную энергию», что получилась «редкая страсть», что в некоторых моментах «невозможно отвести взгляд», и Кристоферу хотелось сказать, что да, знаете ли, в этом, блять, и проблема.       Вместо этого он кивнул, улыбнулся, поблагодарил и произнёс какую-то ровную, взрослую, абсолютно сухую фразу о том, что команда проделала огромную работу. Потому что понимал, если откроет рот чуть шире, оттуда выйдет уже что-нибудь такое, после чего придётся срочно собирать ещё одно совещание с менеджерами, юристами и специалистами по кризисным коммуникациям.       Хёнджин сидел в нескольких людях от него — спокойный, собранный, с тем выражением лица, которое ничего не выдавало, — и смотрел на экран безотрывно, когда на нём снова включили отдельные кадры для обсуждения. Он слушал комментарии, слегка кивал, иногда отвечал что-то короткое и вежливое, будто речь шла о чужой работе, чужом лице, чужом теле, чужой шее под чужой рукой. В какой-то момент хореограф сказал, что его пластика в клипе выглядит особенно «сексуальной» и «опасной», и Хван улыбнулся той самой правильной улыбкой артиста, который умеет принимать комплимент, не показывая, куда именно тот ударил.       Ребята начали писать в общий чат ещё там, в зале для демонстрации, потому что молчать после такого было невозможно, а говорить вслух, видимо, тоже не хватало смелости.       Джисон:       НУ ВЫ ЕБАНУЛИ ВООБЩЕ УФФФ       я извиняюсь, конечно       но это, блять, незаконно       я тоже так хочу!       Чанбин:       Клип реально мощный       Монтаж ахуенный       Трек пиздатый       Вы красавчики       Феликс:       Вы оба выглядите невероятно       Я серьёзно       Это нереально красиво       Попросите поставить на повтор       Сынмин:       Наконец-то кто-то в этой группе       понял, что значит держать лицо       Джисон:       ЛИЦО???       там не лицо держали       там весь фандом за горло держали       и меня, лол       обкончаться можно       Чонин:       мне всё равно почему-то неловко       смотреть это с вами рядом хаха       Хёнджин-хён, Чани-хён,       правда отличная работа!       Минхо:       Молодцы       Но я бы лучше запретил вам теперь       находиться наедине в одной комнате       без ответственного взрослого       Джисон:       Минхо-хён ты ж ответственный       проконтролируй это непотребство       ахахахха       Минхо:       Вот именно поэтому я и против, Сони       Крис читал сообщения и чувствовал, как его буквально начинало трясти. Сначала дрожь пошла по пальцам, потом поднялась выше, в запястья, в предплечья, в плечи, мелкая и мерзкая, не похожая ни на холод, ни на усталость.       Все радовались, не притворялись даже. Им правда понравилось, и Кристофер не мог на них за это злиться, потому что ребята видели ровно то, что им показали. Они не знали про туалет у служебного выхода, дешёвое мыло из дозатора и раковину, над которой он стоял, пока пытался не ненавидеть собственное тело до рвоты. Не видели мусорный бак на парковке, боль в ноге после удара, бордюр, возле которого он сидел на корточках, пытаясь вдохнуть, чтобы не потерять сознание.       Они видели страсть.       Крис видел место преступления.       Телефон снова завибрировал в руке, экран вспыхнул очередным сообщением. Хёнджин ничего не писал, даже не поставил реакцию, не кинул в ответ сухое «спасибо». Если бы он бросил в чат какую-нибудь ядовитую фразу, если бы усмехнулся и написал «ну а что вы хотели» или «старались для вас», если бы хоть как-то обозначил себя внутри этого общего восторга, Кристофер, наверное, смог бы разозлиться и сказать себе, что Хван опять играет, провоцирует, делает вид, что всё понимает лучше остальных.       Но Хёнджин молчал.       В первый день Крис не посмотрел клип, во второй тоже. Через три дня он всё ещё его не посмотрел.       