he likes it when it hurts (no, he doesn’t)

      В третий раз была гримёрка.       Мерзкий свет вокруг зеркал, липкий пол, запах лака для волос и дешёвого кофе из автомата. Долбаная комнатушка, слишком тесная для девятерых, где всегда оставался такой срач, будто там только что не айдолы переодевались, а проходили политические беспорядки с целью свержения власти. На столах валялись кисти для макияжа и использованные ватные палочки, кто-то оставил недоеденный кимпаб прямо рядом с расчёской с волосами, на спинке стула висела рубашка, мокрая от пота, а в углу драматично лежал одинокий носок.       Крис ненавидел гримёрки после выступлений. До сцены в них хотя бы был смысл, там всё кипело, шуршало, пахло фиксатором, горячими плойками, адреналином и перекликалось нервными «где, блять, мой микрофон?» и «кто-нибудь видел Чонина?!». Там их тщательно собирали по кусочкам: лицо, причёска, костюм, улыбка, взгляд, голос, энергия, лидерская уверенность, которую Бан давно научился надевать, как ещё один слой грима.       После проделанной работы всё тут же расползалось обратно. Красота превращалась в мокрые воротники, скатанные пятна тоналки на коже, взлохмаченные волосы, сорванные пластыри, висящие на ушах ин-иры, вонь перегретых тел и лица в зеркалах, которые внезапно становились какими-то неприглядными, простыми и даже потерянными.       Особенно после такого блядского фанмита.       Перед этим их с Хваном прямо на сцене заставили обниматься для контента, потому что кто-то из верхушки, видимо, счёл, что Бан существовал исключительно для того, чтобы закрывать неловкие паузы в хуёво составленном сюжете. От них требовали выдать фанатам очередной милый момент, который потом можно было бы нарезать под музыку, замедлить до тошноты, выложить в сеть и подписать чем-нибудь вроде «омо, новый шип в фандоме».       Жар от прожекторов бил в лицо так плотно, что казалось, будто воздух нагрели до треска. Дым из машин стелился по скользкому покрытию, цеплялся за ботинки и прятал края сцены, угрожая сорвать всю расстановку.       Под одеждой у Криса спина давно уже была неприятно мокрой, потому что стилисты в рот ебали тот факт, что надевать на него свитер в закрытом помещении, где ему нужно было танцевать, петь и беспрерывно радостно болтать несколько часов подряд, было настоящим преступлением. Колючий воротник тёр шею, микрофонная гарнитура давила за ухом, а пол под ногами дрожал от басов и тысячи голосов, сливающихся в один голодный гул.       Он улыбался широко, ярко, как всегда умел. Можно было стоять с внутренностями, вывернутыми наизнанку, и всё равно улыбаться так, будто сегодняшний день был подарком судьбы, а не очередным способом медленно потерять человеческий облик перед бедными зрителями, которые вообще-то заплатили, чтобы увидеть тебя счастливым, и подвести их ты не мог.       Ведущий что-то сказал в микрофон, зал тут же засмеялся. Джисон рядом отреагировал первым, Феликс мягко улыбнулся, Чанбин вышел вперёд, переключая внимание на себя. Все практически следовали плану, пока в наушнике у Криса вдруг не зашипел голос координатора:       — Нужен момент с Хваном. Приобними его максимально естественно. Камера два на вас через три секунды.       Кристофер почувствовал, как у него сковало всё тело словно в параличе. Хёнджин стоял в паре метров от него, и по тому, как у него на секунду дрогнул уголок рта, Бан понял, что он тоже услышал требование.       Крис сделал несколько нужных шагов, судорожно сжав руки в замок за спиной.       — Быстрее. Почему так неловко?! — снова раздалось в ухе, уже заметно раздражённо. — Вы же близки, помните об этом. Покажите химию младшего со старшим.       От этой фразы Чана чуть ли не скривило прямо перед мигающей лампочкой объектива.       Химия, оказывается, теперь была не тем, что между людьми происходило наедине в темноте под одним одеялом. Не тем, что оставалось горьким послевкусием, даже если потом неделю не смотреть друг другу в глаза. Нет. Химия — это то, что им велели показать на счёт три.       Раз.       Два…       Крис положил ладонь Джину на плечо, и зал взорвался так оглушительно громко, что звук волной ударил в грудь, прошёл по костям, по зубам, по внутренней стороне черепа. Тысячи голосов сорвались вверх, кто-то завизжал так пронзительно, что Кристофер на секунду потерял собственную мысль. Фанаты начали выкрикивать их имена подряд, вместе, слитно, так радостно.       На большом экране за их спинами вспыхнул крупный план. Хёнджин в этот момент растерялся и едва заметно покраснел под плотным слоем тона, пока Крис стоял, как деревянный, не позволяя улыбке оборваться раньше положенного. Хотелось верить, что у них обоих на лицах было нечто, что со стороны можно было принять за милую неловкость, за ту самую похабную дрянь, которую потом обведут сердечками и будут пересматривать не меньше сотни раз.       Бан почувствовал, как Хван едва заметно задержал дыхание. Плечо под ладонью стало твёрдым, как камень.       — Ближе, — сказали в ухо. — Хорошо, хорошо, вот так, держите. Улыбку, Хёнджин!       Чан чуть не подавился собственной злостью.       После этого был блок с подарками. Фанаты в порядке очереди подходили к краю сцены, передавали письма, игрушки, цветы, баннеры, какие-то самодельные штуки с их лицами, и Крис, как обычно, широко улыбался, активно кивал и искренне благодарил. Ещё ловил взглядом, чтобы никто не споткнулся, не подошёл слишком уж близко, не схватил младшеньких за руки, и одновременно пытался не думать о том, как всё это дерьмо выглядит со стороны. Он всё ещё не отдышался после песни, горло пересохло почти до боли, волосы сбились на лицо и теперь лезли в глаза, которые казались замыленными от серых линз, а грёбанный Хван Хёнджин всё ещё был рядом, буквально плечом к плечу.       Чану вручили мягкую игрушку, Чанбин получил какой-то мемный плакат и сразу начал ржать, Минхо аккуратно взял письмо, вежливо поклонившись, а Джин вдруг замер перед девушкой, которая протянула ему небольшой баннер.       Бан не успел увидеть надпись, но заметил ту самую, сценическую, мягкую, безупречную улыбку на лице Хвана. Тот прижал плотную бумагу к груди, чуть наклонил голову, сказал в микрофон что-то милое, наверное, поблагодарил тихонько и почти нежно, и зал снова растаял. Он умел быть таким, умел давать людям то, за чем они пришли, умел держать в ладонях чужую любовь так аккуратно, будто она его не обжигала.       Потом Хёнджин выпрямился, чуть опустив руку, и Крис наконец прочитал. На баннере были их персональные фотографии с прошлого камбэка, а между ними кто-то наклеил блестящие буквы и маленькое красное сердечко.       «CHANJIN IS REAL».       Кристоферу захотелось выколоть себе глаза, но вместо этого он только старательно улыбнулся ещё шире, так, чтобы ямочку стало видно, потому что фанаты, разумеется, её любили.       Стоило им только уйти на небольшой перерыв для смены костюмов, как вся магия с треском умерла в коридоре с чёрными стенами, грязными проводами, пластиковыми бутылками у плинтуса и стаффом, который уже бежал мимо с рациями. Зал всё ещё шумел где-то за спиной, вибрации проходили сквозь стены, но здесь пахло пылью, потом, техническим скотчем и чем-то металлическим.       Хёнджин шёл рядом, на полшага впереди. Баннер по-прежнему оставался в его руке, и он поднял его, не глядя на содержимое, аккуратно сложил один раз, потом второй, выровнял уголки, провёл пальцами по заломам, затем ещё раз. Так старательно, как будто можно было свернуть не бумагу, а весь этот идиотский момент, фанатский крик, крупный план и руку Криса на его плече. Собственную улыбку, подаренную залу. Собственный стыд, который теперь некуда было деть.       Кристофер не хотел смотреть, но всё равно зачем-то это делал.       — Знали бы они правду, — выдохнул Хёнджин тихо, почти беззвучно.       Никто из ребят не уловил бы этого, но Бан услышал и, конечно же, ничего не ответил. Он лишь наблюдал за чужими пальцами и чувствовал, как в груди поднимается что-то тяжёлое и горячее. Тошнотворное бессилие от того, что позволил другим людям аплодировать тому, что сам даже назвать вслух не мог. Более того, не просто позволил, даже подыграл, он ведь был профессионалом своего дела.       Охуенный комплимент, конечно.       