he likes it when it hurts (no, he doesn’t)

      Крис понял, что любит Джина, совсем не так, как это принято показывать в кино, где человеку обязательно нужно остаться одному в роскошном номере отеля, налить себе что-нибудь крепкое, уставиться в ночной город за стеклом и внезапно получить по голове красивым осознанием с правильным освещением, драматичной паузой и внутренним саундтреком.       С ним ничего подобного не было.       Мысль промелькнула в прямом эфире, под нещадным светом студийных ламп, от которого пересыхали глаза, с микрофоном у воротника, провод которого неприятно тёр шею, под аккомпанемент смеха ребят рядом. Ведущий напротив задавал очередной стерильно безопасный вопрос интервью из категории «скажите что-нибудь трогательное, чтобы редактор потом красиво вставил это в нарезку».       Хёнджин сидел справа через два кресла, закинув ногу на ногу с такой ленивой расслабленностью, будто не спал три часа, не выпил четыре кофе вместо завтрака и не успел за последние сутки сменить два самолёта, пять костюмов и одно лицо.       Он улыбался той самой улыбкой для фанатов, которую вытачивают годами, шлифуют перед зеркалом, тестируют на камерах, проверяют на фокус-группах и потом носят как дорогой аксессуар к любому концепту. Достаточно чуть приподнять уголок губ, задержать взгляд на объективе ровно на полсекунды дольше приличного и дать людям за экраном возможность думать, что это предназначалось лично им.       Кристофер знал эту улыбку лучше, чем ему вообще полагалось знать. Знал, где у неё шов, где начинался глянец, где настоящий Хван отступал куда-то внутрь, освобождая место продуманному, опасному, недоступному образу, который отлично смотрелся на постерах, в тизерах, на обложках и во влажных фантазиях фанатов. Знал, как после таких съёмок Джин обычно стирал тон с лица чересчур жёстко, до красных пятен на скулах, словно пытался смыть не макияж, а чужие ожидания, намертво прилипшие к коже.       Воздух в студии был густым от лака для волос, пудры, горячего пластика ламп, стойких нишевых духов и кофе из бумажных стаканов, который давно остыл, но всё равно стоял где-то у ног стаффа. В наушнике у кого-то тихо трещала связь, оператор за камерой переступал с ноги на ногу, кроссовки скрипели по полу, и весь этот идеально собранный кадр держался на таком уровне усталости, что иногда Крису казалось, если вдруг выключить свет, они все просто молча осядут на пол и уже не встанут.       Ведущий завёл избитую тему про взросление, путь группы, изменения за годы и прочий фарш, который всегда пах заранее приготовленной сентиментальностью и правильными ответами. Все наигранно засмеялись, потому что сейчас кто-нибудь должен был произнести что-то безопасное о безмерной благодарности, постоянной поддержке, команде, фанатах, мечте, которая сбылась лишь благодаря тяжёлой работе, и далее по списку. Весь тот до блеска отполированный бред, который они давно могли цитировать даже под наркозом.       Крис вдохнул поглубже, собираясь, как обычно, взять это на себя, подставить плечо, выдать ровный голос, спокойную улыбку и очередную порцию убедительной лидерской выдержки, чтобы все расслабились.       Но Хёнджин опередил его.       — Думаю, мы все стали лучше врать, — сказал он легко.       В помещении на секунду повисла такая тишина, будто кто-то выдернул из эфира батарейку. Даже софт-боксы, казалось, зашипели громче, и Кристофер отчётливо услышал, как один из операторов сдвинул камеру, из-за чего скрипнул штатив.       Джисон первым прыснул в кулак, Феликс ткнул его локтем в бок, кто-то из стаффа выдохнул так нервно, словно уже мысленно писал объяснительную директору, продюсеру и, на всякий случай, лично господу богу, если тот тоже смотрел трансляцию, в то время как ведущий рассмеялся громче, чем требовалось, мгновенно выставив происходящее шуткой.       Чан не смеялся.       Он смотрел на Хёнджина и чувствовал, как под воротником собирается пот, как от белого студийного света начинает пульсировать где-то за глазами, а пальцы сами собой сжимаются на подлокотнике, хотя лицо у него остаётся спокойным. Конечно, он ведь Бан Чан — человек, который мог развалиться внутри хоть на мелкие острые куски, но обязан был сделать это тихо, без мусора на полу и желательно после окончания расписания.       Джин даже не посмотрел на него после сказанного, и именно в этом заключалась вся подлость и отточенная жестокость нынешнего Хвана. Раньше он обязательно проверил бы реакцию, скользнул бы взглядом по лицу Бана, выловил бы дёрнувшуюся челюсть, напряжение в теле, микроскопическую потерю равновесия в этом правильном, непоколебимом фасаде.       Теперь ему не требовалось подтверждение, ведь он и без того прекрасно знал, что попал.       — В хорошем смысле, конечно, — добавил Хёнджин, лениво демонстрируя камере улыбку того, кто только что бросил гранату в комнату и аккуратно прикрыл дверь. — Мы стали профессиональнее.       Все снова заулыбались, но уже не так свободно, а со странным коллективным облегчением.       Крис тоже улыбнулся на автомате, ровно насколько нужно было тому, кого уже много лет называли одной из самых надёжных фигур индустрии. Спокойный, стабильный, зрелый, собранный из терпения, выученной вежливости и невероятного умения не подавать признаков внутреннего разложения нервной системы.       Иногда ему правда хотелось истерично рассмеяться от того, насколько отвратительно хорошо у них всё получилось.       Когда-то Чан был совсем другим.       Он хлопал дверями так, что в общежитии осыпалась штукатурка с косяков, постоянно срывался на младших по поводу и без, громко матерился даже при старших, орал в подушку до сорванного голоса и бил кулаком по столу в студии, пока Чанбин не вытаскивал из-под его руки мышку, микшер и клавиатуру.       Тогда Крис мог одним взглядом заставить полную комнату людей замолчать и всерьёз принимал это за контроль, хотя годы спустя запоздало понял, что это был обычный недосып с претензией на характер.       В то время за ним тянулась дурная слава из-за вспыльчивости и агрессии, в том числе по отношению к своим же, и, если совсем честно, он иногда просто блять не вывозил всё то дерьмо, которое компания складывала ему на плечи.       Они реально думали, что молодой парень выдержит роль продюсера, лидера, переводчика, старшего брата, воспитателя и ходячей круглосуточной службы поддержки для восьми человек, пока сам не сдохнет где-нибудь между этажами?       Ему было всего двадцать два.       У него еженедельно горел скальп от жёсткого обесцвечивания, кожа саднила так, что хотелось сунуть её под холодную воду и не вынимать минут сорок, тело работало исключительно на желании доказать что-то всем вокруг, а задницу разрывало от совершенно глупых претензий со всех сторон. Личного времени не хватало даже на то, чтобы уединиться и нормально передёрнуть без ощущения, что сейчас вломится мембер, охранник, менеджер, очередной хуй с планшетом или бейджем стаффа.       Девчонки трейни и некоторые сонбэ периодически писали ему с предложениями настолько однозначными, что даже его умирающий от износа мозг считывал смысл без субтитров. Крис мог после сидеть перед монитором с потными от наушников ушами, с пересохшими красными глазами, с пальцами, уставшими от пластика кнопок, смотреть на сообщение и почти физически чувствовать, как где-то внутри поднимается обычное человеческое желание секса, тишины и нормальной молодости без камер и расписания.       Но менеджер вырывал телефон практически из рук, заряжал ладонью по затылку и разворачивал его кресло обратно к столу, потому что хотеть чего-то для себя было, видимо, неподобающим поведением для человека, которому уже выдали образ ответственного хёна.       Пиши, своди, продюсируй, улыбайся шире, фильтруй слова, думай об имидже группы, следи за лицом, за интонациями, за тем, чтобы не сорваться и не спалиться. Ах да, ещё проконтролируй, чтобы Чонин не сунул пальцы в розетку, Джисон не убился на ровном месте, запутавшись в собственных ногах, а Чанбин не начал спорить со старшими. Или что там ещё могут натворить беспризорные дети?       