Ссылки мелькали в чате, в рабочих сообщениях, в новостях, в отчётах, в фанатских реакциях, которые менеджеры иногда пересылали с комментариями вроде «отличный отклик», «очень сильное вовлечение», «эта сцена хорошо разошлась».       Он видел превью, стоп-кадры, обложки эдитов. Видел собственную руку на шее Хёнджина так часто, что начал презирать даже форму своих пальцев. Но сам ролик не включал ни разу, ни ночью в студии, когда был один, ни в комнате, когда остальные ворошились в своих койках, ни утром, ни днём, ни между расписаниями, ни после репетиции, ни в те редкие свободные минуты, которые нормальный человек, возможно, потратил бы на отдых.       Несколько раз открывал вкладку и закрывал её до загрузки. Один раз даже дошёл до чёрного фона перед началом видео, увидел отражение своего лица в экране телефона и заблокировал его так резко, словно тот мог спросить, чего именно он боится.       Почти неделя прошла, прежде чем Кристофер всё-таки нажал play. Ночью, конечно же, потому что все самые тупые решения почему-то принимались именно ночью, когда в комнате было достаточно темно, и все спали или делали вид, что спят.       Сначала Крис лежал на спине, потом сел, потому что смотреть лёжа оказалось почему-то невозможно. Открыл видео и сразу уменьшил его до маленького окна почти смешного размера, будто если картинка будет крошечной, детали не смогут добраться до него. Идиотская логика, разумеется, но другой у него не было. Сглотнул. Включил. Музыка в наушниках началась тихо, потому что звук был выкручен почти в ноль, и первые секунды Кристофер слышал лишь свой пульс и едва заметный шорох наволочки под головой.       Двадцать три секунды.       Ровно столько он посмотрел, прежде чем выключил. Не поставил на паузу, не свернул, не отложил на потом, а именно выключил, закрыл приложение, заблокировал телефон и уронил его на кровать рядом с собой, как что-то нестерпимо горячее. Сердце уже билось быстро, дыхание снова стало обрывистым, а в горле появился спазм настолько знакомый, что его передёрнуло.       Двадцать три секунды. Достаточно, чтобы снова отбросило туда, в воспоминания, которым не было места в его голове, и которые всё же никак не уходили.       Крис сидел в темноте и думал, что, наверное, весь интернет теперь видел их лучше, чем они сами когда-либо решались. Только интернет называл это творчеством, химией, смелым концептом, визуальной зрелостью, а Кристофер всё ещё не мог найти для этого ни одного слова, от которого не хотелось бы умереть.       Через пару часов ему пришло первое личное сообщение от Хёнджина за долгие месяцы. Не в общий чат, не по работе, не короткое «ок» на пересланное расписание, которое можно было бы принять за автоматический ответ, а именно отдельное, прямое, без повода, невозможное в своей простоте.       Кристофер заметил уведомление уже под утро, когда сидел за столом на кухне и пытался убедить себя, что просто перебирает старые наброски в блокноте, а не прячется от мыслей среди недописанных строк и зачёркнутых рифм.       На экране светилось имя. Крис не сразу взял телефон, сначала просто смотрел на него, будто перед ним лежало что-то подозрительное и потенциально опасное, вроде забытой сумки посреди вокзала. Сердце отреагировало раньше него, стукнуло резко, глупо, взволнованно, и от этого стало тошно. Столько месяцев молчания, аккуратных обходов в коридоре, рабочих фраз, сказанных мимо, через стафф, через ребят, через воздух между ними, и вот теперь одно лишь имя на экране снова заставило его сидеть неподвижно, с пересохшим горлом и пальцами, которые не хотели слушаться.       Он всё-таки разблокировал экран.       Хёнджин:       Этот клип лучше того ролика,       что мы смотрели вдвоём       Кристофер перечитал сообщение один раз, потом второй, затем третий, хотя слов там было мало и смысл он понял сразу. Грудную клетку будто осторожно, почти нежно, но вскрыли изнутри тупым ножом.       