Джин не повернулся, не взглянул на него, словно не ждал и не выискивал ответа. Через минуту он свернул за угол коридора, просто разом исчез из поля зрения, а Крис остался стоять сначала на одну лишнюю секунду, потом ещё, затем так долго, погрузившись в свои мысли, пока Чанбин наконец не ткнул его локтем в бок.       — Хён, чего завис?       Кристофер коротко моргнул. Где-то вдалеке слышались голоса остальных: Джисон страдальческим тоном требовал воды, Минхо орал на него, чтобы заткнулся, Феликс тихо смеялся, пока Сынмин и Чонин распевались к следующему сету. Мир, как обычно, продолжал функционировать, будто ничего не произошло.       — А, — ответил Крис хрипло.       Голос не слушался. Он прочистил горло сухим кашлем, почувствовал, как в нём что-то словно царапнуло, будто там застряла очередная не сказанная вовремя фраза.       — Просто устал.       Это была такая удобная ложь. Для кивнувшего с пониманием Со не понадобилось даже давить фальшивую полуулыбку.       Потом случился тот самый пиздец, который забил последний гвоздь в крышку гроба этого ебучего дня.       Они выступили плохо, объективно хуёво, без спасительных «нам показалось», «камера неудачно сняла», «фанаты всё равно поддержали» и прочей мягкой подстилки, которой обычно обкладывают провалы, чтобы они не так громко били по самолюбию. Плохо настолько, что даже Феликс после не стал привычно улыбаться, хватать всех за плечи и говорить, что всё нормально, а просто сел в угол, уставившись в одну точку с таким лицом, будто сейчас заплачет.       У Чонина сбилось дыхание на припеве. Джисон слишком рано вошёл в свою партию, после чего попытался вытянуть всё с таким лицом, словно вообще-то так и планировал, просто остальные не оценили уровень импровизации. Чанбин забыл половину перехода в танце и потом добивал блок с агрессивной надеждой убедить всех задним числом, что ошибка была частью его образа. Джин на последнем брейке опоздал на долю секунды, совсем немного, ерунда для зрителя, но этого хватило, чтобы вся передняя линия расстановки поехала к чёртовой матери, как тележка с отвалившимся колесом.       Крис видел всё, каждую ошибку, каждый сбившийся шаг, каждый потерянный вдох, каждый взгляд менеджера за кулисами, где уже было написано крупными буквами: «сейчас тебе так, сука, влетит за всех».       И, конечно, влетело.       Не Хану, который полез раньше времени. Не макнэ, которому физически не хватило воздуха. Не Джину с его красным после сцены лицом и мокрыми волосами, прилипшими к шее, хотя от этого вида у Чана снова дёрнулась вся злость не туда, куда надо. Влетело Крису, потому что лидер, потому что старший, потому что сам их выбрал, потому что «должен контролировать команду», «если они рассыпаются, значит, ты плохо их держишь», «мы на вас большие деньги тратим, Кристофер, что за детский кружок самодеятельности».       Он стоял и слушал молча с лицом, на котором было написано всё то, что от него хотели получить: понимаю, принимаю, запомнил, исправлю, больше не повторится, спасибо за обратную связь, конечно, да, это моя ответственность, куда же без неё. Внутри в это время опять коротило, трещало и пахло палёной проводкой.       Когда менеджер наконец ушёл, Чан вернулся в гримёрку и первым делом сдёрнул и швырнул мониторинговую гарнитуру так резко, что та ударилась о стол, подскочила и легла среди кистей, салфеток, бутылки воды и чьего-то забытого телефона.       — Аккуратнее, хён, — тихо сказал кто-то позади.       Крис даже не понял кто, и, если честно, в ту секунду ему было плевать.       — Не учи меня, — прорычал он.       В комнате сразу стало так тихо, будто кто-то нажал кнопку деактивации у всего этого шумного, уставшего организма под названием группа. Никто не сказал ни слова, не полез сглаживать углы, не выдал привычную тупую шутку, потому что даже Джисон иногда умел вовремя себя останавливать и не нарываться. Все просто переглянулись и молча вышли в коридор.       Кристофер встал перед зеркалом и начал сдирать с себя аксессуары, именно сдирать, а не снимать, срывая застёжки, цепочки и кольца. Вцепился в волосы и попытался взлохматить их так грубо, будто вместе с этим можно было снять с себя это липкое ощущение, что его опять сделали крайним за то, что девять взрослых парней не смогли одновременно попасть ногами туда, куда надо.       Он швырнул браслет на стол, промахнулся, и металл упал на пол с таким жалким звуком, что даже это почему-то взбесило. Крис посмотрел на него секунду, затем резко наклонился, поднял, сжал в кулаке и тут же швырнул снова, потому что иногда человеку нужно хотя бы что-то сломать, если нельзя разорвать на куски контракт, лидерство, компанию, собственную роль и всех этих людей.       За спиной кто-то осторожно кашлянул.       — Пошёл отсюда, — бросил Чан, не оборачиваясь.       В зеркале застыла пустая гримёрка: распахнутые косметички, рейлинги с костюмами, хаотично расставленные стулья, брошенные на полу полотенца и пустые боксы из-под еды. Общий вид помещения, где коммерческий глянец закончился ровно в тот момент, когда выключилась последняя камера.       Потом в отражении появился Хёнджин. Крис увидел его слишком поздно. Тот стоял у двери, всё ещё в сценической рубашке с расстёгнутым воротом, со смазанными под глазами тенями, влажными у корней волосами, искусанными губами и осторожным взглядом, в котором не было привычной наглости. Это бесило сильнее, чем если бы он вошёл с очередной хвановской хернёй, благодаря которой Бан смог бы не чувствовать себя конченым уродом. Осторожность требовала другого подхода, а у него в тот вечер из инструментов были только ярость, истощение и желание разбить кому-нибудь голову.       — Даже, блять, не подходи ко мне.       Джин вздрогнул незаметно для любого другого, но Крис увидел. Он уже слишком много раз ловил эти микродвижения, эти крошечные трещины в чужом образе, которые раньше принимал за погрешности, а потом, годы спустя, вспоминал как доказательства, что Хван всё-таки был живым и настоящим, пока окончательно не научился делать вид, что это не так.       Хёнджин опустил взгляд, будто ему правда стало стыдно, но сразу поднял снова. Упрямый маленький идиот, уже не такой красный, как в той ванной, не такой растерянный, как в комнате на четверых, но всё ещё пытающийся быть аккуратным.       — Ребята… — начал он и замолчал.       Крис сжал бутылку воды в кулаке так сильно, что пластиковый корпус неприятно хрустнул.       — Что ребята?       — Боятся лишний раз отсвечивать.       — Умные какие, ахуеть.       Джин сглотнул.       — Но… может, ты хочешь… не знаю, выпить сегодня или типа того?       Кристофер замер, медленно отставил воду в сторону, положил обе руки на край гримёрного стола и наклонился вперёд, упираясь в него всем весом. Он посмотрел на Хвана через зеркало так, что тот едва отступил назад, и от этого движения, от этой смехотворной попытки спастись, Бану стало только паршивее.       — Выпить? — переспросил он опасно тихо, приподняв брови.       Хёнджин сжал пальцами кончик своего ремня, нервно дёргая.       — Просто ты…       — Я хочу, чтобы вы строчки свои, блять, не путали и ногами переставляли не как ёбаные сороконожки.       Джин замолчал, опустив взгляд. Крис выпрямился и резко развернулся к нему.       — Вот чего я хочу. Один раз, один грёбаный раз выйти на сцену и не думать, кто сегодня развалится первым. Я хочу, чтобы вы слышали бит, а не собственное эго, свои нервы, свой страх, свою усталость или что там у вас сегодня вместо мозга работает. Я хочу, чтобы мне не приходилось стоять перед менеджером и слушать, что я плохо вас держу, как будто вы тут все на поводках, а я, сука, кинолог со свистком.       Хёнджин стоял неподвижно, и только челюсть у него напряглась, словно он старательно удерживал во рту всё, что мог бы сказать, чтобы сделать больнее, громче, честнее, но почему-то не сказал.       — Я тоже ошибся, — произнёс он. — Извини.       — Да неужели. Поздравляю с осознанием, внимательный мальчик.       — Хён.       — Что? — рявкнул Крис. — Что, Джин? Ты пришёл предложить мне выпить, потому что мне надо расслабиться? Серьёзно? Вот это твой план? Сейчас мы плеснём сверху на открытую рану дешёвого соджу, и всё наладится? Да нихуя.       Хван посмотрел на него обиженно.       — Я не хотел…       — Ты никогда не хочешь, — перебил Бан, и голос сам стал острее, грязнее, ниже, чем надо. — У тебя всё само случайно получается, само смотрит не туда, само открывает рот, когда лучше бы заткнуться.       Это было мерзко.       Крис понял это в ту же секунду, как сказал, почувствовал, как уродливая фраза ударилась о Джина, упала с грохотом и осталась лежать между ними, без возможности аккуратно подобрать её с пола и сделать вид, что она незаметно вывалилась из кармана. Но назад он её не забрал, потому что злость уже шла через край, лицо горело, в груди стоял такой шум, будто он всё ещё был на сцене, только музыка давно закончилась, фанаты ушли, свет погас, а тело не получило уведомление и продолжало работать на аварийном режиме.       Хёнджин молчал, просто стоял с опущенными плечами, размазанным макияжем, влажными волосами у висков и этим тупым, тупейшим выражением лица, будто пришёл не добить, не спровоцировать, не вытащить очередную реакцию, а правда попытался помочь, но не знал, как.       Кристофер отвернулся первым.       — Проваливай.       Не ушёл, конечно.       Крис услышал шаги, один, второй, медленные, почти бесшумные, всё ближе и ближе.       — Я сказал, не подходи ко мне.       Джин остановился на секунду, ровно настолько, чтобы у Чана появилась глупая надежда, но потом всё равно направился дальше. Бан увидел его в зеркале уже совсем рядом, за своим плечом, чуть сбоку, с чересчур серьёзным лицом для паренька, который обычно спасался ухмылками.       — Я не знаю, как по-другому, — тихо признался он.       Крис сжал край стола так сильно, что костяшки побелели.       — Тогда никак.       — Ты сейчас реально кого-нибудь убьёшь.       — Начну с тебя.       Хёнджин на это почему-то выдохнул почти смешком, но без веселья, без защиты, только с какой-то странной покорностью, от которой захотелось развернуться и встряхнуть его уже не от злости, а от ужаса перед тем, насколько неправильно всё это начинало выглядеть.       — Знаю, — легонько кивнул Хван.       И обнял его сзади.       Крис застыл, всё тело стало каменным за долю секунды. Чужая грудь прижалась к его спине осторожно сначала, с вопросом, с оставленным зазором, в котором ещё можно было бы оттолкнуть, рявкнуть, ударить локтем, выйти и хлопнуть дверью. Руки Джина легли на его торс неуверенно, аккуратно. Пальцы дрожали совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Чан чувствовал это через ткань, через злость, через остатки сценического жара и собственное дыхание, которое вдруг стало ещё тяжелее.       — Хёнджин, — сказал он низко, грубо.       Угроза снова не дотянула до угрозы, застряла где-то между предупреждением, бессилием и этим мерзким предательским облегчением, которое пришло на секунду раньше стыда, потому что чужие руки держали его, и в этом не было решения, не было прощения, не было исправления провала, но была хотя бы пауза, в которой Крис не обязан был прямо сейчас быть железным для всех остальных.       — Не говори ничего, — прошептал Джин ему в затылок. — Пожалуйста.       Чан закрыл глаза.       Опять.       Он мог сказать «нет». Но внутри всё ещё звенел голос менеджера, красные маячки камер мигали под прикрытыми веками, ошибки группы висели на шее тяжёлой гирей, а ярость сделалась такой густой, что казалось, дёрнется сейчас, и правда убьёт Хвана к чёртовой матери, причём не из искреннего желания, а просто потому, что больше не знает, как успокоиться.       А Джин был здесь, рядом, такой тёплый и взволнованный. Сам пришёл, сам прижался, сам остался, хоть ему и не разрешали. Его рука медленно скользнула ниже, и Крис резко схватил его за запястье, сжал так крепко, до боли, так быстро, что сам не понял этого.       Хван шумно втянул воздух носом, но не отшатнулся, не попытался вырваться, только поднял глаза и встретился с ним взглядом в зеркале. От этого у Бана сдавило горло так сильно, будто туда затолкали все невысказанные слова разом и попросили проглотить без воды.       Глубокий вдох, медленный выдох. Раз. Ещё. Два. Ещё.       Он держал Хёнджина за руку так, словно это была единственная опора, что не давала ему окончательно разлететься по гримёрке, по грязному полу, по открытому столу с косметикой и аксессуарами. Так, словно если отпустил бы, случилось бы либо худшее, либо именно то, чего Кристофер в тайне хотел, а оба варианта выглядели одинаково паршиво, потому что один делал его конченым мудаком, другой тупым идиотом, и Крис в тот момент не был готов ни к одному из этих диагнозов.       — Я не сделаю ничего такого, — шепнул Джин ему в волосы. — Просто… расслабься?       Прозвучало всё ещё неловко, почти по-детски, с таким убогим, кривым желанием помочь, от которого хотелось выть, потому что любая откровенная провокация добила бы меньше. Это было дрожащее, неумелое «я не знаю, как ещё тебя удержать, но я хочу попытаться».       Крис открыл глаза и посмотрел на их отражение. На злого себя, с красными пятнами и зажатой до боли челюстью. На Джина позади, непривычно бледного под тоналкой, с глазами, в которых был страх и желание быть нужным хоть каким-нибудь образом.       Это добило окончательно.       Кристофер не оттолкнул его, просто отпустил запястье, и этого оказалось достаточно, потому что иногда разрешение не звучит полноценным «да». Иногда человеку самому сложно принять то, что он делает. Договориться с собственными демонами и вовсе задача для кого-то постабильнее психически.       Хёнджин снова двинулся осторожно, уже осознав, что ему позволили, но не сумев нормально сделать вид, что это ничего не значило. Глупый мальчишка.       Его лоб коснулся затылка Криса, дыхание сбилось у позвоночника, и в этом прикосновении было столько неловкой, дурной, подростковой серьёзности, что Бан на секунду почувствовал не возбуждение даже, а какую-то мутную жалость, злость и благодарность, смешанные в один отвратительный коктейль, который нормальный человек выплюнул бы сразу, а он почему-то выпил залпом.       Он стоял, упираясь руками в стол, не двигался, не помогал, не трогал в ответ. Да, исходя всё из той же мерзотной логики, которая давно стала непригодной, но Крис всё равно упрямо цеплялся за неё.       Бан опустил голову, уставившись в столешницу, где рядом с его рукой лежал открытый тинт без крышки, потому что смотреть на собственное лицо в зеркале, пока Хван расстёгивает ему штаны в их гримёрке, было похоже на какое-то блядское признание, что он не просто позволяет всему этому случиться, а ждёт.       Пуговица поддалась с щелчком, молния пошла вниз неприлично громко для закрытой комнаты, за стеной которой всё ещё ходили люди, кто-то из своих смеялся, кто-то звал ассистента. Эта близость обычной рабочей суеты делала происходящее грязнее, реальнее, хуже, потому что Кристофер не был пьян, не был в романтическом угаре, не был в безопасной темноте спальни, он стоял под лампами, взбешённый до дрожи, с рубашкой, задранной криво, и позволял Джину лезть к нему в трусы.       Хёнджин оттянул ткань минимально, насколько было нужно, без лишней демонстративности, без театрального раздевания, и эта точность удивила Чана, потому что в этом не было нарочитого соблазна или игры, всего лишь простое, ясное намерение снять с него напряжение, вытащить из этой дикой точки, заставить тело сделать то, чего голова никогда бы не попросила вслух.       Когда пальцы Джина обхватили его член, Крис резко вдохнул, так сильно закусив внутреннюю сторону щеки, что сразу почувствовал вкус крови. Сделал это, лишь бы только не выругаться, потому что, блядь, конечно, именно так, конечно, именно сейчас, конечно, этот маленький ублюдок нашёл единственный способ заставить его не думать ни о чём другом.       Хван прижимался к нему вплотную, одной рукой суховато двигая по стволу быстро и неровно, не так, как Бан делал бы сам, не в том ритме, не с той привычной жесткостью, не с тем знанием собственного тела, которое приходит от одиночества и раздражения. Как-то по-своему жадно, сбивчиво, иногда слишком крепко, иногда осторожно, будто он не столько пытался довести его, сколько не мог перестать касаться, проверять, чувствовать, как Крис отзывается на его ласку. Другой ладонью он подхватил его яйца, почти непристойно бережно сжал пальцами, легонько перекатил, чуть сминая, и Кристофер так явно дёрнулся, что несколько кистей покатились по поверхности стола, одна упала на пол, а бутылка воды покачнулась с противным звуком.       