А… точно.       Ещё сделай так, чтобы блядский Хван Хёнджин снова не подговорил Ли Феликса смыться в ночной клуб после комендантского часа, потому что мальчик вчера, кажется, только закончил школу, а сегодня уже самолично оформился в полноценную проблему.       Чан им не был нянькой, хотя индустрия очень старалась убедить его в обратном и вручить ему метафоричную коляску в руки. Чан сам ещё был без пяти минут оболтусом, которому хотелось хуевертить. Он, может, тоже думал выйти ночью в клуб, склеить кого-нибудь без биографии, без риска для репутации, перепихнуться в грязной кабинке туалета и утром думать не о графике, а о том, откуда у него на шее засос.       У него отняли всё это.       Ладно, окей, он сам первым подписался на эту сделку, сам пошёл за большой мечтой, сам согласился на этот красивый аттракцион с контрактами, сценой, фанатами и постепенным превращением организма в корпоративное имущество. Однако если до дебюта ему ещё перепадали жалкие крохи обычной жизни, то после началась натуральная гормональная катастрофа.       Его ежедневно доводили до абсолютно животного бешенства, до трясучки в руках, до того ебаного состояния, когда мозг уже дымится, но продолжает открывать рабочие вкладки. Безустанная работа шлифовала эту злость до полуобморочного состояния, пока он едва держался на грани, чтобы кого-нибудь не убить, особенно когда в третий раз за день слышал участливое «почему ты так мало спишь?».       Потому что Чанбин, блять, на втором ярусе койки храпел, как сломанный трактор. Потому что сиськи в последний раз видел только в порно роликах, да и те приходилось смотреть без звука, на минимуме яркости и с одним ухом на двери. Потому что менеджеры контролировали каждый шаг, не позволяя даже на унитазе зависнуть дольше необходимого, при этом накидывая такой график мероприятий, будто у Чана в кармане лежало восемь запасных жизней, а текущую можно было смело потратить на ранний инсульт.       Когда-то он действительно был тем самым парнем с недосыпом вместо характера и злостью, которую принимал за силу. Им, блять, пугали мелких стажёров, его имя произносили шёпотом, рядом с ним начинали говорить осторожнее, хотя на деле он был не страшным, а просто вымотанным до одури пацаном.       При этом любая проблема группы, от бытовой мелочи до потенциального инфоповода, шла через него.       Джин завалил учёбу? Крис, поговори. Ликс снова плачет? Крис, успокой. Йена заболел? Крис, проконтролируй. Чанбин начитался негативных комментов? Крис, подбодри. Хан ляпнул хрень в эфире? Крис, извинись. Минхо смотрит на менеджера так, будто мысленно уже выбрал место для его могилы? Крис, разрули.       Он не жил, а обслуживал бесконечный поток чужих «срочно» и «надо». Он не считался таким же живым человеком, Кристофер был ёбанной прокладкой между компанией и ребятами, мягким местом для удара, чтобы сверху не прилетело, а снизу не подпрыгнуло.       А Хёнджин…       Он тогда ещё смеялся иначе, громче и глупее, с совершенно невыносимым юношеским бесстыдством, от которого хотелось одновременно закатить глаза, рявкнуть на него при всех, схватить за шкирку и, желательно, влепить по губёхам, чтобы хоть на минуту стало тихо.       Хван мог завалиться на диван в тренировочном зале, размахивая длинными руками и ногами, и страдальчески стонать о том, что стафф нарушает базовые права человечества, запрещая им есть жареную курицу после одиннадцати вечера. Мог препираться с хореографом до хрипоты, почти довести всех до общепринятого решения закопать его на парковке за зданием, а через пять минут танцевать так, будто его тело изобрели специально для унижения законов физики и самооценки всех присутствующих.       Джин мог смеяться Крису в лицо после очередного выговора, мог фыркать, кривляться, нарываться и делать вид, что не боится вообще ничего и никого, хотя уши у него краснели быстрее, чем он успевал открыть рот и придумать очередную наглую хрень. Мог стоять перед Баном с этим идиотским выражением лица — подбородок вверх, глаза блестят, губы дёргаются, будто он уже заранее смеётся над собственной смертью, — показывая, что да, он услышал, да, понял, и нет, вести себя нормально всё равно не собирается.       Иногда Кристоферу казалось, что Хёнджин специально был таким громким, бесячим и по-особому живым назло тому месту, в котором их с каждым днём учили становиться тише, удобнее и послушнее.       Хван всегда был красивой, шумной, очень наглой язвой, от которой у Бана регулярно дёргался глаз и чесались руки его придушить.       Но он не был такой сукой.       Крис посмотрел на него через плечо Ликса, через свет, через камеру, через эти годы, которые они оба каким-то чудом пережили, отполировали, упаковали в красивые достижения и назвали успешной карьерой. Если честно, вся эта карьера больше напоминала прожорливую тварь, которая долго их жевала, давилась, не смогла нормально проглотить и в итоге выплюнула обратно уже не совсем теми людьми, которых когда-то подобрала на входе.       Хёнджин слушал ведущего, слегка склонив голову, с прядью волос у лица и маленькой родинкой на шее, прямо под линией ворота, которую визажисты обычно прятали под плотным тоном, потому что концепт куклы премиального уровня требовал безупречности.       Крис помнил эту родинку и ещё десяток других.       Мысль ударила внезапно, грязно, низко, почти постыдно, словно мозг, вместо того чтобы заниматься эфиром, вопросом ведущего и выражением своего лица в кадре, решил открыть старую папку с материалами, которые давно стоило заархивировать, залить бетоном и отправить куда-нибудь на дно океана вместе со всеми остальными уликами.       Он вообще помнил слишком много, до идиотского, до неприличного много. Душное общежитие, где невозможно было пройти по коридору и не наступить на чей-нибудь кроссовок, сумку, зарядку и прочую херь. Первый минивэн, в котором пахло потом, бензином и коллективным желанием сдохнуть до следующей остановки. Гримёрки, где они спали сидя, пока стилисты держали их головы за подбородки и рисовали на лицах бодрость, словно её можно было намазать спонжем, зафиксировать пудрой и выдать зрителю в качестве доказательства того, что они счастливы и бесконечно благодарны.       Кристофер помнил, как Хёнджин однажды впервые сказал ему что-то такое, после чего кровь в голове зашумела громче мыслей и всех тех предупреждений, которые нормальный взрослый человек обязан был услышать, записать на бумажку, приклеить себе ко лбу и больше никогда не подходить близко.       В этом заключалась вся проблема. Дело было не только в том, что Хван стал холодным, точным, саркастичным и умел теперь резать фразой так чисто, будто много лет тренировался делать больно.       Настоящая мерзость сидела глубже, ведь Бан отчётливо помнил, каким Хёнджин был раньше, и никак не мог доказать самому себе, что его собственные руки, поступки, слова и даже молчание не лежали где-то в фундаменте этой новой версии Хвана.       — Банчан? — ведущий бодро повернулся к нему. — А ты как думаешь, кто из вас изменился сильнее всего?       Вопрос был простой, почти скучный, из тех, на которые артисты отвечают автоматически, не напрягая ни совесть, ни память, ни внутреннего критика. Крис мог сказать что угодно, ведь вариантов хватало. Чанбин стал увереннее, Сынмин повзрослел, Феликс научился не извиняться за каждый свой вдох или жест. Можно было вспомнить про Чонина, который когда-то смотрел на мир широко раскрытыми испуганными глазами, а теперь умел улыбаться так хитро, что даже мемберы иногда терялись.       Чан мог сказать правду, но такое в их профессии не говорили в микрофон. Правду оставляли в ванной с запотевшим зеркалом, в непрочитанных сообщениях, в дверях, приоткрытых на сантиметр, в правилах, придуманных с отчаянием для того, чтобы всё равно их нарушать.       Он улыбнулся, потому что лицо включило нужный режим раньше, чем мозг успел дописать мысленно ответ.       — Все, — сказал Кристофер ровно. — Мы все очень изменились.       