Он опустил телефон на колено и долго смотрел куда-то в стену, за которой была вторая спальня, кровать, вещи и сам Хёнджин — совсем рядом, в нескольких метрах, за тонкой перегородкой, через которую иногда было слышно, как кто-то ворочается, кашляет или роняет что-нибудь на пол.       Смешно, правда. Им мешала всего одна стена, чтобы оказаться рядом, и не хватало нескольких лет, чтобы научиться говорить человеческим языком.       Крис должен был ответить что-нибудь нормальное, простое, нейтральное, чтобы не превратить это первое личное сообщение в ещё одну проблему для обоих. «Не сравнивай». «Не надо напоминать». «Почему не спишь?». Все варианты звучали либо жалко, либо поздно, либо так, словно он снова пытался закрыть дверь, только на этот раз чуть тише, аккуратнее, чтобы потом можно было сказать себе, что он хотя бы не хлопнул ею Хёнджину по пальцам.       Телефон потяжелел в руке. Кристофер несколько секунд смотрел на пустую строку ввода, чувствуя, как внутри поднимается это старое, знакомое оцепенение: напиши хоть что-нибудь, не молчи опять, придурок, не оставляй его одного на той стороне фразы, которую он, возможно, выдавливал из себя несколько часов, дней, недель, не превращай его попытку дотянуться до тебя в очередное доказательство, что с тобой бесполезно разговаривать.       Он набрал: «Не делай этого с нами».       Посмотрел. Стёр.       Набрал: «Зачем ты это написал?»       Стёр.       Набрал снова: «Согласен».       Стёр.       Набрал: «Лучше не значит легче».       Слова были неприятно честными, после которых нельзя было полностью отступить назад и сделать вид, что речь шла только о клипе.       Он всё-таки отправил их.       Ответ пришёл не сразу. Эти несколько минут оказались длиннее, чем должны были быть, и Крис успел услышать, как его дыхание снова стало поверхностным и сбитым, как кровь стучала где-то в висках, как за стеной еле слышно двигался кто-то. Наверное, Хёнджин.       Кристофер положил телефон экраном вниз, потом почти сразу перевернул обратно. Идиот. Взрослый мужик, лидер группы, артист, который мог выйти на сцену и заставить целый зал стадиона визжать, сейчас сидел в волнительном ожидании, как стажёр перед первым выговором.       Хёнджин:       Ты всё-таки посмотрел?       Бан закрыл глаза, шумно втянул носом воздух глубже и медленно выдохнул.       Крис:       Не до конца       Хёнджин:       Слабак       Чан почти усмехнулся, и от этого стало ещё больнее, потому что на долю секунды в этом одном слове мелькнул прежний Хван. Не полностью, не по-настоящему, не так, чтобы можно было обмануться, но всё же маленькая искра была.       Крис:       Да       Он смотрел на свой ответ и понимал, что он значит слишком много для одной тупой реплики.       Да, слабак. Да, не смог посмотреть. Да, не выдержал того, как всё получилось. Да, всё ещё не знаю, что делать с тем, во что мы превратились. Да, я всё ещё стою где-то у порога той комнаты, из которой ты, кажется, уже ушёл, только оставил свет включённым, чтобы я видел, насколько пусто стало внутри.       Хёнджин ничего не писал, и новое сообщение пришло лишь через двадцать минут, когда Кристофер уже успел убедить себя, что на этом всё, что Джин просто бросил ему кость, посмотрел, как он дёрнулся, и снова исчез в свою холодную, отточенную тишину.       Хёнджин:       1%       Крис:       Что?       Секунда. Две. Три.       Хёнджин:       1% от того, что было в действительности       Кристофер смотрел в окно чата так долго, что экран успел потускнеть.       Крис:       Было?       Ответ пришёл сразу.       Хёнджин:       И прошло.       В этой фразе не было смайла, явной насмешки, даже привычной ядовитой ленцы, и именно поэтому она вдруг прозвучала странно. Не утешающе, даже близко нет, но так, будто Хван на секунду перестал держать нож остриём вперёд и просто положил его между ними на стол.       Чан сдавленно выдохнул.       