he likes it when it hurts (no, he doesn’t)

      Через пару недель компания заметила напряжение между ними.       На одну короткую, совсем идиотскую долю секунды Кристофер даже выдохнул с облегчением, потому что первая мысль была о том, что сейчас кто-нибудь взрослый, профессионально бесчеловечный и идеально выдрессированный скажет ему держаться от Хёнджина подальше. Поставит их в противоположные концы кадра, разведёт по разным машинам, запретит лишние касания, взгляды мимолётом, даже случайные улыбки, любые поводы и причины оказаться рядом.       Бан тогда смог бы наконец спрятаться за чужим распоряжением, потому что собственных запретов ему, как выяснилось, уже давно не хватало. Потом он понял, что это было бы чересчур милосердно, а индустрия, как выяснялось снова и снова, подобным не отличалась.       Переговорная была светлой, показательно дорогой и недопустимо чистой для того, чтобы в ней обсуждали что-то настолько грязное. Белые лампы гудели под потолком, кондиционер гнал по комнате лютый холод, на столе стояли бутылки с премиальной минералкой, а большой экран за спинами сотрудников светился мягким лого лейбла.       — После последнего фанмита у вас с Хваном очень хороший отклик, — сказал менеджер по продвижению, взмахнув пультом.       Короткий пластиковый щелчок кнопки ударил Кристоферу по нервам. На экране сменился слайд с графиком вовлечённости, где их имена стояли рядом так аккуратно, сухо и официально, будто речь шла не о двух людях, которые разворотили друг другу жизнь, а о новом рекламном сегменте для подростковой косметики.       — Неожиданно хороший, если честно. Нам это только на руку, потому что надо срочно увести из трендов Джина с Ликсом.       Крис сидел в конце длинного стола, почти у двери, держал спину ровно, лицо спокойным, руки сцепленными перед собой, и пытался понять, какую эмоцию вообще нужно юзать в ситуации, где тебе показывают твою личную катастрофу в виде диаграммы. Большой палец сам собой давил на костяшку другой руки, кожа под ногтем побелела, но он не разжал хват, потому что любое лишнее движение могло выдать его с головой.       На экране появился стоп-кадр из видео. Он и Хёнджин. Яркий свет прожекторов выжигал лица до неестественной чистоты, картинка была гладкой, красивой, лживой в своей безупречности, и Хван на ней стоял рядом с Баном, чуть наклонив голову к нему, с той самой улыбкой, которую фанаты потом разобрали на сотни кадров, замедлили, обвели сердечками и назвали нежностью.       Кристофер помнил этот момент иначе.       За десять минут до выхода обратно на сцену Джин оставил его одного в коридоре и даже не посмотрел. Весь остаток митинга они провели на автопилоте, даже когда приходилось держаться за руки, фальшиво смеяться и низко кланяться. На этой самой секунде Хёнджин улыбнулся не потому, что ему было весело, и не потому, что между ними случилось что-то забавное. Он улыбнулся, потому что в наушнике стафф сказал сделать ебало попроще.       А потом ещё было дерьмовое выступление, грязная гримёрка и…       Рядом с фото стояли цифры: просмотры, удержание, комментарии, пересылка, прирост подписок, сохранения. Их дуэт впервые официально превратили в рабочий инструмент, и от этой мысли у Криса к горлу подкатила такая противная тошнота, что он медленно вдохнул через нос и заставил себя посмотреть не на лицо Джина, а на тот угол экрана, где расплывался яркий значок курсора.       — Вот тут количество кликов выше на восемнадцать процентов, — продолжил менеджер. — Особенно хорошо работает схема «заботливый лидер и смущённый младший».       Следующий слайд оказался склейкой фанатских эдитов. Мягкая музыка из колонок была тихой и мерзко лиричной, как будто кто-то пытался надеть на происходящее непотребство кружевной бантик. На экране сменялись замедленные кадры: рука Криса у Джина на талии; Хван, положивший подбородок на плечо Бана; их взгляды, вырванные из общего шума и склеенные так, чтобы казалось, будто между ними есть что-то искреннее. Поверх плыли подписи, сердечки, тупые догадки, наивно счастливое «они такие настоящие», и от этого Кристофера едва не вывернуло завтраком прямо на этот начищенный до блеска стол.       