Хёнджин наконец посмотрел на него, всего на секунду, так случайно, что этот взгляд можно было списать на привычку оборачиваться на говорящего. Но улыбнулся он так, словно услышал всё, что Чан не сказал вслух, расшифровал долгую паузу и поставил рядом маленькую ядовитую галочку.       Крис впервые задумался о том, что, вероятно, любит Джина, когда накануне того интервью вечером вышел из их общего группового чата.       Вот так тупо, да. Как какой-то подросток.       Никакого ночного ливня, никакой красиво поставленной сцены с рукой на сердце, позой на одном колене и признанием под дрожащим светом фонаря. Всего лишь студия в два часа ночи, глаза с полопавшимися капиллярами, пустая банка энергетика рядом с клавиатурой и демка, которую лейбл третий раз вернул с формулировкой «недостаточно цепляет». Словно Кристофер должен был вырвать себе из груди ещё один вариант, положить его на стол, аккуратно подписать ребром «вот, пожалуйста, теперь зато царапает» и поблагодарить за ценную обратную связь.       Телефон завибрировал на столе сначала один раз, потом второй, потом начал дёргаться так часто, будто либо случилось что-то ужасно непоправимое, либо ребята в очередной раз решили устроить цирк без предупреждения.       Чан машинально потянулся к нему, не отрывая взгляда от дорожек аудио на экране, где вокальная партия всё никак не хотела ложиться в микс, и только тогда увидел в мессенджере семнадцать новых сообщений. Это само по себе пахло бедой.       Сынмин:       ты серьезно?       Джисон:       АХАХАХАХАХАХАХАХА       Феликс:       Хёнджин, нет, пожалуйста       Феликс:       ДЖИН       Чонин:       я не хотел знать этого перед сном…       Джисон:       лан, скинь фотку хотя б, заценим кккк       Чанбин:       Кто админ? Заблокируйте хорька до завтрашнего утра       Крис посмотрел на экран, затем смахнул выше большим пальцем, хотя уже по реакции остальных было понятно, что ничего хорошего там его ждать не могло. Сообщение Джина висело между чужим ржачем и стикером с горящим мусорным баком.       Хёнджин:       он 6 из 10       член сильно меньше, чем я думал       кринж, короче, не знаю       Чан моргнул один раз, потом второй, прочитал ещё раз, хотя смысла в этом не было вообще никакого, потому что он прекрасно понял всё с первого раза, просто, видимо, решил устроить себе контрольный под грудину. Внутри стало совершенно пусто и одновременно нестерпимо тесно.       Новая пассия.       Конечно.       Хван Хёнджин снова притащил в общий чат кусок своей личной жизни, обмазал его пошлостью и кинул на стол, чтобы посмотреть, кто первым подавится. Крис уже давно перестал запоминать имена, потому что Джин менял их с той же лёгкостью, с какой стилисты меняли ему цвет волос перед камбэком.       Сначала были девочки, потом мальчики, потом кто-то «просто по приколу», «да расслабьтесь, мы просто ужинали», «я вообще-то взрослый мужик», «не делайте такие кислые лица, мы просто потрахались». Потом появились те, о ком Хван рассказывал так подробно, будто специально подбирал слова для того, чтобы они входили под кожу тонко и аккуратно, как иглы, и оставались там гнить.       Телефон снова загорелся.       Хёнджин:       ладно, накину полбалла       руки красивые, зачёт, люблю такое       Джисон прислал голосовое, на фоне которого Минхо орал почему-то на него, а не на виновника спектакля, и это было настолько в их духе, что Крис почти мог представить сцену целиком. Чонин скинул какой-то зумерский мем, не имевший отношения вообще ни к чему из происходящего, но, судя по всему, идеально передававший его личную позицию. Сынмин написал «вы все животные» и через секунду сам себе поставил лайк. Чанбин, как обычно, отмалчивался с тем священным упорством, будто давно понял, что лучший способ выжить в этой группе это не открывать рот, пока вокруг бегают клоуны. Своё слово он скажет позже, когда страсти поутихнут, а пока просто наберет Ликсу, потому что тот опять расстроится из-за поведения друга и будет потом ходить с глазами печального ангела.       Кристофер смотрел на экран и чувствовал, как под рёбрами у него что-то тупо, по-идиотски сжимается, без возможности назвать это чем-то достойным, потому что слово «сердце» звучало бы слишком благородно для него. Сердца у него давно не было. Больше напоминало грязную мокрую вонючую тряпку, пропихнутую куда-то вглубь ещё несколько лет назад и выкрученную теперь обратно чужими изящными руками.       Он не имел прав ревновать.       Вообще никаких прав на Хвана не имел, и это был очевидный факт, который не нуждался в обсуждении. У них не было отношений, признаний, обещаний и общего будущего. Не было даже ни одного нормального разговора, если не считать тех, что начинались с «ты охуел?», продолжались тяжёлым дыханием и синяками на коже, а заканчивались громким хлопком двери.       У них были гримёрки, машины, отели, душевые, где не хватало воздуха, спальни на четверых и студия звукозаписи с камерами в коридоре. Сообщения без приветствий и прощаний, взгляды через весь зал, оставленные вещи на полу и касания, которые после завершения никто не называл прикосновениями, потому что так, видимо, было безопаснее.       Если не дать чему-то названия, можно притвориться, что оно не существует; если не обсуждать, можно не отвечать; если не смотреть долго после, можно убедить себя, что всё это не всерьёз.       Ещё у них было правило.       Самое тупое, жалкое, совершенно ублюдское и при этом удивительно живучее правило, которое они однажды не столько придумали, сколько вытащили из паники, стыда и отчаянного желания сохранить хотя бы иллюзию границ.       Никаких поцелуев.       Как будто это делало их приличными людьми, будто всё остальное не считалось, если рот оставался чист, словно можно было оставить себе последний клочок невинности, когда всё тело уже давно оплавилось, свернулось по краям и завоняло гарью.       Крис ненавидел это правило почти так же сильно, как цеплялся за него, хотя прекрасно помнил каждую чёртову секунду наедине.       Телефон завибрировал снова. На этот раз лично, персонально, метко, без общего чата и спасительного шума вокруг.       Хёнджин:       чего молчишь? :)       Чан выдохнул носом очень тихо и очень медленно, с тем жалким остатком самоконтроля, который ещё держался где-то на соплях. Хотелось по старой, почти забытой привычке взять гаджет и швырнуть в стену со всей дури, чтобы экран лопнул, корпус разлетелся, а эта маленькая мерзкая улыбка в конце сообщения наконец исчезла. Но это была рабочая студия, дорогие панели, камеры за стеклянной дверью, контракт, мать его, репутация, лидерский образ и весь этот набор юного суицидника.       Вот так, оказывается, выглядел полный пиздец. Его персональный ад.       Крис стал правильным слишком поздно, и в этом заключался весь сюр. Стал безопасным ровно в тот момент, когда Джин уже перестал верить в саму идею безопасности, когда само слово «спокойно» для него, видимо, уже звучало бессмысленно после сотни повторений.       Когда Хёнджин ещё смеялся громко, Кристофер был вечно злым, невыспавшимся, перегретым, уверенным, что, если надавить сильнее, мир наконец перестанет разваливаться под руками. Когда Хван ещё мог дерзить просто потому, что был живой, молодой, беззаботный, Бан огрызался и намеренно доводил это всё до срачей. Когда Джин ещё смотрел на него с бешеным любопытством, от которого у Чана почему-то начинали сгорать последние предохранители, он принимал этот взгляд за дерзость, за вызов, за очередную проверку на прочность, а собственную усталость списывал на необходимость быть жёстким.       Теперь Хёнджин знал, куда нажать, как, с какой силой, в какой момент, при ком и каким тоном. Он умел это делать без лишних движений, без прежней мальчишеской бравады, без этого тупого «а что мне будет», потому что больше не проверял их границы собственными зубами. Теперь он работал по уже изученной карте, где все слабые места Бана были отмечены красными флажками, короткими подписями с комментариями и, наверное, небольшой ехидной рожей где-нибудь в углу.       