Он хотел сказать Джину, чтобы тот не смел быть таким внимательным, потому что это не подходило ни к месту, ни к его злости, ни к этой чёртовой сценической грязи, где всё должно было быть быстрым, тупым и без лишнего смысла. Но Хван уткнулся носом ему в линию роста волос, вдохнул его запах так глубоко, как будто хотел забрать себе не парфюм, не пот, не остатки лака и пыли от сцены, а сам этот чёртов эмоциональный перегрев.       Когда он горячо выдохнул ему куда-то в воротник, впечатав это в кожу, Крис приоткрыл глаза на одну секунду, всего на одну, чтобы взглянуть вниз, но этого хватило, чтобы плечи предательски опустились, ноги стали ватными, а изо рта вырвалось глухое, хриплое «блять». После он матерился уже непрерывно, но не цельными фразами даже, а обрывками, грязными выдохами, которые прорывались каждый раз, когда Хёнджин менял угол или хват, сжимал его крепче, проходил большим пальцем по чувствительной, уже влажной головке, потирал уретру или вдруг замедлялся, заставляя дёргаться от злости и желания одновременно.       Кристоферу было стыдно от того, как быстро тело начало сдавать, и он даже не пытался списать это на идиотские условия происходящего. Бёдра сами рвано толкались в чужой кулак, пресс напрягся, дыхание пошло прерывисто, в пальцах появилась слабость, а в голове осталась только одна идиотская мысль, что, если Джин сейчас вдруг остановится, Чан, наверное, правда убьёт его или, может, поцелует, или сделает и то и другое в каком-нибудь ебанутом порядке.       Хёнджин, словно почувствовав это, не остановился, только обнял его сильнее, удержал на месте, хотя Крис и не пытался уйти, и продолжил уже увереннее, ритмичнее, с этим своим молчаливым упрямством, от которого хотелось рычать, потому что Джин ничего не уточнял, не спрашивал, всё ли хорошо, а просто читал его, как открытую книгу, понимая всё больше с каждой секундой.       Он подстроился под этот завершающий быстрый, почти импульсивный темп, и Чан перестал держать лицо, потому что в этом не осталось никакого смысла, потому что его всё равно уже видели, обнимали, трогали, разбирали на части в этой дурацкой гримёрке, под светом ламп, среди косметики и личных вещей.       Кристофер кончил тяжело, с хриплым, задавленным стоном, который всё-таки вырвался из глотки, несмотря на кровь во рту и сжатые зубы. Согнулся ниже, плечи дрогнули, пальцы соскользнули по столешнице, и несколько секунд он просто стоял так, опустив голову, с закрытыми глазами, пока внутри наконец становилось пусто, тихо, глухо, будто кто-то выдернул из него раскалённый провод, оставив после не облегчение даже, а тупую усталость и удручающую ясность.       Джин держал его до конца и ещё немного после. Это было хуже самой дрочки.       Крис возненавидел эту паузу, потому что в ней было много того, о чём им нельзя было говорить, много заботы, недопустимой близости, слишком много чёртового Хван Хёнджина, который снова не спрятался за наглую улыбку, а просто стоял, прижавшись губами к его затылку, и дышал так же сбито и рвано, как он сам.       Чан чувствовал его стояк у своей задницы, и, видимо, Джин тоже запоздало вспомнил о нём.       Он первым пришёл в движение, потянулся к крошечным ватным дискам для макияжа, как будто их можно было использовать для такого блядского дела, и вытащил сразу несколько из пачки. Вся его деловитость после случившегося выглядела настолько абсурдно, что Крис рассмеялся бы, если бы у него не тряслись ноги и во рту не саднило.       Выглядело показательным выступлением. «Помнишь, как тогда, в спальне?». Но нет, это были лишь воспоминания Бана, в то время как Хван лишь продолжал заботиться о нём.       Хёнджин аккуратно вытер его, свою руку, край стола, куда попало больше всего, убрал мусор в ведро, затолкнув его поглубже, аккуратно заправил член в белье, поправил ткань брюк, застегнул молнию и пуговицу. Всё сделал молча, без комментариев, даже без единого вопрошающего взгляда через зеркало, за что Крису хотелось одновременно искренне поблагодарить и послать его нахуй.       Чан всё ещё дышал неровно, но злость уже не была такой острой, она осела глубже, стала приглушённой, почти безопасной, и это раздражало тоже, потому что получалось, что Джин был прав, что это сработало, что Крис действительно позволил ему сделать это, потому что больше не мог один тащить всю эту хуйню.       Хван отступил немного, всего на полшага, но этого хватило, чтобы между ними снова влез воздух, свет, проваленное выступление, чужие голоса за стеной и весь тот пиздец, который они только что не решили, не вытащили, не проговорили, а просто замазали чем-то ещё более грязным, горячим и неправильным.       Бан поднял взгляд и посмотрел на него в зеркале. Джин стоял позади с опущенными глазами и закушенной губой, уже не такой уверенный, не такой собранный, словно не он был тем, кто минуту назад обнимал его, трогал, доводил до грани, стирал с него разочарование так, будто знал, что делает, будто имел на это хоть какое-то право. Теперь он выглядел моложе, по-своему тише, тоньше, словно та маска, которой он обычно прикрывался, сползла на секунду вместе с жаром, оставив под собой что-то живое.       Кристофер заметил не сразу, что Хёнджин сжимал второй рукой то запястье, которое он схватил раньше, так, будто сам не понимал, болит оно или нет, просто ли это усталость от сделанного или результат ярости Бана, который обещал остаться на коже ещё на несколько дней. Он немного подтянул выше рукав рубашки, и Крис увидел проступающий красноватый след, не страшный на самом деле, не такой, из-за которого надо было бы извиняться на коленях, но достаточно очевидный, чтобы внутри всё неприятно заныло.       Блять.       Крису стало нехорошо. Не от спермы на столе, не от закрытой двери, не от того, что они только что сделали, а от этого маленького синяка на тонком запястье Хвана, который выглядел куда хуже всей сцены, потому что его уже нельзя было списать себе со счетов.       — Я сделал больно? — спросил Чан резко, грубо, будто если вбросить вопрос достаточно жёстко, в нём не будет слышно испуга.       Хёнджин растерянно поднял взгляд, и на одну короткую, практически незаметную секунду в нём мелькнуло что-то новое, от чего Бана передёрнуло только сильнее. Маленькое, почти неуверенное, но уже опасное понимание.       Джин понял, что Крису не всё равно.       Осознал не головой даже, а на каком-то интуитивном уровне и, наверное, именно с этого момента начал учиться пользоваться этим. Не специально ещё, не как тот хитрый и жестокий Хван из будущего, заранее просчитывающий, куда нажать, чтобы получить своё, но первое зерно уже упало в мягкую, тёплую почву, и Кристофер почему-то сразу понял, что однажды это вырастет во что-то, с чем он уже не справится.       — Нет, — ответил Хёнджин.       Пауза вышла невыносимо длинной.       Чан продолжал смотреть на него, не моргая, с кислым привкусом во рту, с мерзким пониманием, что хочет услышать правду и одновременно боится её, потому что если Джин сейчас скажет «да», то придётся что-то делать, менять, признавать, а если скажет «нет», то они оба просто вновь сделают вид, что ничего не случилось.       Хёнджин добавил уже куда тише, на выдохе.       — Всё нормально, хён.       От этого стало только хуже.       Кристофер отвернулся, заняв руки бессмысленным перебиранием хлама на столе. Он не поверил ни единому слову маленького…       — Тогда выйди вон.       Хван в этот раз даже не кивнул, не выждал ещё хотя бы пару секунд, просто развернулся и направился к выходу без спора, без улыбки, без попытки остаться, без этого своего упрямого взгляда, которым он обычно цеплялся за Бана, как за ограждение сцены перед падением.       Дверь закрылась без единого звука, и тишина после этого оказалась намного громче всего, что было между ними до.       Кристофер остался в гримёрке наедине с собственным отражением, которое выглядело так, словно ему только что влетело ещё раз, только теперь не от менеджера и даже не от Хёнджина. От самого себя.       