he likes it when it hurts (no, he doesn’t)

      После того не-первого раза обоим было настолько неловко, что они избегали друг друга не меньше месяца. Сложно осуществимая задача, когда буквально перманентно находишься с человеком рядом, живёшь в одной крошечной квартире, спишь через стенку от него, упахиваешься до смерти в том же чёртовом зале для практики, переодеваешься в тех же гримёрках и передвигаешься в тесном минивэне, где чужие колени, локти, рюкзаки, влажные после тренировки волосы и запах дешёвой автомобильной вонючки смешиваются в один общий пиздец.       Со стороны всё это выглядело тупо, изнутри было ещё тупее, потому что они оба понимали, насколько по-ублюдски себя вели, но всё равно продолжали делать вид, что ничего не произошло. Получалось у них примерно так же убедительно, как у Феликса в первые месяцы, когда он хихикал над корейской шуткой так старательно, будто понял её с первого раза, хотя глаза у него в этот момент были абсолютно пустые.       Во второй раз у Криса тоже были оправдания. Наверное, были. Сейчас он уже не помнил какие, потому что память вообще мерзкая тварь и любит стирать нормальные объяснения, оставляя после себя дыры, в которые потом проваливаешься ночью без предупреждения вместо сна.       Что-то про дебильный день, наверняка, и про сорвавшееся свидание. Про выходной, один единственный, редкий, жалкий, почти мифический, как свободная ванная утром или горячая еда не из пластикового контейнера. Возможно, про очаровательную девушку, которая пару недель строила Кристоферу глазки так очевидно, что даже Чанбин однажды буркнул, не отрывая взгляда от ноутбука:       — Если ты и дальше будешь изображать, что не понял, она залезет на тебя прямо посреди коридора компании.       В голосе у него не было осуждения, скорее усталое понимание того, что бро в очередной раз неспособен воспользоваться подарком судьбы, даже если этот подарочек стоит прямо перед ним, широко улыбается, дёргает его за рукав и буквально искрится надеждой.       Крис понял, более того, даже решился, что само по себе уже выглядело как маленькое чудо в рамках его текущей жизни. Выбрал рубашку вместо привычной чёрной футболки, уложил блондинистые кудри и ответил на сообщение не сухим «да, окей, давай», а чем-то похожим на искренний интерес. Поставил смайлик, потом удалил, отыскал другой, менее дебильный.       На несколько часов он почти почувствовал себя обычным молодым парнем, у которого есть право на вечер, чужую улыбку и такси не до студии, а куда-нибудь, где никто не назовёт его «хёном» с просьбой решить очередную проблему. В идеале чтобы ещё смотрели на него снизу вверх, цеплялись пальцами за его плечи и хныкали «оппа» так сладко, чтобы у него хотя бы на пару секунд отключился мозг.       А потом всё сорвалось.       Это произошло даже не трагично как-то, что дало бы его внутреннему драматургу материал для пиздострадания и пафосного взгляда в пустоту. Здесь не было ничего киношного, просто глупо, мелко, буднично, как внезапно севший телефон или автобус, ушедший на минуту раньше.       У девушки внезапно поменялись планы. Или у него? Или менеджер опять напомнил, что завтра ранний подъём, поэтому «лучше не задерживаться». Крис потом правда не мог вспомнить деталей. Осталось только ощущение, что у него в который раз отобрали даже не свидание, а саму возможность попробовать быть нормальным, живым, кому-то интересным не потому, что он лидер, продюсер, старший и ответственный за этот цирк, а просто потому, что у него тоже есть лицо, тело, желание и, господи прости, потребность хоть иногда отдыхать.       Остальные ребята быстро свалили в караоке, причём сделали это с такой скоростью и энергией, будто покидали место преступления, где главный труп остался сидеть на кровати в комнате на четверых.       Двери хлопали, пакеты шуршали, кто-то матерился, кто-то ржал, в прихожей пахло уличной пылью и отвратительным парфюмом. Джисон орал, что сегодня обязан спеть балладу так, чтобы у всех сердце вывернуло через нос. Феликс тихо смеялся, уже прекрасно считывая общий уровень хаоса и, кажется, заранее смирившись с тем, что вернутся они либо счастливыми, либо ещё более измотанными. Чанбин громко ругался, потому что кто-то сел на его любимую куртку. Минхо молча стоял у выхода с таким лицом, словно уже пожалел о своём согласии идти, но решил, что отступать поздно, потому что любой выход наружу всё равно выглядел шансом выжить.       Весь этот обычный, домашний, идиотский шум почему-то только делал хуже, потому что рядом кипела жизнь, а у Криса внутри всё давно провалилось в глухую чёрную шахту.       Хван тоже должен был отправиться со всеми. Бан был уверен в этом.       Он видел, как тот крутился у зеркала, поправляя волосы, чуть наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Видел на нём новенький свитшот с ещё не выстиранной магазинной свежестью. Видел это довольное лицо, будто мелкий заранее знал, что сегодня снова будет нравиться всем вокруг, что на него будут оборачиваться, что кто-нибудь обязательно зависнет на его внешности.       Хёнджин поймал взгляд в отражении и тут же отвернулся, словно ничего не заметил, хотя, конечно же, это бы не так. Он всегда обращал внимание на подобные вещи быстрее, чем Бан успевал вернуть свою привычную устало-раздражённую маску.       Через десять минут квартира опустела, и после прежнего гомона тишина оказалась странно подозрительной. В холодильнике всё ещё что-то обречённо гудело, в ванной нудно капала вода, где-то за стеной сосед двигал мебель или убивал кого-то, Крис уже давно не задумывался об этом.       