Хван выглядел так, будто давно усвоил мерзкую логику их профессии:       если тебя всё равно будут продавать, оценивать, трогать, обсуждать, разбирать на кадры, приписывать тебе желания, о которых никто не спрашивал, и делать из твоего лица доступный продукт, то можно хотя бы самому выбрать, кому сделать больно в ответ.       Не справедливости ради, не из красивой мести и даже не потому, что это приносило настоящее удовольствие. Скорее из голого инстинкта, из желания не стоять каждый раз смирно, пока тебя снова упаковывают в картонную коробку, чтобы поставить на прилавок.       Крис ненавидел эту мысль, потому что часто узнавал в ней себя, свои старые интонации, способы выживания, тупую привычку кусаться первым и потом делать вид, что просто защищался.       В начале он сам был грубым от неумения быть кем-то другим, от роли, которую ошейником надели на него слишком рано и затянули так туго, что дыхание стало роскошью, а человечность выглядела браком. Джин позже стал грубым уже профессионально, красиво, точно, с холодным блеском, и Крису от этого хотелось биться лбом об микшерный пульт, потому что он видел, у кого тот учился.       Хёнджин не хотел быть съеденным индустрией. Никто из них, наверное, не хотел, но именно так всё и произошло в какой-то момент. Однажды оказалось, что он рос под чужими руками, пока одни укладывали ему волосы, другие правили осанку, третьи просили больше соблазна в мимике, четвёртые обсуждали его так спокойно, будто речь шла о реквизите, а пятые потом писали, что он «наконец нашёл себя».       Это было особенно гадко, потому что никакого «нашёл» там не предполагалось. Скорее «потерял».       Его лицо стало активом, тело — расписанием, травмы — непрофессионализмом, прошлое — риском для имиджа, молчание — загадочностью, плохое настроение — концептом, а любая попытка быть собой требовала официального согласования, подробного объяснения и последующего монтажа, потому что в их мире даже сломанный человек должен был ломаться эстетично, под правильным углом и драматичным освещением.       Компания продавала его образ поэтапно, как новую версию продукта, где сначала шёл милый красивый мальчик, потом соблазнительный визуал, а затем опасный мужчина, дерзкий, резкий, недоступный, с лицом, которое хотелось долго рассматривать и за которое, как будто, уже не нужно было извиняться.       Джин довольно быстро понял, что чем лучше притворяется, тем сильнее его любят, тем меньше лезут в душу, и это знание, если вдуматься, было такой мерзостью, что его хотелось не анализировать, а завернуть в пакет и вынести из головы вместе с остальным токсичным мусором.       Иногда Крис правда не понимал, кого ненавидел сильнее за то, что случилось: индустрию, которая годами учила их быть благодарными за возможность быть купленными, или самого себя, стоявшего рядом в те моменты, когда нужно было не командовать, не отмахиваться, а хотя бы один раз нормально увидеть перед собой не раздражающую проблему, а человека, которому тоже было страшно, больно и стыдно.       Хёнджин однажды ответил ему на это с такой небрежностью, будто между делом.       — Ты носишь на горбу крест, который сам себе вырезал.       Кристофер тогда не понял эту фразу до конца, просто не смог, потому что в тот период вообще плохо разбирался с ситуациями, где требовалось личное участие, а не просто усталый кивок.       Осознание пришло значительно позже, с задержкой размером в несколько лет, когда спорить уже было не с кем, поздно просить прощения, а притворяться, что он ничего плохого не сделал, становилось всё тяжелее.       Он снова открыл общий чат. Там Хван скинул селфи из лифта, где его волосы были растрёпаны, губы припухли от поцелуев или чего похуже, а взгляд выглядел наглым, даже испорченным. Это было неприлично красивое лицо того, кто прекрасно знал, как на него смотрят, как его хотят, и ещё лучше понимал, что эта красота может быть не подарком, а наказанием.       Кристофер почувствовал, как злость медленно опускается горьким осадком на дно желудка, потому что на снимке Хёнджин не выглядел счастливым. Никогда не выглядел, на самом деле.       Хёнджин:       не завидуйте, мальчики       но у кого-то сегодня был секс       Крис нажал на название чата, прокрутил вниз и остановился на строчке «Выйти из беседы», глядя на неё с таким странным, тупым ступором, словно перед ним был аварийный выход из горящего здания. Палец завис над экраном, и на какую-то секунду весь этот абсурд показался ему даже смешным, потому что он пережил десятки паршивых интервью, срывы расписаний, идиотские травмы, скандалы, бессонные ночи, провальные репетиции, истерики менеджеров, панические атаки перед выходом на сцену, чужие слёзы и свои собственные, которые научился не показывать даже зеркалу, потому что оно, сука, тоже иногда выглядело уликой.       Он пережил камбэки, туры, перелёты, апноэ, сорванные демки, ночи, когда тело спало в кровати, а мозг продолжал сводить дорожки, считать людей, искать, кто снова потерял паспорт, голос или рассудок. А добило его сообщение о каком-то парне, имени которого он не знал и не хотел знать вовсе, потому что это сделало бы его реальнее, придало бы этому абсурду форму, лицо, рост, голос, руки конкретного человека, который сегодня трогал того, кого Крис не имел права считать своим.       Он нажал кнопку.       В студии стало так тихо, что наконец было слышно всё: гул компьютера, щелчки где-то в потолке, сухое дыхание кондиционера, почти незаметный треск панелей, собственное дыхание, выходящее неровно, будто после драки, и пульс в голове, который стучал с такой настойчивостью, словно организм пытался отправить ему последнее уведомление перед полным отключением.       Через минуту пришло сообщение.       Минхо:       очень по-взрослому, мужик       он же специально это делает       будь выше этого       Крис не ответил, потому что отвечать Ли в такие моменты означало в очередной раз признать, что тебя поймали на идиотском поступке. Минхо не давил, не морализировал и не пытался спасать, в этом была его отдельная форма жестокости: он просто называл вещи своими именами и оставлял тебя сидеть рядом с ними в тишине.       Да, конечно, специально.       Джин вообще многое делал нарочно. Непозволительно шутил при стаффе, касался ногой под столом, прижимался близко на групповых фото, задерживал руку на спине. Говорил на интервью вещи, от которых остальные ржали, ведущие краснели, фанаты потом нарезали эдиты, а Чан сидел, улыбался и думал, как бы не сломать себе челюсть от напряжения. Рассказывал пошлые подробности с таким видом, будто это был просто грязный юмор, а не пальцы, запущенные прямо под кожу Бану.       Иногда Хёнджин бил обидными словами с такой прицельной точностью, что Кристофер потом не спал всю ночь, лежал в темноте и смотрел в потолок. Иногда Джин вёл себя так, чтобы Крис снова почувствовал себя монстром, и, что самое паршивое, он понимал эту механику: если хён снова монстр, снова злой, опасный, неправильный, снова рычит и давит, то Хвану, вероятно, легче дышать, легче объяснять себе всё происходящее.       Кристофер ненавидел это дерьмо. Ненавидел, что даже сейчас, после всех тех лет, в нём всё ещё оставалось достаточно того прежнего Криса, чтобы захотеть написать что-нибудь резкое, мерзкое, болезненное и сразу понять: Хёнджин именно этого и ждёт.       Самое блядство заключалось в том, что Чан всё ещё видел иногда и в Хване ту самую язву, красивую до раздражения, того самого маленького ублюдка, которому никто толком не объяснил, что жизнь кусается, причём больно и обычно в самое мягкое место. Только теперь этот мальчишка умел улыбаться так гадко, будто одной рукой ласкал по щеке, а другой уже держал лезвие у горла.       Крис откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и накрыл лицо ладонью. Где-то за стеной неторопливо прошёл уборщик, в коридоре тихо пискнул магнитный замок на двери, а на экране всё ещё горела демка, которую нужно было закончить к утру.       Чану было уже двадцать семь. Он стал спокойным, надёжным, взрослым, настолько правильным, что иногда хотелось разбить себе лицо просто для разнообразия, чтобы на нём наконец появилось хоть что-то честное.       Пять лет назад он был другим.       