После того случая год было тихо. Ебаный, нервный, ублюдский год, который со стороны, наверное, выглядел как рост, развитие, влияние и все эти красивые слова из пресс-релизов, а изнутри ощущался так, будто их всех поставили на беговую дорожку, выкрутили скорость до абсурда, вырвали кнопку остановки и сказали улыбаться, потому что камера любит сильных.       Они c Хёнджином не избегали друг друга намеренно, потому что в этом уже не было никакого смысла. Некогда было строить маршруты по квартире, высчитывать, кто когда идёт в ванную, и садиться в минивэн через два тела.       Группа вдруг сократилась в размерах, популярность начала расти, безопасность вокруг них истончалась с каждым новым выездом, а на личной жизни теперь уже можно было не просто поставить крест, а заказать ей памятник, оградку и пластиковые цветы.       Тогда ещё и речи не шло о свободном времени, отпусках, отдыхе и прочих буржуазных развлечениях людей, у которых организм не числился расходным материалом компании. Они всё ещё отрабатывали то, что лейбл потратил на их стажировку, дебют, клипы, костюмы, занятия, еду, жильё и далее по списку. Чану пришлось отработать девять сраных лет, из которых семь ему твердили, что он не готов к сцене.       Первый зарубежный шоукейс, музыкальная награда, мировой тур. Первый раз, когда фанатская толпа за ограждением стала выглядеть не недостижимой мечтой, а как живая, шумная, опасная масса, от которой их отделяли только охрана, улыбки и иллюзия контроля. Первый раз, когда Бану пришлось установить правила для Хвана, хотя, если честно, он до конца так и не понял, для кого эти границы предназначались больше, для Джина или для самого Криса. Тогда он старался об этом долго не размышлять.       Именно в тот период он впервые заметил, что Хёнджин начал меняться. Не сразу, конечно, такие вещи не происходят в один день. Всё шло маленькими, почти незаметными сдвигами, как трещина в стене, которую месяцами принимаешь за тень, пока однажды не понимаешь, что фундамент дома уже давно едет нахер.       Тогда ещё получалось сваливать вину на индустрию. Это было удобно, почти комфортно, даже немного терапевтично что ли, если не смотреть пристально на собственные запачканные руки. Компания давила, требовала, оценивала, поправляла, запрещала, разрешала, продавала, а Крис, конечно, просто делал то, что должен.       Отличная версия.       Пока однажды не пришло понимание, что индустрия была клыкастой пастью, да, но именно он оказался тем, кто насильно толкал Хёнджина в эту глубокую глотку.       Перед камбэком их снова взвешивали и замеряли, чтобы подготовить новые костюмы, хотя весь этот процесс всегда выглядел не работой с артистами, а как приёмка товара перед отправкой на витрину.       Крис стоял неподалёку, пил остывший чай из бумажного стаканчика и слушал, как менеджер комментировал цифры, бросая их в воздух с таким лицом, будто речь шла не о людях, а о настройках, которые нужно было подкрутить до приемлемого состояния.       «Лицо снова отекло». «Линию челюсти надо скорректировать». «Этого запишите к косметологу». «После шести не ешь». «На камере будет выглядеть ещё шире и толще». «Для этого костюма талия должна быть суше».       Особенно он вцепился в Хвана, и Бан тогда почему-то разозлился, хоть и не сразу понял, на что именно. На тон менеджера, на взгляд стилистки, на то, как Хёнджин стоял молча, босой на холодном полу, с измерительной лентой вокруг бёдер и упорно делал вид, что всё это просто скучная рутина. На то, как он улыбнулся, сказал что-то вроде «понял, буду ужинать кубиками льда», и все вокруг только хмыкнули, потому что смешной мальчик, молодец, умеет не создавать проблем.       Крис взбесился, а потом, как полный идиот, вывел это всё не туда. Придумал назвать это дерьмо лидерским контролем, потому что так всегда было проще.       Он начал лично следить, кто что ест и когда, кто пропустил завтрак, кто слишком долго сидит с раменом, кто опять притащил курицу после одиннадцати, кто «завтра будет жаловаться, что лицо распидорасило». Говорил грубо, раздражённо, с таким видом, будто просто выполняет неприятную, но необходимую работу, хотя на самом деле продолжал давление компании, но уже внутри общежития.       Потом он будет ненавидеть себя за это, но кто бы тогда об этом подумал. Кристофер Бан точно нет.       Перед самыми съёмками клипа он снова стал невольным свидетелем того, как стилисты обсуждали Хвана при нём же, пока тот сидел в кресле перед зеркалом, уже наполовину собранный, с зажимами в волосах, тонким слоем базы на коже и таким спокойным лицом, будто его сейчас не разбирали на запчасти.       Говорили без умолку, почти буднично. Волосы, кожа, губы, талия, руки, ноги, выражение глаз, ракурс, свет — всё им, блять, было не так. Один цвет волос делал его слишком мягким, другой слишком пустым, третий «не вытягивал образ», губам не хватало объёма, коже сияния, лицу взрослой опасности, а самому Хвану, судя по всему, не хватало наглости встать и спросить, не хотят ли они для удобства сразу открутить ему голову и поработать с ней отдельно.       — Он должен быть менее романтичным, — сказала одна стилистка.       — На фоне Феликса он прямо несуразный, — бросил кто-то сбоку.       — Даже этот фальш пирсинг не поможет, всё равно как мальчишка, — добавили без злобы, и именно эта беззлобность делала фразу хуже, потому что жестокость хотя бы можно ненавидеть, а вот профессиональная привычка калечить человека между делом выглядит как неизбежный производственный процесс.       Джин отшутился, что он и есть всего лишь мальчишка, так что претензии можно считать обоснованными. Крис сидел в соседнем кресле и видел, как после этого Хван долго рассматривал своё лицо в отражении. Не поправлял волосы, не проверял макияж, не пытался снять болючие неудобные аксессуары, а просто смотрел так, словно пытался понять, где именно находится та часть, которую всем так срочно нужно было исправить.       — Опять кожный барьер раздражён, — сказала визажистка чуть позже, растушёвывая консилер у него под глазами. — Ты чем умываешься, наждачкой?       — Почти, — улыбнулся Хёнджин.       Сказал легко, смешливо, с тем самым тоном, от которого все обычно расслабляются, потому что, если человек сам шутит, значит, всё нормально, можно продолжать мазать, тянуть, комментировать, фиксировать, приклеивать, выпрямлять, улучшать.       В зеркале Джин смотрел уже не на себя. Он вглядывался в отражение Криса.       Это следовало не просто увидеть краем глаза, не раздражённо отвести взгляд, не подумать, что Хван опять хочет нарваться. Нужно было распознать сигнал с просьбой о поддержке и остановить весь этот цирк, подойти, сказать стилистам, чтобы закрыли свои блядские рты, спросить Хёнджина, всё ли нормально, дать ему хотя бы один маленький знак в ответ, что он не просто бездушная кукла на сборке перед клипом. Но Кристофер тогда ещё не понимал, почему это важно. Он вообще многое замечал, но ничего не делал вовремя.       В тот период Чан всё ещё срывался на младших не из жестокости, как потом будет казаться, а из паники, хотя разницы для тех, на кого орут, если честно, никакой. Кто-то опоздал, кто-то заболел, менеджер уже психовал, сцена ехала, тайминг горел, сон отсутствовал, и Бан давил сильнее, чем надо, потому что ему казалось, что, если он ослабит хватку хоть на секунду, всё развалится, группа рухнет, компанию разорвёт, фанаты уйдут, а он останется стоять посреди обломков с табличкой «этот лох не справился».       Джин, вроде как, понимал это. Он видел, как Крис становился резче, когда боялся, как повышал голос, когда не знал, что делать, как цеплялся к мелочам, превращал заботу в приказ, усталость в агрессию, тревогу в контроль, а потом делал такое лицо, будто просто выполнял свои обязанности. Но однажды после очередной репетиции Чан сорвался так по-идиотски и наговорил столько херни, что даже Чанбин не стал пытаться его успокоить и ушёл первым, чего прежде никто из присутствующих не видел.       Хёнджин тогда стоял у колонки, вытирая шею полотенцем, и вдруг бросил едко через плечо, наверное, впервые в жизни:       — Ты говорил, что мы глупые щенки, а сам не на коротком ли поводке?       В зале стало тихо. Все вдруг усиленно сделали вид, что срочно занялись шнурками, бутылками, телефоном, растяжкой, собственным дыханием, чем угодно, лишь бы не смотреть на лидера и вижуала.       