Он сидел на своей кровати, прислонившись спиной к подушке, и держал в руке телефон. На ярко-белом экране висело непрочитанное сообщение от той девушки: «Надеюсь, в другой раз получится :(». Чан посмотрел на него секунд десять, заблокировал, потом разблокировал, снова прочитал, как будто смысл мог от этого измениться, вновь заблокировал.       Внутри было как-то противно пусто. Не так, будто стало свободнее или проще, а так, будто из него вынули что-то важное и забыли вернуть на место, прежде чем зашить надрез.       Он толкнул языком в щёку, почувствовал во рту кислый привкус собственного разочарования, которое не находило выхода, потому что бить было некого. Девушка не виновата, менеджер, может быть, тоже не виноват, завтрашний подъём уж точно не виноват, он просто существовал, как данность, гравитация, ход времени и прочая хуйня, с которой нельзя договориться.       — Пиздец, — высказал вердикт он пустой комнате.       Дверь приоткрылась.       Кристофер поднял глаза не сразу, сначала только немного дёрнулся. Экран телефона всё ещё был тёмным, но возникло стрёмное ощущение, будто он держал не мобильник, а улику собственной тупости.              Дверная ручка тихо щёлкнула, и полоска света из коридора легла на пол.       Хёнджин стоял на пороге без куртки, без обуви, уже в домашней огромной футболке и в этих своих дурацких мягких коротких шортах. Как будто он никуда и не собирался, будто весь предыдущий спектакль с зеркалом, свитшотом, довольным лицом и подготовкой к караоке был просто частью какой-то нелогичной стратегии.       Чан посмотрел на него искоса, окинув с головы до пят.       — Чего не пошёл?       Джин пожал плечом настолько быстро, что даже человек с половиной работающего мозга должен был понять, что ответ подготовлен плохо, а враньё только что споткнулось на выходе.       — Не захотел.       — Ты? Куда-то на ночь глядя?       — Представь себе.       Крис показательно прищурился.       В другой ситуации он бы, наверное, докопался, обязательно бы довёл мелкого расспросами и вытряс из него правду просто из спортивного интереса. Но сейчас у него мысли всё ещё были забиты собственными проблемами, и он тупо не замечал очевидного.       Позже, гораздо позже Бан вспомнит этот проклятый вечер и отрешённо поймёт, что Хван остался намеренно.       Джин молча вошёл, прикрыл за собой дверь и, не спрашивая разрешения, подошёл ближе с такой наглостью, будто либо вообще не видел никаких границ, либо видел и именно поэтому наступал на каждую по очереди, проверяя, какая первой треснет.       — Чего надо? — спросил Чан гнусаво себе под нос, когда всё его внимание, к огромному раздражению, стянулось в одну точку. К острым коленкам у края матраса. К тонким пальцам, которые легли на опорную балку кровати.       Хёнджин не ответил, чуть наклонился вперёд и просто залез к нему под одеяло, хотя места там было едва ли на одного взрослого человека.       Кристофер застыл.       Его организм на секунду словно перестал понимать, какие у него обязанности. Дышать? Отодвинуться? Выругаться? Схватить и скинуть нахрен на пол? Сделать вид, что это ничего не значит? Сделать вид, что это не пробило его насквозь?       Хван устроился рядом так, как будто это было нормой, будто он имел на это право, будто между ними не было месяца взаимного бытового паркура, взглядов мимо, выхода на кухню по расписанию и той ванной, в которую Бан теперь не мог зайти без вьетнамских флешбеков.       И ведь это правда было обычным делом для остальных, для тех младших, которых Чан растил не то как братьев, не то как родных опездолов. Для Чонина, который мог завалиться к нему после кошмара и потом пинаться во сне как больной. Для Ликса, который приходил поныть про боли в спине и вырубался через три минуты мягких поглаживаний тёплой ладони. Даже для Джисона, который однажды лёг поперёк Криса со словами «я умер» и действительно отключился наглухо, открыв рот и придавив ему бедро так, что потом нога затекла до состояния лишней конечности.       Это было уютной, почти семейной, такой общажной нормой, где личное пространство давно проиграло привычке выживать маленькой стаей, потому что поодиночке их бы, наверное, давно уже размазало по стенам. Вместе у них ещё как-то получалось держаться.       Но Хёнджин к этой норме уже не относился. Не после жёлтого света, мокрой плитки, красных ушей, растерянного взгляда и двери ванной, которой Крис хлопнул чересчур громко. Не после этого месяца, в течении которого каждый случайный взгляд цеплял что-то под кожей, как тонкая проволока.       Хван натянул одеяло до груди и выдавил тусклую улыбку, которая вышла слегка помятой и кривоватой. От неё почему-то неприятно сдавило внутри.       — Мне скучно.       Бан даже не оторвался от телефона, хоть и всего лишь усиленно делал вид, что новостная лента пиздец какая интересная.       — Я тебе клоун?       — Ну…       — Хёнджин.       — Что?       — Иди к остальным, возьми такси, успеешь.       — Не хочу.       — Тогда иди в свою комнату.       — Там одиноко.       Слово упало между ними тихо.       Кристофер наконец повернул голову и посмотрел на Хёнджина нормально, не искоса, не поверх экрана. Тот лежал совсем близко, на боку, лицом к нему, подложив одну руку под щёку. Волосы падали на висок и лоб мягкими тёмными прядями, футболка чуть съехала у воротника, открыв тонкую полоску кожи у ключицы, а уши уже начинали розоветь, хотя рот всё ещё пытался держаться нагло.       Это было в нём самым невыносимым. Не красота даже, хотя из-за неё тоже хотелось пойти и повеситься на ближайшем проводе от зарядки, а вот эта постоянная внутренняя драка, которую Джин почему-то плохо прятал именно от Криса. В нём всё время словно спорили два человека, и Бан видел обоих максимально чётко. Один смущался, не знал, куда себя деть, тихо паниковал и, наверное, уже десять раз пожалел, что не ушёл с ребятами. Второй обычно в последний момент открывал рот и выбирал самый идиотский способ умереть, желательно от руки Чана, чтобы потом хотя бы сказать, что всё случилось не зря.       — Ты опять начинаешь? — спросил Крис, шумно выдохнув.       Воздух вышел из лёгких тяжело, с тем самым усталым предупреждением, за которым он пытался спрятать всё остальное. Тело резко стало слишком собранным, плечи затвердели, ладонь на телефоне вспотела, а под рёбрами шевельнулось уже знакомое «нет, нет, нет».       — Я ещё ничего не сделал.       — Вот именно. Пока не сделал, свали по-хорошему.       Джин промолчал, и Чан почти услышал, как у него в голове прямо сейчас скрипели шестерёнки.       В комнате было довольно темно, только экран телефона подсвечивал небольшое пространство первого яруса кровати холодным пятном, делая глаза Хвана глубже, а губы мягче, и это было нечестно, потому что всё в нём тогда было непозволительно привлекательно. Длинные пальцы, тонкая шея, совсем ещё юная дерзость, слишком живой стыд под ней, странная способность выглядеть одновременно уверенным и потерянным, будто он сам ещё не решил, каким хочет быть, но уже определился, что Бан должен на это смотреть.       Крис смотрел, как полнейший идиот, разумеется.       — У тебя перепихон сорвался? — спросил Хёнджин вдруг негромко.       Кристофер застыл.       Внутри будто щёлкнул выключатель. Он слышал вещи и дерьмовее, говорил вещи и похуже, жил в общежитии с людьми, которые могли обсуждать самые личные вещи через дверь туалета, если им вдруг становилось скучно, но изо рта Хёнджина это прозвучало не как плохая шутка или искренний интерес.       — Кто сказал?       Джин улыбнулся уголком губ.       — Значит, да.       — Ты специально остался, чтобы доебаться?       — Может, я поддержать хотел.       Крис фыркнул от одной лишь попытки представить Хван Хёнджина в роли службы психологической поддержки для него. Если бы где-нибудь существовала горячая линия, где оператор сначала спрашивал, как вы себя чувствуете, потом называл вас жалким дрочилой, потом лез к вам под одеяло и доводил до нервного тика, то да, Хван был бы там, наверное, сотрудником месяца.       — Ты умеешь только бесить.       — Ну, ты хотя бы отвлёкся.       Самое тупое заключалось в том, что это была правда. На секунду или две Чан действительно подзавис на чужом лице, на этом упрямом румянце, на том, что Джин сейчас лежал в его постели и пытался выглядеть предельно безразличным, хотя его напряжение было очевидным. Оно отражалось в попытке контролировать дыхание, в том, как пальцы всё ещё сжимали край одеяла, даже в том, как он не двигался лишний раз, будто боялся случайно задеть Криса коленом и одновременно именно этого ждал.       Потом мозг, конечно, вернулся на свой пост и резко напомнил световым индикатором, что рядом был не Сынмин, не Чанбин, даже не Минхо, упаси боже, хотя последний, вероятно, хотя бы молча врезал бы ему подушкой и ушёл. Рядом был Хёнджин, на которого у Кристофера уже мысленно была заведена целая папка аргументов под названием «не открывать, там пиздец».       Чан должен был выгнать его.       Опять.       В этом, кажется, проявилась их первая тупая традиция, ещё до всех правил, недосказанностей и будущих катастроф. В любой непонятной ситуации Крис обязан был остановить Джина, но почему-то не делал этого. Как конченный идиот, который каждый раз поджигал занавеску, сам стоял рядом и смотрел, как она полыхает, чувствовал жар на лице, запах гари в носу, пепел на языке, а потом очень удивлялся, почему вся комната к хуям в дыму.       Придурок.       Хван вдруг перевернулся на спину, почти свисая с края матраса, уставился в одну точку над собой и замолчал так задумчиво, что Бан интуитивно почуял неладное.       — Можно кое-что предложить?       — Нет.       Ответ вылетел сразу, без пауз и размышлений.       — Ты даже не выслушал меня, хён.       — По твоему лицу уже видно, что ничего хорошего в дырявой башке нет.       Джин тихо фыркнул, но не рассмеялся.       Это сразу сделало атмосферу ещё более напряжённой, потому что обычно он обязательно добил бы реплику, закатил глаза, обозвал скучным стариком, сделал бы драматичное лицо, возможно, даже приложил бы тыльную сторону ладони ко лбу, как умирающая аристократка, которую не поняли черствые крестьяне.       Он умел прятать неловкость под шумом так талантливо, что иногда сам, кажется, верил в собственный спектакль. Сейчас шума не было. Вместо этого Хван снова повернул голову к Бану, и щёки у него порозовели сильнее, хотя рот всё ещё держал оборону с настойчивостью маленького идиота, который уже знал, что сейчас скажет хуйню, но почему-то всё равно шёл до конца.       — Давай посмотрим что-нибудь.       Крис моргнул.       — Фильм?       — Типа.       Джин произнёс так быстро, что почти проглотил одно это жалкое слово. Кристофер медленно приподнял бровь.       — Типа?       Хёнджин звучно сглотнул.       Вот тогда Чан окончательно понял, что этот придурок не просто лез в очередную шутку, не пытался вытащить из него реакцию, чтобы потом хихикнуть и сбежать. Он нервничал, серьёзно, очень сильно. Делал вид, что всё под контролем, но сам едва держал лицо и смотрел не прямо, а чуть мимо, будто легче было говорить стене, чем человеку, лежащему в десяти сантиметрах от него.       — Ну, — Хван взмахнул рукой в воздухе настолько небрежно, что это сразу стало практически признанием в панике. — Порно, например.       Крис уставился на него, не моргая. Смотрел так неприлично долго, что Джин начал злиться от собственного смущения, потому что человеку, который уже прыгнул с моста, очень неприятно, знаете ли, когда внизу вместо воды оказывается бетон или чей-то молчаливый, осуждающий, очень красноречивый взгляд, который говорит «ты сейчас серьёзно?» громче любого крика.       — Что? — огрызнулся Хёнджин. — Почти все смотрят.       — Все?       — Да!       — Вместе?       — А что такого?       Крис ответил тем сухим неприятным смешком без веселья, который появлялся у него всё чаще в последнее время.       — Ты совсем больной, блять?       Джин дёрнул подбородком, будто удар принял, но отступать отказался.       — Ну… в прошлый раз было… прикольно. Нет?       Тишина упала между ними резко, звонко, как нож на кафельную плитку. У Кристофера внутри всё рухнуло вниз и тут же сжалось в плотный, тугой ком.       Хван, кажется, сам испугался того, что сказал. Это было видно сразу, без всяких дополнительных переводов с языка идиотов на человеческий, по тому, как коротко дрогнули ресницы, как он тут же отвёл взгляд, будто фраза выскочила из него раньше, чем он успел прикупить себе намордник.       Бан почувствовал, как в нём снова начала подниматься та старая злость на себя. На Хвана тоже, конечно, потому что тот был невыносимый, безрассудный и безбашенный, не имевший ни одного рабочего тормоза. Но сильнее Крис злился на себя, потому что помнил всё слишком хорошо, физически, телесно, не картинкой даже, а ощущениями. И Джин помнил тоже, но они оба месяц делали вид, будто можно просто отбросить случившееся в дальний угол, придавить сверху мокрым полотенцем и больше никогда не открывать. Будто память не начнёт пахнуть тухлой сыростью.       — Это больше не повторится, — сказал Чан твёрдо, возможно, даже слишком.       Хёнджин снова посмотрел куда-то мимо.       — Я просто предложил посмотреть видео. По-дружески. Парни такое делают, знаешь?       — По-дружески, — повторил Крис.       Слово во рту осело настолько блевотно, будто его только что подняли с пола общей ванной, стряхнули волосы, мыльную пену, чужой стыд и попытались выдать за нормальный аргумент.       — Ну да.       — В моей кровати. Ты охуел?       Джин наконец посмотрел на него прямо, и Крису резко стало нихуя не смешно.       Можно было цепляться за идиотизм ситуации, за пошлость, за нелепость, за то, что Хван опять полез куда не надо с грацией дурака, который несёт бензин к открытому огню и спрашивает, а что, блять, такого. Но теперь на лице у него были испуг, странная решимость и какая-то голая, глупая честность, от которой Бану стало даже немного страшно.       — Наверное.       Этот необдуманный ответ окончательно выбил у Криса опору из-под ног сильнее любой грязной реплики, потому что Хван лежал рядом, прижимая одеяло к груди так, будто оно могло удержать его на месте или спрятать хотя бы половину того, что он только что вывалил в тесное пространство между ними.       Наглость наглостью, но теперь под ней торчало что-то настоящее, нелепое и совершенно незащищённое.       Кристофер устало потёр переносицу, чувствуя, как где-то между злостью, грубым отказом и желанием поступить наконец правильно снова открывается та самая узкая щель, в которую они оба, судя по всему, собирались провалиться.       Он должен был что-то сказать. Слово уже лежало на языке, Крис чувствовал его форму, жёсткую и безопасную. Нет. Не сейчас. Не так. Не здесь. Не вместе. Не со мной. Не после прошлого раза. Но почему-то это «нет» застряло где-то за зубами, сцепилось там с раздражением, постыдным влечением, отменённым вечером и тем мерзким осознанием, что Чан тоже не хотел оставаться один.       — Половину ролика, — сказал он, сам не зная зачем.       Джин удивлённо моргнул.       — Что?       — Только половину. Потом ты уходишь нахер.       — Почему блин половину?       — Потому что я так сказал.       — А если он короткий, типа… семь минут?       — Хёнджин.       — Ладно…       Он отвернулся, но Крис всё равно успел заметить улыбку. Она была не ядовитая, не победная, вышла почти счастливой, совершенно идиотской, как у ребёнка, которому дали вовсе не то, что он просил, но всё равно больше, чем он вообще рассчитывал получить. Она мелькнула всего на секунду в уголке губ, в глазах, в плечах, которые заметно отпустило, и именно это должно было насторожить.       Не насторожило.       Бан Чан, видимо, был тем человеком, способным заметить фальшивую ноту в чужом дыхании на записи, мог по одному взгляду понять, что кто-то из младших вот-вот сломается от перегруза, мог собрать разваливающийся день из говна и палок, но в собственной жизни стабильно пропускал красные флаги размером с концертный зал.       Джин достал свой телефон, повозился с яркостью экрана, пару раз промахнулся по нужной кнопке пальцем, выругался себе под нос беззвучно, а затем подвинулся ближе, чтобы им обоим было видно.       Крис спустился ниже по матрасу и лёг с тяжким вздохом, словно выполнял не своё же ублюдское решение, а приговор суда. Подушка примялась под затылком, простыня зашуршала под спиной, одеяло натянулось между ними, а потом наоборот провалилось в щель, где их тела почти соприкасались.       Слишком близко.       Плечом к плечу, с чужим тёплым боком рядом, с волосами Хёнджина возле щеки, с одним одеялом на двоих и расстоянием, которое в теории ещё можно было назвать приличным, если очень умело соврать.       Вся эта странная интимность внезапно оказалась идиотизмом такой силы, что Кристоферу захотелось сейчас же выйти из комнаты, сесть за стол и написать самому себе служебную жалобу на нарушение субординации. Без рассмотрения, сразу с позорным увольнением, запретом приближаться к младшим и отдельной пометкой в личном деле: «обнаружена критическая нехватка мозгов при контакте с Хван Хёнджином, желательно изолировать пациента в комнате с мягкими стенками».       