Гораздо хуже.       И Джин тоже был другим.       Гораздо лучше.       Пять лет назад Крис не умел быть человеком, зато умел быть лидером, и тогда ему казалось, что это примерно одно и то же, просто с разной степенью ответственности. Разницу он понял слишком поздно.       Лидер приходил первым и уходил последним. Держался сам и держал остальных, когда все уже были готовы сдаться. Видел, кто опять из мелких не поел с утра, кто делал вид, что колено не болит, кто собирался позорно расплакаться с минуты на минуту, потому что хореограф сказал на три тона жёстче, чем требовалось, а у пиздюка в этом возрасте ещё не было внутренней опоры, только гордость, гормоны и желание не облажаться при всех.       В таких условиях человек хотел бы просто лечь лицом в пол и послать всех нахуй. Крису такую роскошь не выдавали даже в тестовом режиме. Он человеком быть не мог, потому что компания требовала от него музыку, менеджеры давили дисциплину, мемберы ждали, что он всё решит, пока фанаты хотели увидеть искреннюю улыбку.       Организм при этом желал сна, еды и хотя бы десяти минут одиночества, что выглядело смешной, наглой претензией в профессии, где тело вообще редко спрашивали. Тело красили, сушили феном, ставили под софиты, критиковали, тащили на сцену, взвешивали, поправляли руками, прятали синяки под тоном и затирали усталость консилером. А потом все очень удивлялись, когда тело однажды начинало трястись от громкого звука, резкого окрика или очередного «Крис, подойди на минуту».       Их первое общежитие пахло лапшой быстрого приготовления, сырыми полотенцами и дешёвым освежителем, который не освежал нихуя, а просто добавлял в атмосферу химозную ноту отчаяния. Это натурально было место, где девять молодых парней постепенно теряли связь с санитарными нормами, личным пространством и окружающей их реальностью.       В прихожей лежали кроссовки, много, возмутительно много кроссовок. Иногда Крис всерьёз думал, что они размножаются ночью, пока все спят, собираются в стаи, мигрируют от двери до двери и ждут момента, когда он вернётся и наступит на чей-нибудь очередной тупой понт, купленный на последние деньги.       На кухне кто-то повесил штору так криво, будто делал это ногой в полной темноте. В ванной постоянно было даже не влажно, а именно мокро, с тем уровнем воды на полу, при котором уже начинаешь подозревать, что там по ночам кто-то регулярно пытается утопиться. Холодильник гудел, как старый карбюратор, стол вечно был занят контейнерами, чашками, чьими-то витаминами и пакетом хлеба, который никто не покупал, но он всё равно появлялся снова и снова, как проклятие.       Джисон тогда орал так громко, что соседи постоянно жаловались, и однажды менеджер спросил, не могут ли они вести себя взрослее, на что Чанбин ответил, что могут, конечно, но это стоит дороже. Сынмин периодически пытался улизнуть к родителям, и из-за него каждый раз впрягался стафф. Чонин вечно жаловался, что не может есть твёрдое из-за брекетов. Феликс мирил всех с таким самоотверженным видом, словно действительно верил в дипломатию, а через двадцать минут сам каким-то образом становился причиной новой ссоры. Минхо смотрел на весь этот дурдом так, будто уже знал концовку, прочитал спойлеры, остался недоволен и теперь просто ждал, когда остальные догонят сюжет.       А Хёнджин… Он бесил. Не раздражал, не требовал терпения, не проверял выдержку, а именно бесил, громко, талантливо, с вдохновением, будто в компании ему выдали отдельный план по выносу мозга Кристоферу.       Ему исполнилось девятнадцать, но индустрия всё ещё продавала его как «мальчика», и Джин, кажется, уже тогда начал бороться с этим единственным доступным ему способом, то есть мстить всем подряд, кусаться, кривляться и нарываться. Особенно активно он выбирал своей мишенью Криса, потому что Крис, сука, реагировал, видимо, слишком заметно, зло и быстро, а для Хвана это было приглашением продолжать.       Чан убеждал себя, что терпеть его не мог, и это было невероятно удобное объяснение. В таком случае не приходилось думать, почему взгляд всё равно цеплялся за линию профиля, когда Джин убирал мокрые волосы назад. Почему раздражение вспыхивало особенно ярко, когда тот смеялся с кем-то другим. Почему хотелось схватить его за плечи и встряхнуть каждый раз, когда он смотрел в ответ прямо и дерзко, будто уже знал что-то такое, до чего сам Крис ещё не дошёл тогда.       В ту ночь Кристофер вернулся в общежитие, как обычно, после всех. На часах было около половины второго, и это было не «поздно», а «опять». Опять работа, менеджер над душой с лицом налоговой проверки и звонок от матери в самый неподходящий момент. Опять сорвался, стало стыдно, но некогда было нормально почувствовать даже этот стыд, потому что он, как выяснилось, тоже требовал свободного окна в расписании.       Чан вошёл в квартиру и чуть не наступил на чей-то тапок, брошенный у порога в такой позиции, будто его специально выставили капканом.       — Да вы издеваетесь, — прошипел он в темноту.       Из гостиной донёсся сонный голос Хана:       — Мы стараемся.       — Заткнись.       — Понял, люблю, скучал.       Крис даже не ответил, потому что на ответ нужны силы, которых у него давно не осталось. Он направился в ванную, потому что хотел сейчас только одного, лечь в грёбаную постель и перестать существовать хотя бы на несколько часов, но не мог позволить себе такую блажь после очередного потного дня.       Дверь оказалась закрыта, а за ней ровно и почти издевательски шумела вода о кафель. Хван Хёнджин, как оказалось, успел зайти туда буквально за пару минут до него.       Чан встал у дверного косяка, прижался плечом к стене и сложил руки на груди, намереваясь ждать прямо там, потому что, если он сейчас сел бы куда-то, скорее всего, там и остался до утра.       В глотке всё ещё клокотало послевкусие ссоры с мамой, и какая-то совсем детская, тупая часть него продолжала считать, что она сама виновата, потому что звонить ему, когда он на третьем энергетике в тысячный раз пытался свести дорожку, было настоящим преступлением.       Мелкие уже видели в своей комнате десятый сон, минсоны минсонились перед телевизором за очередным аниме, своего оззи боя Чан не обнаружил, да и не искал в целом, пока Со рубился в нинтендо за столом на кухне, сидя в такой позе, будто душой давно эмигрировал в пиксельный мир.       01:43.       Крис переступил с ноги на ногу, перенёс вес и понял, что каждая мышца гудит так противно, словно его тело весь день использовали не по назначению. Ещё секунда, и он правда лёг бы спать прямо здесь, посреди коридора, среди коллективного бардака, который почему-то назывался их домом.       — Ты долго ещё будешь там? — постарался сдержанно, хотя где-то внутри уже поднималась целая очередь «ласковых» формулировок.       Ответа не было, но, судя по звукам, Хван напевал что-то себе под нос.       — Хёнджин, — позвал громче, заставив Чанбина в проёме кухни рефлекторно поднять голову.       Снова игнор. Только вода, кафель и это ебаное спокойное мычание себе под нос, будто человек не мылся в общей ванной посреди ночи, а снимался в рекламе шампуня.       — Открой блядскую дверь, — прорычал Крис уже в узкую полосу дверного стыка и со всей силы вдарил ладонью по полотну.       Шум воды резко прекратился.       На пару секунд повисла густая, раздражающая до зубовного скрежета тишина. Потом послышалось отдалённо, как босые скользкие ноги прошлёпали по плитке, защёлка замка металлически скрежетнула, и через мгновение Чану в лицо ударил желтоватый свет, горячий пар и вся та отдельная реальность, где бесячий красивый пиздюк всё ещё существовал.       — Уже помыться нельзя спокойно?       Мальчишка в ту пору только-только начинал пробовать в деле сарказм и постиронию, причём делал это с таким видом, будто ему выдали новое оружие, а инструкцию он, конечно, не прочитал.       Чана скривило так, что было непонятно, пытается он улыбнуться или уже выбирает удобный момент для драки. Хотелось приторно сладким голосом спросить, не хватило ли Хвану времени попу помыть и баиньки лечь, но пена от шампуня на голове, мыльные разводы на коже и выражение лица, за которое в нормальном мире людей били бы сразу, без суда и следствия, говорили сами за себя.       