Крис же крайне медленно обернулся на Джина. Смотрел на него просто невыносимо долго, потому что фраза попала, может быть, не туда, куда Хван целился, но туда, где задела за живое. Это усилило главную будущую боль, хотя тогда ни один из них, конечно, не стал бы формулировать её такими словами.       Кристофер не просто бывал грубым с Хёнджином. Он часто вымещал на нём ту часть своей злости, которую не мог показать менеджерам, компании, камерам, фанатам, своей матери, самому себе. Остальные видели лидера, который иногда перегибает палку, но только Хван с самого начала знал самую некрасивую, честную в своей уродливости сторону Бана.       Годы спустя, когда Крис уже научится говорить мягче, держать себя ровнее, извиняться быстрее, быть правильным, спокойным и безопасным для всех остальных, Хёнджин посмотрит на него с той самой холодной улыбкой, в которой уже не останется мальчишеской растерянности, и скажет:       — Со мной ты был худшей версией себя. А теперь для других вдруг стал святым?       Тогда Криса наконец-то покрасили в чёрный, и он перестал напоминать себе выбитый из подушки пух. Хёнджину впервые полноценно разрешили попробовать отрастить волосы и осветлить, и Чан не знал, его это было решением или стилистов.       После релиза альбома, который выстрелил в чартах почти в первый же день, они напились все вместе, ввосьмером. Налили даже Чонину, но тот тогда ещё стеснялся пить со старшими, сделал глоток, поморщился, покашлял и отдал стакан обратно, за что Минхо торжественно назвал его последней надеждой нации и тут же сам допил остатки.       Менеджер разрешил им отпраздновать в гостевом доме в пригороде, снятом буквально на одну ночь, и атмосфера там была такая, будто дворовую шпану впервые загнали на квартирник. Они горланили свои и чужие песни под гитару, мешали несовместимые компоненты в коктейлях, закусывали какими-то вредными чипсами, сухариками и всем, что хрустело достаточно громко. Пытались даже вызвонить из города старых друзей, знакомых, девчонок стажёрок и кого угодно ещё из прошлой жизни, пока половина парней просто не заснула на полу в общей комнате, проиграв алкоголю и усталости всухую.       Крис оставался самым трезвым из них, потому лишь посмеялся, выключил свет, растолкал всех по койкам, забрал у Чанбина последний стакан с подозрительным содержимым, накрыл Феликса на диване пледом, а сам ушёл в отдельную небольшую комнату на втором этаже.       Дверь за ним не успела закрыться, когда в проёме оказалась нога Хёнджина.       Он был пьян. Не весёлый после двух банок пива, не развязный, не громкий, не тот Джин, который начинал ржать над своими же шутками раньше, чем успевал их договорить. Нет, он был самый пьяный за всю их совместную жизнь, как потом помнилось Кристоферу. С этой странной мягкой расплывчатостью в лице, красными глазами, сбившимися на лицо волосами. Хван выглядел не опасным, не бесконечно бесячим, а почему-то совсем юным, измотанным и ужасно незащищённым. Таким, каким Бан не хотел его видеть больше никогда, потому что на такого паршивца невозможно было злиться нормально.       Именно поэтому Крис должен был пресечь всё сразу, взять его за плечи, решительно развернуть и отвести к Сынмину, к Минхо, к кому угодно, кто не был Крисом, блять. К тому, кто не помнил ванную, кровать и гримёрку.       Но Джин стоял и смотрел на него так, будто дошёл сюда не ногами, а на чистом упрямстве, на пьяной обиде, на каком-то очень простом и поэтому невыносимом желании оказаться рядом.       — Чего тебе? — спросил Чан, что в целом было совершенно тупо, потому что ответ стоял в дверях, моргал медленно и держался за косяк, пошатываясь.       Хёнджин улыбнулся как-то глупо, растерянно и почти смущённо.       — Мне нельзя к тебе?..       У Кристофера что-то неприятно скрежетнуло под рёбрами.       — Тебе сейчас никуда нельзя, кроме кровати.       — Так я пришёл, — нахмурился Джин. — Хочу спать с тобой.       — Нет, — твёрдо и быстро, без малейших лишних раздумий.       Хван фыркнул и вошёл, потому что пьяный Хван, как выяснилось, сохранял свою главную жизненную стратегию в любом состоянии: услышать запрет, обидеться на сам факт существования запрета и всё равно сделать шаг вперёд, просто теперь с обиженным лицом.       Бан остался стоять на несколько долгих секунд, прежде чем всё же закрыл дверь и обернулся к нему.       — Сколько ты выпил?       — Много.       — Охуенный ответ, спасибо. Сколько, я спрашиваю?       Джин задумался демонстративно серьёзно, но видно было, как мысли в его голове двигались заторможенно, с подвисанием, как при плохом интернет-соединении.       — Не знаю. Какая разница?       — Блять, отвечай на вопрос.       — Не ори, хён. Блевать не буду, обещаю.       — Меня не это волнует, идиот.       Крис закрыл глаза, старательно вдохнул поглубже и сдавленно выдохнул всё из лёгких.       Хёнджин подошёл ближе. Пахло от него алкоголем, сладким коктейлем, шампунем и чем-то ещё его собственным, таким неправильным и таким знакомым, что Бану стало противно от самого себя. Он уже замечал и узнавал такие мелочи, хотя не должен был.       А потом Хван вдруг потянулся к нему. Скорее даже просто поплыл корпусом вперёд, как тот, кто уже плохо держал равновесие и ещё хуже держал внутри себя всё то, что не успел сказать трезвым.       Кристофер поймал его за плечи раньше, чем тот успел сделать что-то непоправимое.       — Нет.       Джин замер.       — Что «нет»?       — Всё, — сказал Крис, стараясь говорить спокойно, хотя тон всё равно получился жёстким. — Абсолютно на всё, что в твоей тупой голове сейчас имеется, нет.       — Я ничего не сделал.       — Ты пьян.       — И?       — И вали спать.       Хёнджин дёрнулся, пытаясь вырваться, но координация подвела его сразу. Он споткнулся, Кристофер схватил его крепче, и через секунду они оба уже врезались в стену, плечом Бана и локтем Хвана, причём достаточно больно, чтобы злость вспыхнула в обоих почти одновременно.       — Отпусти, сказал же валить, — зло выдохнул Джин, пытаясь оттолкнуть его.       — Перестань шататься.       — Отпусти!       — Перестань, сука, устраивать трагедию.       — Я?! — Хёнджин вскинул голову так резко, что сам же поморщился от боли. — Вот ты же всегда так делаешь…       Крис стиснул зубы.       — Как?       — Решаешь за меня, — Джин поднял на него мутный взгляд, задетый настолько, что это выглядело претензией. — Больше всех знаешь. Самый умный. Самый, блять, правильный.       — Сейчас я отвечаю за то, чтобы ты не разбил себе черепушку об пол, придурок.       — Каков герой.       — Да иди ты нахуй, блядь.       — Пошли вместе, хён. Дорогу покажешь.       Крис должен был отпустить, вот прямо в этот момент должен был разжать руки и отступить, чтобы пресечь очередной эпизод их общего саморазрушения, потому что на этот раз Джин был не в том состоянии, чтобы отвечать за свою часть этой катастрофы.       Но тот снова подался вперёд упрямо, неловко, слишком пьяно, и Чан резко перехватил его, пытаясь удержать, а не прижать, остановить, а не обнять. Только между этими понятиями в реальности оказалось гораздо меньше различий, чем должно было, как и расстояния между ними. Особенно когда чужое тело тёплое, шаткое, такое лёгкое, когда пальцы настырно сминают ткань, когда дверь уже закрыта, остальные спят, а здесь они снова одни.       Они потеряли равновесие одновременно, и непонятно уже было, кто кого утянул. Пол ударил по коленям, по бедру, по локтю, по плечу, ковёр неприятно обжёг кожу, но немного заглушил грохот их падения. Хёнджин выругался, приложившись затылком, Кристофер зашипел, вывихнув руку, и дальше всё действительно стало похоже на драку двух обезумевших щенков, которым никто не объяснил, что у них уже давно выросли клыки и когти.       Джин пытался выбраться, Крис пытался удержать, не делая больно. Получалось отвратительно. Один задел чужое горло, второй хлёстко вмазал ладонью по лицу, один сильно придавил коленом, второй с размаху локтем попал в рёбра. Они пихнули тумбу, и что-то с неё глухо шлёпнулось на пол. Одежда задралась, теперь цеплялась и стесняла движения. Дыхание сбилось в злой, рваный хрип.       Здесь не было ничего кинематографично красивого, только тупая обида, идиотский страх и два человека, которые нихуя не понимали, как остановиться, когда уже началась борьба.       