Первые минуты они не двигались вообще и смотрели так сосредоточенно, будто изучали важный учебный материал перед экзаменом, от которого зависело будущее группы.       Джин держал телефон на весу и лежал напряжённо ровно, как по линейке, словно боялся случайно выдать, что вся его храбрость висела буквально на волоске. Крис демонстративно положил руки поверх одеяла и сцепил пальцы в замок, как будто это могло доказать хоть что-нибудь, как будто положение в пространстве отменяло сам факт того, что он согласился на такое.       На экране люди самозабвенно занимались именно тем, чем люди на таких видео обычно занимаются.       Кристофер старался даже не задумываться о том, почему именно этот ролик, почему такие типажи актёров, почему съёмка выглядит не студийной, а почти хоуммэйд. Он пытался смотреть поверх происходящего, сквозь него, куда-то в пиксели, в движение света, не цепляясь за детали и уж тем более не переводя это всё на себя, на комнату, на тепло чужого плеча в сантиметре от его собственного.       Гетеро, и на том спасибо, подумал он с такой внутренней благодарностью, будто ему выдали скидку на экзистенциальный кризис и бесплатную доставку стыда до порога спальни. Хотя, если честно, это ни-ху-я не помогало.       — Странно, — вдруг прошептал Хёнджин, тихо выдохнув.       Чан невольно повернул голову. Разумеется, это было ошибкой, потому что теперь их лица оказались на таком расстоянии, где уже нельзя было разговаривать.       Свет телефона ложился на подбородок Хвана, подчёркивал идеальную кожу, безупречной формы нос и пушистые ресницы. Он всё ещё смотрел на экран, но взгляд у него был расфокусированный, будто видео давно превратилось просто в повод не смотреть на Бана в ответ.       — Ты сам выбрал.       — Я не про ролик.       Хван ответил почти неслышно и снова прикусил нижнюю губу до лёгкого следа от зубов после. Бан увидел это и почувствовал, как внутри всё снова медленно, мерзко, предсказуемо куда-то провалилось, намереваясь пробить очередное дно. Сначала сдавило горло, потом грудь, затем живот. Тело уже словно знало дорогу в эту ошибку лучше него самого и теперь шло туда первым, без разрешения, оставляя мозг плестись где-то сзади.       Крис хотел отвернуться обратно к экрану, но не сделал этого. Хотел сказать что-нибудь грубое, чтобы восстановить дистанцию, но язык почему-то прилип к нёбу. Хотел напомнить, что половина ролика прошла, договор есть договор, даже если он заключён двумя дебилами.       Он мог всё остановить.       Обязан был сказать: «всё, хватит, эксперимент признан опасным для человечества». Встать, включить свет, выгнать Джина к чёртовой матери, написать Минхо, чтобы возвращался обратно, потому что Крис, сука, с вот этим маленьким ублюдком не может находиться дома наедине. Он мог бы сегодня лечь спать с чувством, что хотя бы в этот раз не повёлся и не натворил хуйни.       Вместо этого он спросил:       — А про что?       Голос вышел тише, чем должен был.       Хёнджин неспешно отложил телефон, и теперь тот продолжал светить где-то сбоку, уткнувшись в складку одеяла. Грязноватый синий отблеск растёкся по краю койки. Ролик всё ещё шёл, кто-то там надрывно стонал, тяжело дышал, трахался, как в последний раз в жизни, но все эти звуки уже давно потеряли смысл и превратились в бессовестный фон. Настоящее происходило не на экране.       Джин смотрел прямо на Криса и уже не так, как раньше. В этом взгляде не осталось прежней игры и глупого азарта, там пока ещё не было будущего «я знаю, что ты хочешь». Сейчас там пряталось страшное, смущённое, почти болезненное: «А если я попробую, ты меня остановишь?».       Опасные слова не прозвучали вслух, Хван даже губами не пошевелил, но вопрос всё равно повис между ними, лёг Бану на грудь тяжестью, пролез под рёбра, зацепился там за что-то живое и остался уже навсегда.       Он не остановил.       Должен был, но не смог.       Джин двинулся первым так осторожно, что от этого стало в сто раз хуже. Его рука скользнула под одеяло робко, неуверенно и неловко, словно он сам до конца не понимал, что делать, что было можно, а что нельзя. Ткань тихо зашуршала, матрас едва заметно просел, когда он попытался лечь удобнее.       Крис втянул воздух носом очень громко, совершенно очевидно и судорожно сжал кулаки, потому что тело отреагировало раньше, чем мозг успел подобрать хоть одну приличную мысль вместо той развратной картинки, что подкинула фантазия. Раздражение предательски осело раскалённой волной в паху так, что на какую-то безумную секунду захотелось не то оттолкнуть Хвана, не то схватить за волосы и притянуть ближе к себе, просто чтобы прекратить эти блядские муки.       — Хёнджин, — тихо, сдавленно.       Должно было прозвучать предупреждением. Получилось тупо, хрипло, сломанно и похоже на просьбу.       Джин замер, даже дышать и моргать, кажется, перестал на секунду.       — Что такого? — прошептал он наконец. — Мы всего лишь два лузера без личной жизни.       Кристофер бессильно закрыл глаза, потому что вот он, опять, сука, кадр в кадр. Тот самый момент, который потом можно будет переписать в памяти, как угодно: усталость, сорванное свидание, одиночество, случайность, «он сам полез», «я не хотел его пугать», «мы оба взрослые», «ничего толком не случилось». Как любую удобную херню из внутреннего набора оправданий, которыми Бан заклеивал дыры в совести, пока из них всё равно тянуло сквозняком.       Что угодно. Лишь бы не называть вещи своими именами.       — Придурок.       Слово вышло почти нежным.       Это было отвратительнее всего.       