Крис:       Мне жаль       Отправил и сразу понял, что этого опять было мало, настолько ничтожно мало, что было стыдно за саму попытку, будто плеснул стакан воды в горящий дом и теперь стоял с ублюдским лицом, ожидая, что пламя хотя бы сделает вид, что заметило его старания.       Он ждал ответа. Чат молчал.       Сообщений больше не было.       Кристофер почувствовал, как под рёбрами что-то сжалось так резко, что стало больно, и паника пришла не приступом, не привычным обвалом дыхания, а холодным, иррациональным ужасом. Он быстро добавил ещё несколько слов, которые в тот момент показались правильными, бережными, необходимыми, и нажал кнопку так, будто если задержится хотя бы на секунду, то успеет понять, насколько всё это трусливо.       Крис:       Так будет лучше для нас обоих       Сообщение ушло, и только после Кристофер осознал, что снова сделал именно то, что умел лучше всего, — взял живое, дрожащее, страшное «мне жаль», едва успевшее появиться между ними, и накрыл его сверху аккуратной, правильной, мёртвой фразой, похожей не на заботу, а на крышку гроба.       Крис смотрел на две синие галочки в чате и чувствовал, как собственные слова начинают отдаляться от него, терять то жалкое подобие смысла, которое он пытался в них вложить, и превращаться из попытки защитить во что-то гораздо более мерзкое.       Фраза звучала так, словно они были двумя взрослыми людьми, которые спокойно обсудили ситуацию, взвесили риски, выбрали разумную дистанцию и теперь могли с уважением разойтись по своим сторонам, не разрушив друг другу жизнь. Как будто за этим не стояли месяцы молчания и годы избегания одного единственного вопроса: что между нами?       За стеной едва слышно скрипнула кровать, и Крис замер. Прошло несколько минут. Потом ещё. Ответа не было. В чате не появлялось ни точки, ни смайла, ни индикации набора, ни сухого «ясно», ни злого «да пошёл ты», которое, если честно, было бы почти милостью, потому что злость хотя бы оставляла между ними что-то живое, за что можно было бы зацепиться вместо этой окончательной пустоты. Хёнджин не дал ему ничего из этого.       Кристофер опустил телефон на стол, попытался не смотреть на него, но сразу же снова взял и открыл чат.       Набрал: «Я не это имел в виду».       Посмотрел. Стёр.       Набрал: «Нам нужно поговорить».       Стёр.       Набрал: «Хённи, я идиот».       Стёр. Провёл ладонью по лицу.       Под пальцами кожа была горячей, во рту пересохло, в соседней комнате стояла такая тишина, что он вдруг начал слышать в ней всё: чужое дыхание, шорох простыни, звук телефона, отложенного экраном вниз, может быть, даже ту паузу, в которой Хёнджин сидел по ту сторону стены и ненавидел его.       Тогда Крис впервые подумал, что, возможно, Джин написал ему не для того, чтобы уколоть, не для того чтобы проверить, выдержит ли он, не чтобы снова создать между ними напряжение и потом красиво уйти, оставив Бана разбираться с последствиями. Может быть, он написал, потому что тоже не знал, куда этот 1% деть. Может быть, под всей этой холодной насмешкой и отточенной вежливостью, всё ещё оставалось что-то настоящее, мешающее спать, и он, кретин, снова ответил так, будто перед ним была проблема, которую нужно аккуратно решить, чтобы не мешала расписанию.       Ближе к рассвету, когда Кристофер уже закрыл блокнот, поднялся со стула, проклиная затёкшие мышцы, потёр уставшие глаза и убедил себя, что ответа не будет, потому что на некоторые сообщения не отвечают не из жестокости, а потому что ответить на них нечем, телефон всё-таки коротко завибрировал. Он схватил его сразу.       Хёнджин:       Согласен.       Одно слово. Точка. Теперь между ними было всё кончено, даже не начавшись.       Крис долго смотрел на экран, пока буквы не начали расплываться, и впервые осознал, что иногда хуже всего не когда человек спорит, бьёт в ответ, говорит что-то жестокое или игнорирует, а когда он просто соглашается с твоей трусостью, потому что давно с ней смирился.