Хван выворачивался с таким отчаяньем, что Бан едва не ударился о ножку кровати, успев в последний момент вцепиться в чужую кофту, и они снова покатились по полу, тяжело дыша, рыча друг на друга, так близко, так грубо, едва ли не по-настоящему ненавистно.       — Ты больной, блять, — выдохнул рвано Крис.       — Ты первый начал.       — Ты пришёл ко мне пьяный.       — Потому что трезвым ты меня не пускаешь!       Чан замер буквально на секунду.       Фраза вошла под кожу так точно, что мышцы сами отпустили лишнее напряжение, и этого хватило, чтобы Хёнджин, воспользовавшись моментом, оказался сверху. Не с какой-то там соблазнительной пластикой, не как в блядских фантазиях, где падение вдруг превращается в позу, а злость в жаркий кадр. Он просто неловко рухнул на Кристофера всем весом, придавив его, упёрся руками по обе стороны от его головы и застыл, почти задыхаясь, с волосами, упавшими на лицо, и с красными глазами, блестящими от алкоголя и слёз.       Колено Хвана неудачно оказалось между чужих ног, тёплый выдох ударил в губы, и Бан почувствовал, как внутри него одновременно пробудилось всё самое худшее: раздражение, паника, забота, отвращение к себе и то тупое, неподконтрольное возбуждение, которое вообще не имело прав возникать в этой ситуации, но появилось, потому что его тело, как выяснилось, было той ещё мразью.       — Слезь сейчас же, — сказал Крис.       Голос вышел хриплым.       Джин не слез, только опустился ниже, носом к носу, и посмотрел на него так, будто в голове у него всё наконец собралось в одну простую, страшную по своей силе идею.       — Поцелуй меня.       У Кристофера внутри всё оборвалось. Не рухнуло, не взорвалось, просто резко оборвалось, как звук, когда вдруг выдёргивают провод из колонки, и после него остаётся только мёртвая тишина в ушах. Он на краткий миг даже перестал чувствовать ковёр под спиной, боль в ушибленном локте, вывихнутое запястье и тяжесть Хёнджина на себе.       Вот тогда, именно тогда появилось это ублюдское правило. Не в ванной, не в кровати, не в гримёрке, не после чужих рук, грязных салфеток, фанатского баннера и всех тех моментов, которые они уже успели оправдать десятком трусливых формулировок, каждая из которых звучала убедительно ровно до очередного такого раза.       Но поцелуй не помещался ни в одну рамку их блядской «нормы», потому что это был не просто жест, не разрядка, не способ сбросить напряжение, это была просьба, голая и нелепая, чересчур прямолинейная, отражающаяся в глазах Джина так очевидно, что Крису стало больно на него даже просто смотреть.       А если он просил не губы сами по себе, не только жалкий миг романтики? Вдруг Хёнджин хотел получить подтверждение, что у них всё серьёзно, что всё это дерьмо между ними было не просто от скуки, не только грязью?.. Что его хотели не только в темноте, не только под шум дурацкого видео, не только под адреналином после сцены, не только там, где потом удобно будет сказать «ну это же не считается».       Самым страшным вдруг оказалось даже не то, что Хван рискнул сказать об этом вслух. Самым пугающим фактом было то, что Бан на секунду сам захотел это сделать. Не телом даже, хуже, головой, блять.       Хотелось убрать волосы с чужого лица, притянуть ближе и поцеловать так, чтобы Хёнджин наконец перестал смотреть на него этим разбитым, предательски нежным взглядом, чтобы всё это прекратило висеть между ними невысказанным, неоформленным, нарывающим, как заноза, которую не достаёшь, потому что страшно увидеть кровь.       Именно поэтому Кристофер понял, что нельзя.       Вообще.       Никогда.       По крайней мере не так, не сейчас, не с этим запахом алкоголя между ними, не с тяжёлым дыханием, не с этой беспомощностью, не когда одно движение могло превратить всё, что они ещё пытались считать самоконтролем, в самую дешёвую, мерзкую ложь.       Крис поднял руки медленно, чтобы не напугать Джина, и осторожно взял его за плечи. Хван не сопротивлялся, только смотрел внимательно, практически не моргая, и от этой покорности Бана почти передёрнуло, потому что он хорошо понимал, как легко сейчас было бы воспользоваться этим молчанием и потом назвать всё ебучей «взаимностью».       Он оттолкнул его ровно настолько, чтобы между их лицами снова появился воздух. Взгляд сам собой упал на этот идиотский мягкий изгиб рта Хвана, на чуть влажную нижнюю губу, на его сбившееся дыхание. Хёнджин будто всё ещё ждал, не осознавая, что отказ уже был обозначен.       Бан едва ли не физически ощутил вкус поцелуя, который мог бы случиться, который Джин, скорее всего, утром даже не вспомнил бы полностью или хотя бы сделал вид, и который сам Кристофер забыть бы уже не смог.       — Нет, — выдохнул он тихо.       Джин растерянно моргнул, словно сначала не понял, но потом до него медленно дошло, и стало только хуже. Крис видел, как дрогнули пушистые ресницы, как поджались пухлые губы.       — Почему? — спросил Хван шёпотом, и от одного этого слова Бану захотелось хорошенько приложиться головой об пол, просто чтобы не отвечать.       — Ты пьян, Хёнджин, вот и творишь херню.       — Я и трезвым хотел поцеловать тебя.       Крис закрыл глаза на секунду.       Блять.       Блять, блять, блять.       Вот именно поэтому нельзя было пускать его внутрь, именно поэтому надо было закрыть дверь перед его носом.       — Тем более нет, — тон получился таким злым, будто он запрещал не Хвану, а себе.       Джин смотрел на него сверху вниз долго, оскорблённый, расплавленный и растерянный весь какой-то, и на его лице снова промелькнуло то самое тонкое, опасное выражение, которое Бан уже однажды видел после гримёрки.       Понимание.       — Значит, всё остальное можно? — спросил Хёнджин едва слышно, с трудом совладав с голосом. — Только целовать нельзя?       Кристофер сжал челюсть до скрежета, болезненно зажмурившись.       — Да твою же мать, я сказал тебе, ничего нельзя, — выдохнул он рывком. — Сколько раз ещё нужно повторить?       — Почему?       — Джин.       — Нет, правда, — Хван моргнул, будто пытался сфокусироваться не только на лице Бана, но и на самом смысле сказанного. — Ты можешь делать вид, что всё это ерунда, пока я не прошу что-то нормальное?       Кристофер резко сел, попытавшись сбросить его с себя. Хёнджин покачнулся, упёрся рукой в пол, выругался под нос, но не отошёл, только нелепо поджал одну ногу и остался сидеть рядом на ковре.       — Нормальное? — переспросил Чан, хрипло усмехнувшись. — Ты пришёл ко мне, едва держась на ногах, и просишь поцеловать тебя, как будто завтра не будешь ненавидеть меня за то, что я согласился.       — Я не буду.       — Ты не можешь знать этого!       Хёнджин открыл рот, но Кристофер не дал ему вставить ни слова, потому что, если бы тот сейчас ляпнул ещё хоть что-нибудь с этой своей упрямой уверенностью, Бана окончательно перекосило бы куда-то не туда.       — Ты нихуя сейчас не знаешь, — сказал он резко.       Голос почти сорвался, ведь если бы он сделал это мягче, если бы позволил себе хоть каплю этой сраной нежности, всё могло бы рухнуть прямо здесь и сейчас.       — Ты городишь пьяный трёп, Хёнджин. У тебя в голове каша, и я не собираюсь чувствовать себя последним ублюдком из-за этого после.       Хван вдруг ударил его ладонью в грудь, скорее от бессилия, чем из реального желания оттолкнуть, но не смог вложить в этот порыв настоящее движение. Бан перехватил его руку. Опять. Всегда эта грёбаная рука, это запястье, легко помещающееся в его ладони, тонкая кость под тёплой кожей, доверие, которое Джин то мягко и стыдливо предлагал ему, то бросал в лицо, как пощёчину, а Крис каждый раз ловил грубо и поздно вспоминал, что держал живого человека.       — Пусти, — прошептал Хёнджин сипло.       Кристофер разжал пальцы так быстро, будто обжёгся. Почему-то именно от этого Джин стал выглядеть ещё более потерянным и обиженным, словно не хотел этой свободы.       Они сидели на полу друг напротив друга, оба растрёпанные, с тяжёлым дыханием и синяками, которые проступят утром на бёдрах, предплечьях, коленях, как тупые доказательства того, что они опять не справились.       