Крис посмотрел на него и сразу пожалел, что у него вообще есть глаза. На пену, стекающую к виску, на мокрые широкие плечи, совсем уже не угловатые, на капли, которые ползли вниз по груди слишком медленно, будто специально решили доебать его. На губы, уже готовые сказать что-нибудь лишнее, потому что Хёнджин, видимо, совершенно не дружил с инстинктом самосохранения.       — Быстрее, — процедил Бан сквозь зубы.       — Я только зашёл.       — Мне плевать.       Джин растерянно моргнул, затем уголок его рта дёрнулся, взгляд потемнел, и Крис почти увидел, как в его голове загорелась та самая маленькая мерзкая лампочка.       — Тяжёлый день, хён?       Фраза прозвучала так, будто её облизали перед тем, как бросить в лицо.       У Чана дёрнулся подбородок.       — У тебя две минуты.       — А потом?       — А потом я захожу.       Хван посмотрел на него сверху вниз, хотя не был выше настолько, чтобы иметь на это хоть какое-то право, просто уже даже тогда умел вести себя так, будто рост, возраст, субординация и здравый смысл существовали для других людей и к нему не относились.       — Вместе предлагаешь это сделать?       Из гостиной сначала донёсся приглушённый звук, очень похожий на то, как Джисон подавился собственной слюной, а потом второй, глухой и короткий, когда он получил по спине от Минхо.       Крис шагнул вперёд, Джин не отступил, и в этом была вся проблема. Любой адекватный парень на его месте давно бы уже увидел эту стиснутую челюсть, сжатые кулаки, взгляд с мигающим красным предупреждением «не лезь, придурок, сейчас рванёт», и отошёл бы в сторону, желательно молча, а лучше вообще с извинениями.       Хёнджин, разумеется, не входил в категорию нормальных, потому что смотрел прямо, до раздражения внимательно, с любопытством, которое в ту секунду Кристофер принял за очередную провокацию. Хотя там было ещё что-то, более тихое, почти неуловимое, чему он тогда не захотел давать определение, а зря, потому что некоторые вещи получают силу именно в тот момент, когда делаешь вид, что не замечаешь их.       — Двигайся, — сказал Чан глухо.       — Ты серьёзно?       — Повторить?       Видимо, в его голосе всё же было достаточно угрозы, потому что Джин наконец пропустил его внутрь, всё ещё глядя так, словно сам принял это решение, а не просто уступил. Чан вошёл, закрыл дверь, щёлкнул замком, и тишина в ванной вновь стала плотной, влажной, хотя полной её назвать было нельзя, потому что вода всё ещё капала с волос мелкого на плитку, где-то за стеной хлопнул холодильник, пока в гостиной кто-то намеренно убавил громкость телевизора.       Крис стянул футболку через голову и швырнул её в сторону набитой наглухо корзины для белья. Разумеется, промахнулся, разумеется, не поднял, потому что в этом доме вещи брали и стирали только тогда, когда запасные в шкафах заканчивались.       Хёнджин бросил на него долгий, нечитаемый взгляд, но промолчал, и это почему-то бесило не меньше любой его реплики.       — Что? — рявкнул Чан.       — Ничего.       — Тогда отвернись нахуй.       — Мы оба мужики, хён.       — И что?       Джин помотал головой, фыркнул и вернулся под душ с таким видом, будто именно Крис сейчас устроил драму на пустом месте. Руки снова спокойно, почти буднично заскользили по торсу, груди и ключицам, смывая гель.       Чан сам не понял, зачем смотрел, как вода бежит по чужой коже, как пена сползает по пояснице к ягодицам, как Хван будто нарочно двигается медленнее, чем требуется, хотя, быть может, это уже злость дорисовывала лишнее. Но давать заднюю в своём грозном, неподкупном образе тоже не хотелось, потому Бан упрямо продолжал пялиться.       — Пропусти, — бросил глухо он уже куда-то в чужой выпирающий позвонок.       Хёнджин прочесал пальцами мокрые волосы назад, неловко передёрнув плечами, и сделал буквально полшага в сторону, явно не желая полностью выходить из-под тепла воды. Он безотрывно проследил за тем, как Кристофер нырнул под поток, подставил лицо и закрыл глаза. Горячая вода ударила по коже, смыла часть этого дня, который всё ещё висел на нём тяжёлым липким слоем, и на секунду стало легче, почти терпимо.       Пока Джин снова не открыл свой блядский рот.       — Дрочить пробовал?       Чан услышал, как у него где-то в шее щёлкнуло, когда он предельно медленно повернул голову к нему. Одно это движение само по себе должно было стать последним предупреждением, красной кнопкой, оглушительной сиреной, табличкой «беги, блять». Но Джин хлопал ресницами так невинно, будто спросил, не хочет ли Крис выпить чая потом, или, может быть, полотенце ему подать.       — Что ты сказал?       — Ну, ты раздражённый всё время, — Хёнджин поднял руку, чтобы потереть глаз, и вода тонкой дорожкой скатилась с ключицы вниз. — Может, проблема простая.       Крис усмехнулся, и звук вышел сухим, неприятным, совсем без веселья, как хруст чего-то под подошвой.       — Блять, как я без тебя сам не догадался, — сказал он, оскалившись в подобии ухмылки. — А у тебя что, уже достаточно выросло, что наяривать?       Хёнджин держал лицо примерно минуту, старательно, героически, с этим своим упрямым подростковым достоинством, которое в любой другой ситуации выглядело бы смешно, а здесь почему-то только сильнее раскручивало воздух между ними. Потом он несдержанно, звонко рассмеялся в голос, так, как только он умел, и этот смех ударил по тесной ванной эхом.       — Мне девятнадцать, не начинай эту хуйню.       Его взгляд ушёл вниз, задержался там на непозволительно долгую секунду, и нижняя губа оказалась закушена на краткий, почти случайный миг.       Шум воды в какой-то момент правда мог посоревноваться с тем, как у Криса в ушах зашумела кровь. Он не смог распознать, что именно успело подняться к горлу раньше, бешеная злость, тотальный ахер, желание схватить Хвана за волосы и вытолкнуть из душевой, или что-то гораздо хуже, чему нельзя было давать волю.       Бан стиснул зубы, пока обжигающий поток воды делал всё менее пригодным для нормальных решений. Раздражение под кожей уже меняло форму, становилось очевиднее, опускалось ниже, и это бесило до темноты перед глазами, поскольку возбуждением назвать это было бы слишком просто, недопустимо честно для смеси усталости, ярости, унижения и того мерзкого телесного голода, который начинаешь ненавидеть, когда не можешь ни удовлетворить его спокойно, ни признать без внутреннего самосуда.       — Проваливай, — сказал Крис.       Голос вышел даже жёстче, чем хотелось, с таким металлическим звоном, от которого в комнате будто стало жарче, а пар на секунду показался гуще.       Джин посмотрел ему в глаза и улыбнулся, причём тогда это ещё была не та маска, которую Крис будет проклинать годы спустя. Просто живая и глупая улыбка, опасная именно потому, что ещё не знала, насколько отвратительно притягательной может стать в будущем, если её долго полировать болью.       — Я не закончил, — сказал Хван, мотнув головой так, что капли с волос брызнули во все стороны.       Он облокотился спиной на холодное стекло перегородки позади, подставил ладонь под струи воды и начал водить пальцами сквозь поток так лениво, словно просто игрался, как ребенок, хотя взгляд у него уже давно не был детским.       — Зато я уже начал, — Бан демонстративно угрожающе дёрнул бровью так, будто это ещё могло вернуть ему контроль над ситуацией. Рука сама собой потянулась к собственному члену, пальцы по привычке сомкнулись в плотно сжатое кольцо, пропуская ствол с нарочитой оттяжкой.       — Я тебе мешаю?       Снова этот смешок уголком губ, снова взгляд, который наконец поймал чужой и остался там. Хёнджин, видимо, сам не понимал, насколько далеко уже зашёл, но всё равно не собирался отступать первым, потому что отступление в его девятнадцать, видимо, приравнивалось к личному поражению.       Чан не отвернулся. Почему, сам не знал, хотя потом месяцами будет придумывать объяснения, складывать их в голове, менять местами, выбрасывать, доставать снова, пытаясь собрать для своей прогнившей душонки хоть какое-то достойное алиби.       