Половина ролика давно прошла, условная договорённость сдохла где-то на обочине здравого смысла вместе с их «мы просто посмотрим», «ничего не будет» и «это ради прикола». Из динамика доносились чужие финальные звуки, но Крис больше не мог разобрать ни одного. Всё слиплось в низкий, беспросветный шум, в котором слышалось отчётливо ясно только сбитое дыхание Хёнджина и собственное учащённое сердцебиение где-то в ушах.       Вся реальность сузилась до юного тела рядом, до одеяла, под которым внезапно стало слишком тесно двум людям, хотя ещё десять минут назад его хватало с запасом, и до своей же руки под резинкой штанов, сжатой так крепко ближе к основанию члена, будто Чан пытался не помочь себе, а запретить.       Он снова не касался Джина. Не в тот раз, не так, как мог бы, не так, как часть его уже успела представить и тут же возненавидеть себя за это. Словно если прикосновения останутся при нём, всё происходящее ещё можно будет записать в серую зону, в «мы просто лежали рядом, и каждый самостоятельно сходил с ума».       Господи, какая жалкая отмазка. Крис сам бы рассмеялся, если бы только мог дышать нормально.       Хван делал всё молча, слишком сосредоточенно, взволнованно, с той осторожностью, будто шёл по тонкому льду и каждую секунду ждал, что тот треснет, уйдёт из-под ног, и его утянет на дно. Он не пытался казаться опытным, и это почему-то было невыносимо трудно принять, ведь в нём сейчас не было привычной дерзости напоказ.       Бан едва держался, и дело было не только в возбуждении, не только в близости, не только в том, что сорванный вечер обернулся вдруг очень плохой, очень предсказуемой ловушкой для двух кретинов, которым давно пора было лечиться, желательно отдельно, интенсивно и без права переписки.       Хуже всего было то, что в какой-то момент Крис сам откинул одеяло ниже. Не нарочно, сказал бы он потом, если бы вообще нашёл в себе силы возвращаться к этому. Ему стало душно, едва ли не дурно от температуры там, шуршащая ткань мешала, утяжеляла и цеплялась за руку, натягивалась в паху ёбанной палаткой, и он просто дёрнул её грубо, раздражённо, чтобы освободить себе пространство.       Одеяло съехало по ногам, открыло живот под задравшейся футболкой, горячую полоску кожи над поясом тёмных штанов и то заметное, слишком очевидное ритмичное движение под ними, которое уже бессмысленно было скрывать. Поэтому Чан через пару секунд стянул ниже и их, послав собственное внутреннее Я к хуям собачьим.       Джин сразу метнул взгляд вниз.       Крис понял это, даже не глядя на него, потому что изменилось дыхание Хвана, словно до того он пытался быть тихим, аккуратным, почти незаметным, а теперь сбился, растерялся, потом попытался исправиться и сделал только хуже. Воздух застрял у него в горле, сорвался коротким неровным выдохом, и от этого звука Бана бросило в жар уже окончательно, без возможности притворяться.       Хёнджин через одну вязкую, растянутую минуту снова повернулся лицом к нему и лёг набок так, что между ними не осталось расстояния, а одеяло, сбитое ниже, уже не спасало, не делило, не скрывало.       Угол подушки смялся под его щекой, волосы упали на покрасневшее лицо, пухлые влажные губы приоткрылись в нескончаемой цепочке рваных вдохов и сдавленных выдохов. Его рука всё так же медленно, плавно покачивалась в шортах, которые почти ничерта не прикрывали, давно задрались выше, оголив бёдра. Одна нога оказалась чуть согнута в колене, пояс оттянулся тонким запястьем, и Крис поймал себя на том, что мог бы увидеть куда больше, если бы только рискнул сделать это.       Взгляд Хвана в этот момент робко, смущённо, осторожно прошёлся по чужому члену, по вздутым венам на руках, по напряжённому торсу, груди, шее и остановился на глазах Бана. Тогда Крис впервые подумал, что…       Это уже была не просто грязная шутка, не «по-дружески», не тупая попытка добить его и не дебильное соревнование, кто первый отступит, кто первый не выдержит, кто первый потом сделает вид, что ему было смешно. Всё оказалось куда хуже. Это было уже не просто желание, не только любопытство или жаркий стыд, который проникал под кожу и ломал голос до хрипа.       Хёнджин не знал, о чём просил.       Не догадывался даже, наверное, каким нуждающимся выглядел в тот миг. Не думал о последствиях, о весе такого поступка, о его влиянии на всю их последующую жизнь. Не понимал, что потом не получится аккуратно сложить это воспоминание в коробку, подписать «баловство», засунуть под кровать и «дружить» дальше, как будто ничего не изменилось.       А Кристофер осознавал всё это слишком хорошо, просто ахерительно кристально. И всё равно не отказывал ему, потому что не мог в первую очередь запретить это самому себе.       Джин долго просто смотрел в ответ, так близко, что Чан видел, как тот пытался контролировать лицо, но оно уже стало слишком мягким, открытым и искренним. В этом лице не осталось даже малейшей попытки защититься или спрятаться. Потом свободная рука Хвана медленно поднялась, и пальцы коснулись руки Бана у сгиба локтя совсем легко, невесомо, не хватаясь, не двигаясь дальше. Они просто замерли ровно там, где под кожей зудело напряжение, где бугрились мышцы, где каждый рывок ладони Криса по члену был ощутим.       Очередной барьер рухнул с оглушающим грохотом. Это лёгкое и почти невинное касание не должно было иметь никакой власти над Чаном. Но, блять, имело.       Хёнджин звучно, тяжело выдохнул. На краткую долю секунды Кристофер зажмурился, когда этот горячий выдох коснулся его челюсти, подбородка и опалил шею. Кожа на животе, не прикрытая футболкой, быстро остывала в комнатном воздухе, покрывалась мурашками из-за испарины, но внутри уже было чересчур жарко, будто пламя разливалось по венам, и Джин, кажется, видел это, даже когда просто смотрел ему в глаза.       