Настоящие.       Блять.       Вот уж спасибо.       Он почувствовал, как под рубашкой по спине прошёл холодный пот, хотя в комнате и так было достаточно прохладно. Воротник внезапно стал тесным, воздух сухим, и Крису пришлось прикусить язык, чтобы не сказать вслух что-то абсолютно непригодное для протокола совещания.       — Нам нужно больше этого напряжения, — сказала девушка из PR-отдела, пролистывая материалы отчёта так равнодушно, будто не видела на экране ничего, кроме удачного пользовательского поведения. — Но без явной романтики, конечно. Не надо ничего подтверждать, не надо перегибать, просто оставьте пространство для интерпретации.       Кристофер кивнул, как самый настоящий лидер, который только слушает, принимает, но не спрашивает, не поохуевали ли они все тут окончательно.       — Фанаты любят, когда между вами словно что-то недосказано, — добавил второй менеджер, делая пометку в планшете. — Это хорошо ложится на текущий концепт группы, особенно если мы хотим показать более взрослую сторону в грядущем камбэке. Не прямой флирт, не в лоб, а сдержанная химия.       Недосказанность. Потрясающе идиотское определение для ситуации, в которой они уже сказали друг другу много телом, мало словами и теперь давились всем, что осталось между ними не выговоренным.       Крис хотел рассмеяться, но не мог.       — Видео с вами набирают просмотры, так что… — с широкой улыбкой сообщили ему, как будто это была хорошая новость и, технически для всех в этой комнате она действительно была такой. — Мы подкорректируем планы на грядущие съёмки, чтобы у вас стало больше совместных ракурсов. Возможно, сделаем отдельную фотосессию на двоих, если согласуем с издательством. Плюс лайвы, короткие форматы, бэкстейдж.       Кристофер слушал молча.       Хотелось орать так, чтобы сорвать голос. Хотелось убить кого-нибудь. Хотелось влепить себе ладонью по лицу, встать, выйти из этой стерильной, залитой больничным светом переговорной и хлопнуть дверью так сильно, чтобы этот ёбаный экран наконец сорвался со стены и разбился к чертям.       Продакшн-совещание о шипе. Чего, блядь? Этот корабль давно пошёл ко дну, господа, доставайте спасательные жилеты, потому что вы не просто опоздали к отплытию, вы уже стоите на перевёрнутой палубе и обсуждаете, как красиво подсветить воду вокруг трупов.       Другие люди своими руками хотели режиссировать между ними реальные чувства, даже не зная, что они уже были там, внутри, гнилые, больные и мерзкие, не такие, какие удобно выставлять на продажу.       И хуже всего было то, что Кристофер отчётливо понимал: если ему прикажут подойти ближе, он подойдёт. Если ему скажут положить руку Хёнджину на плечо, он положит. Если ему дадут сценарий, где нужно улыбнуться, наклониться, задержать взгляд на секунду дольше, он сделает всё ровно так, как от него ждут, потому что он был лидером, профессионалом, старшим братом, человеком, на котором негласно держалась вся группа.       А потом, когда камеры выключатся, Джин снова пройдёт мимо него в коридоре, даже не посмотрит в его сторону, и Крис останется стоять на месте с чужим приказом, с собственной беспомощностью в горле и с этой унизительной мыслью о том, что компания, сама того не понимая, нашла самый точный способ держать его рядом с тем, от кого ему давно нужно было бежать.       Чан выдавил привычную улыбку.       — О, правда? Здорово, — сказал он и сам услышал, насколько фальшиво это прозвучало, но никто не обратил внимания, потому что фальшь в этой комнате, видимо, считалась рабочим стандартом. — Мы постараемся ещё лучше.       — Вам не нужно ничего особо делать, — хмыкнул менеджер, явно довольный его реакцией. — Просто не избегайте камер и будьте собой.       Бан хмыкнул в ответ, чуть прищурившись. Если они будут собой, всё закончится общественным резонансом, громким скандалом, концом карьеры всей группы и, вероятно, дракой в прямом эфире. Но вслух он, конечно, блять, этого не сказал, только сцепил пальцы крепче, так, что суставы коротко хрустнули, и заставил себя снова посмотреть на экран.       — На следующей съёмке, Кристофер, не отстраняйся от Хёнджина, если камера ещё пишет, — сказала PR-специалист, переключая слайд. — В прошлый раз в финальном монтаже было видно, что ты уходишь корпусом.       Чан медленно моргнул. Он не сразу понял, что вообще она сказала, настолько абсурдно это звучало.       — Я это делал?       — Да, — она увеличила кадр и обвела курсором пространство между ними. — Вот здесь. Видишь? Джин смотрит на тебя, а ты уже разворачиваешься. Это ломает момент.       Ломает момент.       Нет, подумал Крис, это, сука, спасает момент! Потому что если он не развернётся прочь, если останется, если выдержит этот взгляд Джина хотя бы на секунду дольше, то кто-нибудь в итоге увидит не химию, не пространство для интерпретации, не взрослую сторону группы и не аккуратно выстроенный фан-сервис, а что-то настолько настоящее, что это уже нельзя будет отредактировать, вырезать или объяснить удачным ракурсом.       — Понял, — сдержанно ответил он.       Если бы кто-нибудь в этой комнате действительно умел видеть, а не только анализировать, он бы заметил, что у Криса дыхание сбилось от попытки удержать себя на месте. Но никто не смотрел. Они изучали только материал, динамику, потенциал и, кажется, были искренне уверены, что аккуратность формулировок делает всё это действо менее мерзким.       — Отлично, — менеджер улыбнулся шире. — На интервью скажешь ему пару комплиментов. Лучше что-то про сценическое присутствие или визуал, фанаты любят, когда это звучит как уважение, но чуть более личное. Только не переборщи с восхищением, окей? Хёнджин тоже получит свои рекомендации.       Кристофер впервые за всю встречу оторвал глаза от экрана.       — У него будет отдельная встреча?       — Да, — ответили ему легко, без паузы. — Там есть индивидуальные темы к обсуждению и некоторые нюансы, которые касаются только его. Не волнуйся, всё сделаем аккуратно, чтобы не пугать ребёнка.       Аккуратно.       Ребёнка.       Не волноваться.       Ха.       Эти слова ударили сильнее, чем все графики до этого, потому что были мягкими, заботливыми, ласковыми на поверхности, а под ними Крис услышал: «мы сами решим, сколько он выдержит», «мы сами решим, что ему сказать», «мы сами решим, где его поставить, куда повернуть, на кого он будет смотреть, а кого заставить смотреть на него».       И, конечно же, никто не делал ничего откровенно плохого. Режиссёр хотел красивый кадр, менеджер хотел рост просмотров, стафф просил повторить дубль, пиарщики искали пути продвижения, фанбаза просто любила их «взаимодействия». Никто не держал нож у его горла, не называл насилие насилием, потому что оно приходило не с криком, угрозой или ударом, а в виде рекомендаций, технических правок, дополнительных ракурсов, коротких форматов и вежливых встреч.       Но всё это обещало рано или поздно сломать их. Не одним ударом — так было бы слишком просто. Их собирались ломать аккуратно, профессионально, постановочно-глянцево, под мягким светом софитов, под щелчки камер, под визг зала, под восторженные комментарии о том, какие они настоящие.       После этого действительно начался обещанный ему прежде пиздец.       Даже в рекламном ролике для спонсоров их зачем-то поставили рядом, хотя по сценарию туда можно было воткнуть кого угодно, буквально любого из парней, и мир бы от этого не рухнул, бренд не потерял бы лицо, фанаты не объявили бы национальный траур. Но режиссёр посмотрел на монитор, потом на них, потом снова на монитор, сосредоточенно прищурился и сказал ассистенту, что сначала надо добрать одиночные крупные планы Хвана, потому что свет сегодня особенно хорошо ложился на его лицо.       Хёнджин молча кивнул, улыбнулся той самой вежливой улыбкой, от которой у Криса последние недели каждый раз неприятно сводило внутренности, и вышел из павильона, чтобы пройти к соседней зоне, где стилисты обещали быстро поправить ему макияж и волосы.       Он вернулся не сразу.       Намного позже Чан узнал, что Джин остановился за приоткрытой дверью маленькой гримёрной не потому, что хотел подслушивать, и не потому, что искал очередной повод сделать себе больно — ему и без того нездоровилось в тот день, а из-за того, что случайно услышал свою фамилию.       — Хван сейчас наконец-то в лучшей форме, — деловито сказал кто-то из креативной команды.       По ту сторону тихо шуршали чехлы с костюмами, щёлкали крышки косметических тюбиков, и всё это было настолько буднично, что Хёнджин сперва даже не понял, почему его тело вдруг перестало двигаться.       — Да, у него появилась эта холодность, какая-то отстранённость, — ответил другой голос. — Очень хорошо смотрится в кадре.       — Раньше был красивый, но сырой, — продолжили внутри. — Слишком мягкий местами, даже дурашливый. Сейчас есть сексуальная опасность, такая закрытость… Это правда работает.       — Согласна. Особенно, когда не улыбается. Вот это выражение, будто ему всё равно, очень цепляет.       — Повзрослел мальчишка, что тут ещё скажешь, хаха.       Хёнджин не шевелился. Он стоял в коридоре, одной рукой придерживая ворот рубашки, чтобы не испачкать ткань тональником, и смотрел куда-то в стену перед собой, пока внутри него медленно, бесшумно, но неминуемо что-то проваливалось вниз.       Пришло странное, неприятное осознание, что его душевный разлад не просто заметили, его одобрили. Не спросили, откуда он взялся, не испугались, не попытались понять, почему он стал таким, почему перестал улыбаться, почему в кадре от него теперь шла эта необъяснимая, тонкая злость, которую они так радостно называли «страстью».       Они не увидели в этом ни тревоги, ни усталости, ни боли, ни стыда, ни бессонных ночей, ни этого унизительного внутреннего раздрая, из-за которого он иногда не мог нормально смотреть на собственное отражение.       Джин отошёл от двери без хлопка, без колкой фразы, без красивого ухода, который потом можно было бы превратить в очередную драму. Просто развернулся, дошёл до туалета в конце коридора, закрылся в кабинке, опустил крышку унитаза и сел, уставившись перед собой с таким пустым выражением, словно ещё не до конца понял, что именно с ним произошло.       Пахло дешёвым освежителем, влажной затиркой в стыках плитки и чем-то металлическим от старых труб. Над раковинами мерцала лампа, вода в одном из кранов плохо держалась и падала редкими каплями, каждая из которых звучала в тишине раздражающе отчётливо.       Кап.       Кап.       Кап.       Хёнджин вдруг тихо, практически беззвучно рассмеялся. Сначала фыркнул коротко, одним сорвавшимся выдохом, потом ещё раз, затем ещё, пока смех никак не хотел выходить наружу нормально. Он застревал где-то в горле, ломался о дыхание, превращался почти в кашель, почти в рыдание, но слёз не было, и от этого становилось только хуже, потому что даже заплакать, как обычный, нормальный человек, он, видимо, уже не мог. Хорошо научился держать образ для камер, для менеджеров, для Криса, для всех, кому хотелось, чтобы он был красивым, сложным, собранным, но не настоящим.       Он просидел так несколько минут, сжимая пальцами ткань брюк на коленях, пока та под ладонями не стала влажной от нервного пота. Лишь тогда заставил себя подняться, выйти из кабинки, подойти к раковинам и посмотреть в небольшое зеркало.       Красивый. Холодный. Бездушный.       Блять.       Хёнджин взял бумажное полотенце, намочил его под краном и стёр помаду резко, почти зло, пока кожа не заныла от трения, пока цвет не размазался по нижней губе, по подбородку и по бумаге грязным розоватым пятном. Потом он бросил полотенце в мусорное ведро, но тут же взял новое, снова намочил его и провёл по губам ещё раз, сильнее и грубее, как будто хотел стереть не косметику, а чужой взгляд, формулировку, довольное «это правда работает».       Вода шумела громко.       Джин расстегнул верхние пуговицы рубашки, потому что ворот внезапно начал душить, провёл пальцами по шее, по ключице, по месту, где ткань оставила слабую красноватую полосу, и снова усмехнулся, уже тише.       Сексуальная опасность. Какое точное, сука, название для поведения человека, который просто не знал, куда деть стыд, злость и желание, если их нельзя было ни прожить полноценно, ни обозначить вслух, ни отпустить наконец.       Хёнджин вглядывался в своё отражение ещё несколько секунд, и ему хотелось смеяться от того, как идеально всё складывалось. Как паршиво на самом деле всё это выглядело.       