В ту секунду всё было проще: усталость, злость, горячая вода, мокрая кожа, чужой слишком прямой взгляд и тело, которое решило предать быстрее, чем мозг успел что-то осознать. Непрошенное возбуждение прилило захлёстывающей волной, и член, жадный до ласк, окреп в считанные секунды.       — Мешаешь, — прорычал Крис, чувствуя, как челюсть щёлкает в суставе, а вся эта ситуация окончательно превращается во что-то настолько неправильное, что даже думать об этом было опасно.       Он должен был открыть дверь, вытолкнуть паршивца в коридор, агрессивно рявкнуть, позвать кого-нибудь, чтобы Хвану пизды дали наконец. Сделать хоть что-то из того длинного списка верных решений, который потом будет всплывать у него в голове посреди бессонных ночей.       Чан не сделал ничего.       Джин тоже остался.       Наверное, именно с этого всё и началось, хотя позже Бан будет пытаться передвинуть начало куда угодно, лишь бы не смотреть прямо в эту окутанную паром, тесную, желтушную ванную первой общаги, где всё ещё можно было остановить.       Вместо этого они оба замерли по разные стороны одного и того же пиздеца и почему-то решили, что, если не произносить ничего вслух, сюр не станет реализмом.       Не закрытая дверь запустила это, не поздний час и даже не усталость, хотя та, конечно, ошивалась рядом. Всё началось со взгляда мокрого мальчишки, который ещё не был чудовищем, и мужчины, который ещё не знал, что однажды будет винить себя за то, каким тот станет.       Крис стоял под струями и смотрел на Джина, хотя не должен был, блять, конечно, не должен был, потому что надо было закончить душ за три минуты, лечь спать и сохранить остатки здравого смысла, пока те ещё не окончательно сдохли где-то между студией, менеджерским выговором и звонком матери.       Вместо этого он решил подрочить перед своим младшим. Вот и всё. Вот так тупо. Никакой черты, подсвеченной красным, никакого внутреннего голоса, который сказал бы: «остановись, идиот, что ты творишь».       Он двигал рукой резче, чем требовалось, жёстче, чем сам хотел, словно пытался превратить всё происходящее в наказание, в демонстрацию, в очередной способ сказать: «смотри, что ты сделал, маленький ублюдок».       Хван это начал, Хван спровоцировал, Хван полез, Хван не отступил, Хван сам ткнул пальцем в его терпение и теперь почему-то стоял перед ним с распахнутыми глазами, будто внезапно понял, что игра перестала быть игрой.       Крис не выносил это его выражение лица.       Джин перестал улыбаться, и от этого стало только хуже, потому что улыбка ещё оставляла им обоим жалкую дырку для побега, возможность утром сказать, что это была тупая грязная проверка, подростковая бравада, очередной ночной перегрев, после которого можно огрызнуться, послать друг друга нахуй и жить дальше. Без улыбки же Хёнджин выглядел слишком настоящим, совсем молодым, абсолютно растерянным в своей напускной смелости и уже не таким уверенным, как минуту назад.       Его уши за мокрыми волосами, прилипшими к вискам, стали красными, совсем, до смешного, до злости красными. Потом румянец стал разливаться по шее ниже, стёк по ключицам, расплылся по груди, такой честный до неприличия, что Криса от него почти перекосило.       Это почему-то взбесило сильнее всего. Не наглость, не «умный» совет вчерашнего школьника, не этот его тон, ухмылка, дурацкая попытка казаться взрослым и непрошибаемым, хотя весь его возраст сейчас торчал из него красными ушами, дрожащими губами и взглядом, который ещё не умел врать так хорошо, как будет уметь потом.       Джин вновь опустил взгляд на секунду, потом снова поднял к лицу, снова опустил уже медленнее, и Чан окончательно слетел с катушек. Без пошлой романтики, без тягучей музыки, без той чуши из тупых сериалов, которые девчонки смотрят по ночам, где страсть накрывает с головой и все почему-то оказывается простым, понятным и оправданным.       Здесь всё было куда хуже. День выдался блядским, нервов давно не осталось, тело требовало хоть какого-то выхода для напряжения. Не было в тот момент даже никакого чувства вины.       Хёнджин сглотнул.       Звука не было, но Крис всё равно поймал движение кадыка и зло усмехнулся. Улыбка вышла совсем дрянная.       — А… Так ты посмотреть хотел?       Джин замер и не ответил, только его глаза скакнули вбок и тут же вернулись обратно, будто он сам себя за это возненавидел, но не смог прекратить наблюдать. Он стоял слишком прямо и неподвижно, но неподвижность эта была натянутой до хруста, словно её можно было порвать первым же неосторожным движением.       Кристофер свободной ладонью медленно прошёлся по лицу, стирая капли воды и размазывая собственный стыд и злость по коже. В горле пересохло, хотя вокруг было столько пара, что зеркало давно превратилось в мутное пятно, а стены будто подползли ближе.       — Ладно.       Прозвучало почти спокойно, и от этого стало только грязнее.       Кристофер тогда правда сделал это напоказ. Именно так, не театрально, но сознательно, с нарочитой, оскорбительной медлительностью, с этим настырным желанием не столько получить облегчение, сколько ткнуть Джина носом в последствия его выходки.       Вот. Смотри.       Ты же этого добивался. Ты же у нас взрослый. Ты же такой смелый, когда открываешь свой поганый шлюший рот.       Вода по-прежнему била по кафелю, а пар забивал лёгкие. За дверью кто-то прошёл по коридору, и они оба одновременно замерли, будто реальность наконец сунула голову в ванную и спросила, всё ли у вас тут, кретины, под контролем.       Хёнджин покраснел ещё сильнее, почти болезненно, по всей линии плеч, и Крис рассмеялся, но смех застрял где-то в горле и превратился в хриплый, рваный выдох.       — Теперь вдруг стало стыдно? — спросил он тихо.       Джин поджал губы и даже не огрызнулся в ответ. Он только стоял перед ним мокрый, испуганный, весь в мурашках, распалённый возбуждением и чуть замёрзший одновременно, с пальцами, неловко сжатыми на уровне бёдер до побеления костяшек, и выглядел так, будто сам не понимал, что именно только что устроил.       Крис смотрел на него, но ненавидел уже самого себя, своё тело, свою жалкую отмазку, которая нихуя не объясняла. Ненавидел за то, что продолжал свой «урок». За то, что ему нравилось это проклятое внимание. За то, что он видел, как Хван смутился, и всё равно не остановился. За то, что в этой тесной душевой вдруг почувствовал себя живее, чем за весь грёбанный день.       Это осознание оказалось настолько мерзким, что захотелось выбить эту правду из себя кулаками. Если бы он рассказал это дерьмо Минхо или Чанбину, те точно вмазали бы ему с размаха.       Джин наконец шевельнулся, но не к нему и не к двери, а к себе, будто хотел проверить уже собственную смелость, свою способность выдержать то, что сам же вытащил наружу. Сначала словно едва заметно его колено подломилось, но он тут же заставил себя выпрямиться, вжимаясь сильнее спиной в перегородку. Потом ниже опустилась рука, неуверенно и неловко, вовсе не развязно, скорее так, будто он сам себе не верил.       Хёнджин всё равно не смог отвести свой взгляд и по-прежнему смотрел, кусая нижнюю губу так сильно, что Крису захотелось вдарить по стеклу рядом с его головой и прорычать, чтобы прекратил, блять, потому что этот рот, эти блестящие глаза, эта внезапная растерянность делали всё происходящее в сто раз невыносимее.       Не сделал.       Вода скрывала все случайные звуки, заглушала сбитое дыхание и это общее, отвратительно интимное молчание, в котором не осталось ничего от прежнего подобия дружбы. Несколько минут растянулись до липкой вечности.       Крис почти физически чувствовал, как между ними рвётся что-то тонкое. Что-то, позволявшее прежде им быть рядом без оглядки, толкаться плечами, ржать в общей комнате, валяться на полу после репетиции, спорить из-за еды, засыпать в одном пространстве и не думать о том, где у кого руки, ноги, рот, взгляд.       Вот это рвалось.       