Крис тоже не мог перестать смотреть на него в ответ. На губы, которые Хван то прикусывал, то отпускал, то облизывал, то приоткрывал. На его дрожащие пальцы у своего локтя. На розовые уши. На волосы, прилипшие к виску.       Хотел сказать ему «убери руку». Хотел сказать «ты маленький ублюдок с красивыми глазами». Хотел сделать вид, что всё ещё контролировал ситуацию, но контроль давно лежал где-то рядом с телефоном, забытый и никому уже нахуй не нужный. Кристофер просто, блять, хотел, чтобы Хёнджин перестал быть таким… честным.       Когда судорога подкатила откуда-то из глубины, Бан резко отвернулся. Выглядел его оргазм как поломка, короткое замыкание системы, которое он не успел толком спрятать, а не как настоящее плотское удовольствие. Дыхание спёрло так, что в горле сдавило резью. Свободная рука вцепилась в простыню, пальцы скомкали ткань. Всё тело на секунду стало словно чужим, жёстким, неуправляемым, спина напряглась, пресс окаменел, бёдра рефлекторно подались вверх. Сперма туго выстрелила выше пупка, частично запачкала футболку, частично стекла медленно по раскалённой коже, собралась густо на головке от движения крайней плоти и вскоре уже оказалась на пальцах.       Джин крепко зажмурился и уткнулся лбом Чану в плечо, всё ещё не прижимаясь по-настоящему, но уже нарушая ту жалкую дистанцию, на которой они оба старательно держались. Его рука на внутренней стороне локтя сжалась несильно, не нарочно, непроизвольно, как у человека, которому в тот момент нужно было за что-то держаться, чтобы не рассыпаться окончательно.       Крис почувствовал это короткое давление подушечек пальцев на коже, влажное тепло у плеча, оборвавшийся на середине вдох, рваный, шумный выдох на грани стона и слишком сильную, слишком настоящую дрожь. Потом пальцы сразу разжались, словно Хван сам понял, что позволил себе сейчас чересчур много, словно испугался не того, что произошло, а того, как именно.       В кровати стало уже по-настоящему тесно. Ролик закончился или телефон просто разрядился, Крис не понял, но свет в какой-то момент погас, и вечерний полумрак над ними сгустился. Остались только тёмная комната, слабая полоска света под дверью, гудение холодильника где-то на кухне и их дыхание, чересчур громкое в этой гнетущей тишине.       Они лежали рядом, не двигаясь.       Одеяло всё ещё валялось где-то ниже, и теперь оно казалось не псевдо-защитой, а чем-то общим, тяжёлым и компрометирующим. Воздух стоял горячий, густой, одежда липла к телу, и кожа быстро покрывалась мурашками. Сердце стучало так сильно, что Чан на секунду совершенно серьёзно испугался, что Джин услышит. Хотя, скорее всего, он и так уже всё слышал и знал.       Кристофер вдруг зашевелился так резко, будто если двигаться намеренно грубо и жёстко, можно вернуть себе прежнюю форму, снова стать собой. Он приподнялся, перевернулся и потянулся через Хёнджина к тумбе, нависнув сверху. Хван замер под ним так ощутимо и заметно, что Бан физически почувствовал, как тот напрягся и перестал дышать, но не отодвинулся, не дёрнулся, не сказал ничего, просто уставился куда-то ему в грудь, глупо моргая.       На тумбе нашлась пачка влажных салфеток, Крис схватил её со злостью, выдернул несколько штук и бросил Хвану, не глядя.       — На.       Голос вышел сухим, чужим, будто принадлежал не ему, а кому-то более трезвому, кто вошёл в комнату слишком поздно и теперь пытался навести порядок среди улик.       Салфетки упали воздушно мягко, почти смешно, белым комком на чужую тёмную футболку. Если бы кто-то увидел эту сцену со стороны, наверное, решил бы, что это обычное дело для них, что они просто валялись, смотрели какую-то тупую херню на ютубе, перегрелись под одеялом, испачкались едой или пролили напиток. Обычная общажная бытовуха, ничего страшного, ничего такого. Только вот пальцы Криса всё ещё были липкими вовсе, блять, не от сладкой газировки, а Джин свою руку даже не стал доставать из шорт, просто устало прижав ладонь к низу живота, где кожу уже неприятно стянуло тонкой плёнкой.       Кристофер замер на долю секунды, когда осознание ударило так сильно, что даже злость не успела подставить плечо. Как бы он ни пытался назвать произошедшее, как бы ни прятался за «каждый сам по себе», они всё равно сделали это вместе. Не технически, но фактически, в одном ритме сбитого дыхания, общего стыда и невозможности отвернуться. От этого стало страшнее, чем от всего, что было до, потому что «случайность» можно было пережить, «глупость» замять, а «возбуждение» списать на возраст. Крис был талантливым человеком, он мог бы написать целый альбом из оправданий, если бы очень захотел, ещё и аранжировку к нему сделал бы уже к трём часам ночи. Но это «вместе» не хотело становиться песней.       Он с тупым раздражением вытер ладонь об собственную футболку, тут же стянул её и швырнул куда-то на пол. Ткань мягко хлопнула в темноте, воздух коснулся голой спины прохладой, и та выгнулась болезненной дугой, когда он сел с краю кровати. Локти упёрлись в колени, плечи ссутулились, пока голова сама по себе опустилась ниже, будто её стало тяжело держать.       Позади Хёнджин зашевелился, пытаясь привести себя в порядок. Это шуршание, глухой шлепок резинки шорт и едва различимый хруст матраса под чужим весом в тишине казались неприличными, как и его тихий, виноватый вздох, после которого наступила такая долгая пауза, что Кристофер уже решил, что тот сейчас снова ляпнет какую-нибудь хрень. Что-нибудь тупое, идиотское, спасительное, по типу «ну, было не так уж ужасно», «ты там живой, хён?», «не напрягайся так, никто из нас хотя бы не забеременел».       Любую чушь, господи.       