Его личная боль красиво смотрелась в кадре. Его эмоциональная закрытость делала образ дороже. Его обретённая неспособность улыбаться стала визуальным решением. Даже то, как его разрывало изнутри от необъятных, непреодолимых, душащих чувств, кто-то мог назвать удачной творческой находкой, если рядом поставить правильный свет и пустить трогательную музыку.       Когда он вернулся в гримёрную, стилистка охнула и сразу потянулась за косметичкой, потому что, конечно, первым делом она увидела не его растерянное и разбитое лицо, а испорченный макияж.       — Ой, Джин-а, что случилось?       Хёнджин улыбнулся ей спокойно, ласково, и эта улыбка получилась такой ровной, что он сам на секунду ей поверил.       — Случайно, — сказал он мягко. — Простите. Я немного перекусил.       Враньё. Ни куска в рот за минувшие сутки не взял.       Он сел перед зеркалом, позволил снова нанести тинт, поправить волосы, убрать лишний блеск с кожи, застегнуть рубашку ровно на одну пуговицу выше, потому что так, по словам стилистки, он выглядел более «дорого». Хёнджин не спорил, только чувствовал, как воротник снова давит на горло, будто чужая рука, которая не душит по-настоящему, но напоминает, что может.       — Всё хорошо? — спросила стилистка, закончив, и задержала взгляд на нём чуть дольше обычного.       В эту секунду, совсем короткую, ничтожную, Хёнджин захотел сказать ей правду.              Нет. Нихрена не хорошо. Мне страшно. Мне обидно. Мне плохо. Мне хочется плакать, но мне так же только что объяснили, что я стал лучше выглядеть, когда перестал быть собой, и теперь я не понимаю, что с этим делать.       Он снова улыбнулся, прикрыл глаза, позволяя ей поправить прядь волос у виска, и ответил тем голосом, который от него ждали:       — Да. Всё в порядке, нуна.       Кристофер увидел его уже на площадке.       Хёнджин вернулся другим, но не так очевидно, чтобы кто-то ещё заметил. Не было сорванного дыхания, красных глаз, дрожащих рук или чего-то настолько простого, человеческого и удобного для понимания.       Он выглядел по-прежнему безупречно, но Бан понял всё сразу, потому что у Хвана появилась эта странная неподвижность в чертах лица, которая приходила не от уверенности, а потому что внутри только что очень громко упало что-то тяжёлое, разбилось вдребезги, разлетелось по рёбрам острыми кусками, а снаружи он не позволил себе даже вздрогнуть от испуга. Вежливая улыбка стала тоньше и легче, словно Джин не надел обратно свою маску, а окончательно прибил её к черепу.       — Готовы? — бодро спросил режиссёр.       Хёнджин коротко кивнул и отснял лучшие дубли дня. Кристофер видел это на мониторе: крупный план, ровный свет, поворот головы, взгляд чуть мимо, губы приоткрыты, подбородок опущен, плечи расслаблены. Всё это действительно выглядело сильно, дорого, взросло, горячо, ровно так, как они хотели. Они все были правы. В этом и заключался самый тошнотворный пиздец.       Камера любила его таким.       Стафф сразу оживился, кто-то довольно выдохнул, кто-то сказал: «Вот, отлично, оставляем». Хёнджин только стоял, не двигаясь, практически не дыша, и смотрел в объектив, уже осознавая, что если его боль всё равно монетизируют, то он хотя бы сам решит, насколько красивой она будет.       Это была его история. Его черно-белая кинолента, крупный план, студийный свет, молчание без субтитров. Его разбитое сердце, которое почему-то оказалось особенно фотогеничным. Он был главным актёром.       Крис стоял в стороне, чувствуя, как где-то под грудной клеткой поднимается глухое, бессильное бешенство. А потом режиссёр хлопнул в ладони, посмотрел на него и сказал с широкой улыбкой:       — Так, Чан, теперь встань сзади и приобними его за талию.       Бан застыл.       Хван тоже.       Между ними повисла такая короткая, почти невидимая пауза, что камера её бы не поймала, но Крис ощутил, как воздух вокруг сразу стал плотнее, как будто кто-то затянул ремень на одну дырку туже и оставил их обоих внутри этого сдавленного пространства без права вдохнуть нормально. А потом Хёнджин громко, демонстративно усмехнулся, словно это действительно было смешно, словно вся ситуация не была ёбаным издевательством, аккуратно замаскированным под работу.       