Крис кончил первым — вниз, под воду, в слив, как будто можно было так смыть все следы безумия. Без кратчайшего стона, без малейшей реакции на лице, без единой капли удовлетворения, которое должно было наступить после. Живот просто резко свело, плечи дёрнулись, ладонь на секунду сбилась с ритма. Он втянул воздух так шумно, будто ему врезали под дых. Белая вспышка раздражения сверкнула под прикрытыми на мгновение веками, потому что тело получило своё, а рассудок тут же начал за это безжалостно презирать.       Через долю секунды Джин тоже сорвался беззвучно, так тихо, что это можно было бы не заметить, если бы Крис не смотрел пристально. Тонкие пальцы Хвана судорожно сжались плотнее вокруг головки, словно пряча то, что скрыть было уже невозможно. Пухлые губы приоткрылись, дыхание оборвалось, ресницы дрогнули, и всё его лицо на мгновение стало таким открытым и искренним, что Бану захотелось отвернуться уже не из злости, а из страха.       Такое нельзя было развидеть. Они оба, кажется, поняли это одновременно.       Чан резко выключил воду, вцепившись в кран так, будто хотел вырвать его из стены вместе с трубами. Тишина ударила по перепонкам. Воздух остыл не мгновенно, но стремительно, и по коже побежали мурашки. Пар ещё висел под потолком, но теперь уже не скрывал ничего.       Джин застыл.       Крис метнулся мимо него, схватил полотенце с крючка, обмотал вокруг бёдер, даже не глядя на него, и движения вышли такими рваными, будто он не вытирался, а пытался содрать с себя сам факт произошедшего.       — Хён… — тихо, почти выдохом.       Чан рефлекторно обернулся.       Одного взгляда хватило, чтобы Хван замолчал. В этом взгляде не было вопроса, не было извинений, не было нормального человеческого «забей», которое, возможно, могло бы спасти хоть что-то. Там была злость, раздражение, стыд и ещё что-то мутное, тёмное, неоформленное, от чего Джин сразу опустил голову, будто получил ответ, которого не просил, но почему-то всё равно подсознательно ждал.       Кристофер толчком открыл дверь и вывалился в коридор.       Хан Джисон, конечно же, сидел на диване так, чтобы его башка выглядывала в проёме гостиной. Он делал вид, что смотрит в экран так внимательно, словно там решалась судьба мира, если не целой вселенной, но плечи у него были подняты слишком высоко.       Крис прошёл мимо в одном полотенце, оставляя за собой мокрый след на полу.       — Даже не открывай свой рот, — бросил он.       Джисон поднял обе руки, мол, я-то вообще при чём, но Бан уже прошёл дальше и хлопнул дверью комнаты так, что где-то на кухне жалобно звякнула посуда и глухо матернулся Чанбин, уставший жить среди ночных спецэффектов.       Ванная осталась открытой на щель. Вода больше не шумела, пар медленно выползал наружу, растворяясь в полумраке общежития, которому, по большому счёту, было плевать на чужие внутренние катастрофы, потому что у него и своих бытовых проблем хватало.       Джин стоял внутри один.       Сначала он долго смотрел в пол, на их следы, на разбросанную пену у слива, на воду, тонкими ручейками уходящую между плитками. Потом на свою руку, будто она принадлежала кому-то другому. Затем на дверь, за которой исчез Крис. Только тогда до него, кажется, дошло, что всё это уже не было простой шуткой, дразнилкой «хён, ты такой злой» или маленьким грязным экспериментом, из которого можно выскочить, посмеяться, обтереться полотенцем и вернуться в спальню прежним.       Прежнего больше не было. Хван сам сунул голову в пасть зверю и теперь стоял шокированный тем, что клыки оказались настоящими.       Где-то снова прибавили громкость телевизора, из гостиной донёсся чужой смешок. Квартира ожила, как ни в чём не бывало, будто не заметила, что только что в ванной что-то сдвинулось не туда, щёлкнуло, встало на кривую ржавую рельсу и покатилось в сторону обрыва.       Хёнджин всё ещё смотрел на прикрытую дверь и чувствовал, как внутри него что-то маленькое, глупое и опасное впервые ворошится, не понимая ещё, что это чувство не умрёт к утру, не рассосётся вместе с краснотой на ушах, не останется просто странной ночной историей из прошлого.       Слишком быстро всё закончилось.       И слишком долго длилось.       Крис потом считал это первым разом.       Хотя, если разобрать всё по нормальной логике, по пунктам, по фактам, по тем удобным формулировкам, которыми взрослые люди прикрывают свои самые тупые и постыдные решения, считать там было нечего.       Они не прикоснулись друг к другу, не перешли никакой чёткий рубеж, который потом можно было бы обвести маркером, подписать «вот здесь всё пошло по пизде» и торжественно ненавидеть себя по ежегодному календарю. Не случилось ничего такого, чему можно было бы дать приличное название, а потом гневно зачеркнуть его в голове.       Нет.       Кристофер всё равно считал так, потому что именно тогда впервые увидел Хёнджина не на сцене, не в зеркалах репетиционного зала, не среди тусовки трейни, не под слоем наглой болтовни, которой тот прикрывался от всего подряд, как дешёвым бронежилетом.       Он увидел его чересчур… личным, голым не телом и не душой, а чем-то глубже, значимее, страшнее, и после помнил таким слишком хорошо, до зубного скрежета подробно, до ломоты в суставах отчётливо.       Поздний Хван — тот самый, с острым языком, дорогим парфюмом, золотом и бриллиантами на запястьях и пальцах, холодными глазами и улыбкой, от которой люди либо беспамятно влюблялись, либо инстинктивно делали шаг назад, — только фыркнул бы, услышав такую формулировку.       Посмотрел бы на Бана так, будто тот опять притащил в комнату свою старую пыльную коробку со стыдом, открыл крышку и теперь ждёт, что все будут восхищаться коллекцией. Сказал бы, что это не считается вовсе, что Крис, как обычно, драматизирует, тащит свой ёбанный крест, а потом ходит с лицом мученика и удивляется, почему плечи болят.       Поздний Джин умел говорить так легко, лениво, с тем самым ядом, который не убивал сразу, но долго оставался в крови. Он вообще много чего умел. Смеялся так, чтобы человек чувствовал себя виноватым. Превращал боль в шутку, а шутку в оружие, причём делал это с таким видом, будто просто поправлял рукав дорогой рубашки. Уходил первым, смотрел поверх или мимо, не отвечал на сообщения сутками, а потом появлялся с одной фразой, от которой вся внутренняя конструкция Криса снова складывалась, как карточный домик.       Поздний Джин умел вести себя так, будто между ними никогда не было ничего, кроме усталости, похоти, злости, пары неудачных решений в неподходящих местах и общего профессионального навыка делать вид, что всё нормально. Он почти убедил в этом всех. Наверное, даже думал, что убедил самого себя.       Но Чан знал — прежнего Джина можно было ранить случайно, без специальных слов, без точного удара, без особой жестокости, просто слишком холодным взглядом, закрытой дверью или молчанием там, где надо было сказать хоть что-нибудь, даже если это было бы глупо и бесполезно. Тот паренёк ещё краснел не напоказ, не для камеры, не в рамках концепта, где стилист потом сказал бы «оставим, выглядит натурально правдиво». Он ещё не умел делать из стыда представление, из смущения эстетику, из боли персональный бренд с хорошей конверсией в деньгах.       И, может быть, самое ужасное заключалось в том, что поздний Хван не вырос из того прежнего Хвана, не стал его взрослой, жёсткой, испорченной версией, которую можно было бы объяснить временем, славой или индустрией. Он вытеснил его. Выжил из собственной шкуры того мокрого, растерянного мальчишку, которого Бан когда-то давно оставил в ванной.       Кристофер долго убеждал себя, что это была просто ничтожная ошибка из числа тех, что случаются с вымотанными людьми в тесных квартирах, где нет личного пространства. Очень удобная версия, почти рабочая. Только годы спустя, глядя на Хёнджина, безупречного в своей лжи, с этим выражением лица, будто он научился быть желанным раньше, чем научился быть бережным к себе, Крис всё чаще думал, что в ту ночь впервые сделал то непоправимое, что потом будет повторять снова и снова.       Ушёл первым.       Бросил Джина одного разбираться с тем, что они натворили вдвоём.