Крис хотел этого, ведь так было бы проще, но Джин не сказал ничего. Он осторожно поднялся и вылез, стараясь не удариться о второй ярус, и опустил босые стопы на пол. Бан увидел только эти тонкие щиколотки, гладкую кожу и напряжённые мышцы, когда младший встал рядом и замер на ещё одну долгую минуту, словно ждал чего-то. Разрешения остаться? Просьбу уйти? Вопрос, что между ними вообще, блять, происходит?       Крис смотрел на его ноги, на чуть поджатые пальцы, на неразличимую тень на полу, на эту дурацкую домашнюю хрупкость, которая сейчас почему-то била сильнее любой красоты. Хван стоял рядом не как тот, кто победил в споре и добился своего, не как наглец, который снова перешёл черту и теперь ждал, что его поставят на место за это. Он выглядел так, словно сам не понимал, где теперь было это его долбанное место.       — Ты сердишься?       Вопрос прозвучал так тихо, почти шёпотом, что Бан мог бы притвориться, что не услышал. Наверное, должен был именно так и сделать, потому что любой ответ сейчас становился опасным, любая интонация могла выдать больше, чем он собирался показывать. Сказать «да» было бы проще всего. Злость дала бы ему знакомую, привычную роль, но он не злился, и именно это было, блять, самым хуёвым сигналом из всех. Прямо, мать его, тревожный звоночек.       Он усмехнулся нервно, сухо, почти беззвучно.       — Должен?       Хёнджин замялся.       — Не знаю.       Крис медленно взъерошил выбеленные волосы и только тогда понял, что пальцы всё ещё дрожали мелко, противно, почти незаметно, но достаточно, чтобы он снова почувствовал себя разоблачённым.       — Отлично, — сказал Чан глухо. — Я не сержусь.       Должно было прозвучать нормально, ровно, спокойно, но между словами повисло совсем другое. «Я не злюсь на тебя, и именно поэтому мне страшно, Хёнджин. Мне просто пиздец как страшно сейчас».       Джин не ответил. Чан только услышал, как тот сглотнул, когда сжал край футболки в кулаке и едва заметно переступил с ноги на ногу.       Захотелось вдруг сказать что-нибудь ещё. «Всё нормально, не парься», «ты не сделал ничего плохого», «я мог остановить, ты знаешь», «да, мелкий, мы всего лишь два затраханных жизнью парня на пике спермотоксикоза», «не будем делать из этого великую трагедию». Хоть что-нибудь.       Кристофер даже видел в своей голове, как это могло бы сработать. Хёнджин фыркнул бы облегчённо, напряжение чуть отпустило бы его тело, они оба спрятались бы за грубым юмором, за матом, за привычной тупостью, которая всё ещё могла притворяться дружбой, если смотреть на неё боковым зрением, прищурившись, и очень стараться не замечать огромного слона в маленькой комнате.       Крис мог бы обернуться, бросить в него подушкой, сказать «вали уже, псих», и Хван, может быть, огрызнулся бы в ответ неуклюже, с пересохшим горлом и красными ушами, но всё-таки. Бан мог это сделать, мог на правах старшего дать им аварийный выход, чтобы оставить дверь в будущее приоткрытой.       Вместо этого он сказал:       — Иди к себе.       Джин замер. Прошло две секунды, может, три, прежде чем он кивнул, хотя Чан всё ещё на него не смотрел.       — Угу, — выдохнул тихо. — Конечно, хён.       Вот это «конечно» оказалось паршивее, чем если бы он огрызнулся. В нём не было обиды напоказ, не было привычного сарказма, не было даже попытки сохранить лицо. Только слишком быстрое согласие, аккуратная покорность, от которой у Криса неприятно свело под рёбрами. Он отрешенно понял, что выдал ровно то, что от него и ждали.       Чтобы ушёл.       Чтобы не мешал.       Чтобы не просил ничего больше.       Хёнджин нагнулся за своим телефоном, поднял его, а потом пошёл к двери, поправляя одежду на ходу с такой неловкой старательностью, будто его заставляли делать это. На пороге остановился, Кристофер это почувствовал, хотя не видел, по-прежнему не поднимая головы.       Хван стоял там несколько секунд, словно ждал, что Крис всё-таки что-то изменит, если не сделает физически, то хотя бы добавит колкость, смачно выругается, может быть, даже позовёт обратно, скажет «стой», «не так» или «ты не понял». Но Крис молчал, потому что горло уже болело от спазма, потому что, если бы он сейчас сказал хоть слово, оно могло сделать только хуже. Он слишком хорошо знал себя, стоило открыть рот, и оттуда могло вывалиться вовсе не то, что нужно.       Джин вышел тихо. Дверь не хлопнула, не скрипнула, не проскочило последней реплики, брошенной через плечо, не развернулась полноценная сцена, после которой можно было бы обвинить его в излишней драме и тем самым спасти себя.       Он действительно ушёл, а Крис остался сидеть на краю кровати, голый по пояс, с локтями на коленях и остывающей кожей. Холод уже пробрался под лопатки, стянул внутренности, высушил пот на груди, и теперь тело казалось пустым, как комната после вечеринки, где все разошлись, а тебе одному досталась грязная посуда, липкий пол и размышления, в какой момент всё пошло по пизде.       Он ещё долго смотрел в пол, где в темноте не различима была скомканная футболка. Она лежала там пятном, нелепая и ненужная, просто вещь, просто ткань, но Крис почему-то не мог заставить себя поднять её, как будто стоило протянуть руку и пришлось бы признать, что всё это действительно, блять, случилось снова.       Второй раз был не грязнее первого. Он был ещё более жестоким, потому что в первый раз они могли списать всё на злость, пар и юношескую наглость, на тесную душевую и блядский день, который давно пошёл к чёрту. А теперь не было ни воды, ни попытки проучить, ни ненависти достаточно громкой, чтобы спрятать за ней свою правду. Была узкая койка, слишком тесная для двоих, темнота, которая всё равно ничего не скрывала, и это осторожное «ты сердишься?», на которое Кристофер ответил совсем не так, как Хёнджину нужно было услышать.