Он сам шагнул ближе и развернулся к объективу так легко, почти лениво, с отточенной вальяжной пластикой, что только Кристофер, положив руку ему на бок, почувствовал, как под пальцами напряглось чужое тело. Всего на одно мгновение мышцы под тонкой тканью рубашки стали жёстче, дыхание под ладонью сбилось, рёбра едва ощутимо пошли вверх.       — Отлично, — сказал режиссёр. — Теперь ещё чуть ближе. Джин, расслабься и чуть откинься назад на него.       Хёнджин послушно сделал всё, что от него требовали. Он подался назад изящно, так мягко, будто доверял своему старшему, будто между ними никогда не было ничего, кроме хореографии, кадра и безопасного рабочего расстояния.       Кристофер же едва не сорвал весь процесс съемки, потому что каждый человек в помещении думал, что они делают чуть провокационную, более зрелую картинку, а он стоял рядом с Хваном и чувствовал, как его собственная жизнь превращается в какую-то уродскую декорацию к триллеру.       — Теперь посмотрите друг на друга.       Ну конечно, блядь.       Джин медленно повернул голову первым и оказался так близко, что Крис успел заметить лёгкую красноту кожи под его нижней губой и тонкую полосу у горла, оставшуюся от ворота рубашки. Он увидел всё это мгновенно, с какой-то болезненной точностью — чужую собранность, усталость, вызов и что-то ещё под ними, настолько голое и испуганное, что ему захотелось тут же закрыть Хвана собой от камеры, от света, от всех этих людей, от него самого.       Не закрыл.       Посмотрел на него в ответ и сразу понял, что режиссёр сейчас получит идеальный кадр, потому что между ними действительно было всё, что нужно: напряжение, недосказанность, ненависть, опасность, влечение, стыд, вина и то невыносимое расстояние в несколько сантиметров, которое ни один из них больше не мог вынести без участившегося сердцебиения. Всё это было по-настоящему некрасивым вблизи и безупречным через линзу объектива.       — Отлично, — сказал кто-то за камерой шёпотом. — Вот так. Держим. Ещё.       Джин не моргнул от вспышек, кажется, даже не дышал. Крис тоже. Его ладонь всё ещё лежала на талии, и под пальцами чувствовалось тепло, тонкое напряжение мышц и едва заметная дрожь, которую нельзя было списать ни на неудобство позы, ни на холод в павильоне.       И если бы кто-нибудь в этот момент поставил рядом очередной график вовлечённости, индекс действительно вырос бы нахуй на все восемьсот процентов.       Бэкстейдж влог вышел через неделю. Кристофер узнал об этом не от менеджеров, не из расписания публикаций и даже не из рабочего чата, куда обычно кидали ссылки с сухим «поддержите активность». Просто телефон Сынмина за завтраком внезапно начал орать на максимуме громкости, и в этом трещащем шуме Чан сразу узнал голос Джина.       Он даже не понял, что это было видео с того дня. Сначала шёл просто быстрый монтаж, яркий и милый до тошноты. Хван смеялся в кадре, откинув голову назад и прикрыв рот ладонью, будто ему действительно было легко это делать. Бан стоял рядом и поправлял ему залом на ткани рубашки, который сам же оставил. В реальности это длилось меньше трёх секунд, выглядело сухо, раздражённо, машинально, но в пост-продакшене выставили так, словно он сделал это мягко и заботливо, задержав пальцы там чуть дольше, чем следовало.       Милота, блядь.       Потом их показали у монитора, плечом к плечу. Кто-то за кадром пошутил, что они похожи на главных героев любовной дорамы, Джин закатил глаза, Крис посмеялся, камера дрогнула от чужой руки, и всё было нарезано так безобидно, что любой нормальный человек увидел бы в этом ту самую естественность, которую менеджеры так хотели выжать из них.       Кристофер по-прежнему помнил другое.       Видео набрало колоссальные просмотры сразу. К вечеру оно уже разлетелось по коротким нарезкам, эдитам, тредам, реакциям, и Чан, как последний идиот, открыл комментарии, хотя прекрасно знал, что не должен этого делать. Странно, конечно, лезть в мясорубку, а потом удивляться, что тебя всего перемололо.       «У них такая химия, боже». «Чани-оппа так смотрит на Джина, я не могу». «Хван стал таким уверенным». «Они буквально женатики». «Хёнджинни такая омежка рядом с ним, я умираю».       