Крис чувствовал, как у него горело плечо от удара о стену. Хёнджин потёр рёбра, проверяя на предмет перелома, и это снова неприятно дёрнуло что-то внутри, потому что Бан не знал, попал ли туда сам, когда они катались по полу, или Хван просто ушибся, или всё это уже не имело никакого значения, потому что итог всё равно был один: рядом с ним Джину всегда было больно.       — Без поцелуев, — выдохнул Чан.       Хёнджин растерянно поднял глаза.       — Что?..       — Без поцелуев.       Кристофер повторил грубо, почти зло, так, будто ставил не правило, а толстую, бетонную, уродливую стену с арматурой наружу.       Джин смотрел на него долго. Алкоголь сделал его взгляд стеклянным, но не менее искренним, даже наоборот, и в этом была самая большая подлость. Трезвый Хван мог бы спрятаться за дерзость, за флирт, за свою привычную красивую наглость, за любой жест, который превращал происходящее в выступление, а пьяный просто сидел напротив слишком открытый для того, чтобы каждое необдуманное слово могло его ранить.       — Потому что это уже личное? — спросил он шёпотом.       Крис отвёл взгляд.       Ошибка.       Джин увидел.       — Ох, — тихо выдохнул он, и в этом коротком звуке было столько внезапного, горького понимания, что Кристоферу захотелось заткнуть ему рот рукой, лишь бы не слышать продолжения. — Вот что. Ладно… Я понял тебя.       — Заткнись.       — Нет, ты… Ты правда думаешь, что всё остальное херня?       Крис резко обернулся на него.       — Я сказал заткнись, блять.       — Ммм… — Хёнджин почти улыбнулся, но вышло очень криво. — Это же так тупо, хён. Мы можем делать всё это дерьмо, но губы — святая неприкосновенная территория?       Чан молчал, и молчание это, сука, было ответом.       — Или это потому, что… это именно мои губы, мм, Чани-хён? Другого ты бы поцеловал?       Крис поднялся так резко, что комната покачнулась, хотя пил не он, и на секунду ему пришлось сжать кулаки, чтобы не схватить Джина снова, не поднять, не встряхнуть, не сказать что-нибудь такое, что уже нельзя будет потом оправдать.       — Спи здесь, — сказал он глухо. — Я ухожу.       — Поцелуй меня, и я усну.       — Идиот.       — А ты трус.       Бан остановился, уставившись на него в попытке осмыслить, куда только что ему вдарила эта тупая претензия. Хван сидел на полу с распухшими губами, мокрым блеском в глазах, с этой дрянной способностью выглядеть таким разбитым, будто весь мир обязан был упасть перед ним на колени и попросить прощения.       Крис тысячу раз потом жалел, что обернулся, потому что, если бы не сделал этого, смог бы уйти. А если бы ушёл, то утром, наверное, смог бы спокойно смотреть на себя в зеркало и другим парням в глаза без этого тошнотворного, тяжёлого стыда, который поселился под кожей и не выходил годами.       — Вставай.       Джин даже не шелохнулся, всё так же зло глядя на него из-под ресниц и упавшей на глаза чёлки.       — Ноги отказали или мозги? — Кристофер наклонился и попытался поднять его, схватив за капюшон худи, уже психуя не только из-за Хвана, но и из-за себя, потому что руки снова делали не то, что должны были: не помогали, а тащили, не берегли, а хватали.       Это было очередной ошибкой.       Хёнджин сразу вцепился в него, дёрнул на себя со всей силы, и Крис, не успев нормально упереться, глухо выругался сквозь зубы и рухнул вперёд, прямо на него, ударившись ладонью возле его плеча и едва не приложившись подбородком о его нос.       — Ты совсем ебанулся? — выдохнул он отчасти испуганно, пытаясь сразу же оттолкнуться.       Но Джин уже обвил его ногами, вовсе не так, как могло бы это выглядеть в фантазии, где это хотя бы казалось соблазнительным, а резко, крепко, почти судорожно, зацепившись за него бёдрами и голенями так, будто Крис был не человеком, а ёбанной опорой целого мира этого маленького паршивца.       — Прекрати, — процедил Бан, упираясь руками в пол и пытаясь приподняться, но Хван только сильнее стиснул его ногами, практически до боли, пальцами вцепился в футболку на его спине и потянул ближе, не позволяя отстраниться.       Крис потом так и не смог решить, было ли во всём этом какое-то намерение или просто пьяная, сбитая координация, потому что в памяти тот момент навсегда остался смазанным из-за чужого дыхания, собственного жара под кожей и того короткого, страшного до одури ощущения наслаждения, когда их тела вжались друг в друга слишком плотно, совершенно очевидно и абсолютно неправильно.       Джин сбито выдохнул ему в шею крошечный, неразличимый стон, слабый и сорванный, от которого у Чана прилило возбуждение так резко, что он сам себя возненавидел в ту же секунду.       — Блять…       Хёнджин снова двинулся навстречу, откровенно притираясь, толкаясь отчаянно, от чего у Кристофера на секунду действительно закружилась голова, потемнело в глазах, а руки крупно дрогнули.       Ёбаный петтинг.       Господи, какой грёбаный сюр.       Он не мог вспомнить, когда вообще в последний раз занимался такой подростковой, бессмысленной хуйнёй, не мог понять, как они от просьбы о поцелуе дошли до возни на полу, не мог поверить, что его тело — взрослая, сильная, дисциплинированная машина, на которой держалась половина их жизни, — сейчас так тупо, по-предательски реагировало на пьяного Хвана, который лежал под ним и держал так крепко, будто отпустить было бы больнее, чем разбираться потом утром с последствиями.       Стало страшно, по-настоящему страшно за свою оставшуюся единственную нервную клетку.       Крис резко упёрся ладонью ему в грудь, второй рукой вцепился в бедро выше колена и буквально сорвал Джина с себя.       — Всё, нахуй, — выдохнул Бан глухо. — С меня хватит.       Он поднялся на ноги раньше, чем Хван успел отреагировать, схватил его за одежду, сжал ткань худи в кулаках и рывком подтянул вверх, не позволяя ни лечь обратно, ни потянуть его за собой ещё раз.       Джин смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша, с таким ошарашенным лицом, словно его вытащили из жара обратно в пронизывающе холодный воздух. Чан держал его за грудки и чувствовал, как его самого трясло так сильно, что стиснутые пальцы мелко ходили ходуном.       — Вставай, — повторил он пустым голосом.       Хёнджин не двинулся, и тогда Кристофер поднял его силой, почти за шкирку, дотащил до кровати и швырнул на матрас так, чтобы тот точно оказался там, а не снова на полу. Хван упал с глухим болезненным выдохом, перевернулся на живот, уткнувшись лицом в покрывало, и закрылся руками, будто сам не выдержал того, как быстро всё это стало невыносимо жалким.       Крис отошёл сразу, потому что оставаться рядом было опасно.       — Завтра скажешь мне спасибо, что я остановил этот пиздец, — бросил он резко, уже схватившись за дверную ручку.       Джин усмехнулся, и звук вышел смазанным, приглушённым, похожим на всхлип, и именно поэтому ударил сильнее, чем если бы он снова начал язвить.       — Завтра я скажу, что ты мудак, — пробормотал он с дрожью, не поднимая головы и не убирая рук от лица.       — Тоже подойдёт. Доброй ночи.       Кристофер вышел, старательно тихо прикрыв дверь, чтобы не разбудить тех, кто сам ещё не проснулся от их криков, грохота и возни. Почему-то именно это потом взбесило больше всего, словно он попытался снизить громкость того взрыва, с которым его рвало на куски изнутри.       Он дошёл до конца коридора, сел прямо на пол под небольшим окном и уронил голову на руки. Его трясло от злости, от желания, от страха, от мерзкого понимания, что он опять оставил Джина одного, только теперь после прямой просьбы о поцелуе, которую Крис превратил в правило. Самое уёбищное правило из всех возможных.       Как будто это что-то меняло. Как будто они не были уже в этом дерьме по уши.       Он ещё долго сидел там, слушал собственное дыхание, которое никак не становилось ровным, и думал, что всё сделал правильно, почти всё, насколько это было возможно.       Тогда казалось, что спасал их обоих от худшего. Годы спустя уже корил себя за это решение. Ненавидел себя не за то, что не воспользовался ситуацией, об этом он не жалел никогда, а потому что вместо правды выбрал ложь, вместо разговора — дверь, вместо признания — очередное трусливое «нельзя», и оставил между ними не стену даже, как хотел, а ёбанное минное поле, по которому они потом ползали еще несколько лет, каждый раз настырно делая вид, что ноги не оторвало ещё в самом начале.