Крис тупо уставился в последнюю строку не потому, что слово было новым для него, и не потому, что он никогда не видел подобного дерьма в сети. Фанаты не стали внезапно хуже, чем были днём ранее, интернет не открыл ему какое-то новое дно, и Чан прекрасно понимал, что большая часть людей писала это без настоящей злобы, в своём привычном фандомном угаре. Просто чужое умиление в этом комментарии легло поверх реальности так мерзко, что его физически передёрнуло.       Вот как, значит. Омежка.       Джин, который сидел на полу гостиничного номера пьяный и растрёпанный, с красными глазами и сбившимся дыханием. Джин, который зарылся лицом в покрывало, чтобы Чан не увидел его горячих слёз после отказа. Джин, который потом неделями не смотрел на него, будто понял слишком много и теперь не знал, куда деть это блядское осознание.       Такая химия.       Крис резко заблокировал телефон и бросил его рядом с собой. Экран погас, но прочитанное уже осталось в мыслях, как нарывающая заноза под кожей. Он провёл ладонью по лицу и несколько секунд просто сидел, слушая собственное дыхание, слишком тяжёлое для такой тупой, ничтожной причины.       Это ведь были всего лишь слова людей, которые не знали, не могли знать и, скорее всего, никогда не захотели бы узнать, чему именно они сейчас так радовались. Но легче от этого не становилось.       На репетиции после он увидел, что Хёнджин тоже смотрел то видео.       В зале пахло деревянным покрытием пола, потной тренировочной одеждой и пылью, которую поднимали кроссовки при резких разворотах. Музыка пока не играла, только кто-то проверял бит у пульта, потому из колонок доносились короткие, сухие удары баса, а Хван сидел у стены, поджав одну ногу, с телефоном в руке.       Лицо у него было спокойное, почти пустое, только большой палец медленно двигался по экрану, останавливая, отматывая на несколько секунд назад, снова запуская, снова останавливая один и тот же фрагмент.       Кристофер не хотел подходить. Не должен был, ведь ему вообще по-хорошему следовало развернуться, уйти в другой конец зала, сделать вид, что он ничего не заметил, и дать им обоим хотя бы жалкую возможность сохранить дистанцию, пока её ещё не отобрали окончательно. Но, разумеется, он подошёл, потому что, когда дело касалось Хвана, у него последние месяцы ломались все отлаженные механизмы внутри.       Чан остановился рядом, достаточно близко, чтобы можно было заметить его присутствие, но не настолько, чтобы это выглядело вмешательством в личное пространство.       Джин даже не поднял голову.       — Хорошо отредактировали, — выдохнул он тихо.       На экране они стояли рядом, и Бан смотрел на Хвана так, будто в мире действительно не было ничего важнее. Камера, конечно, поймала именно это. Не то, как он через секунду после этого заставил себя отвернуться, не то, как Джин перестал удерживать воздух в лёгких, когда затвор камеры опустился, не то, как оба потом разошлись в разные концы площадки и не говорили друг с другом без необходимости. Только красивую ложь, которая была не совсем уж ложью. Вот в этом и заключалась вся ебанина.       — Ты открывал комментарии? — спросил Крис, хотя уже интуитивно знал ответ.       Джин усмехнулся, поджав губы.       Чан сжал челюсть.       — Не читай это дерьмо.       — Почему? — Хёнджин продолжал смотреть в экран. — Это же работает. Возьму на заметку, что нравится публике.       Кристоферу стало не по себе.       Хван сидел перед ним, смотрел на собственный крах в красивом монтаже и, кажется, впервые не пытался от него отмахнуться. Он изучал его, как полезный материал, который в будущем можно использовать. Это было куда хуже, чем если бы он просто сорвался, швырнул телефон в зеркало, закричал, расплакался и ушел, хлопнув дверью. Даже хуже, чем если бы снова полез с пьяной просьбой, с обидой, с дракой, с чем угодно искренним и настоящим.       С этим Кристофер, может быть, справился бы. Не на пять с плюсом, конечно, нихуя он не умел делать нормально, но хотя бы понял, куда поставить руки, попытался бы удержать, что-то сказать, как-то пережить очередной взрыв и потом ненавидеть себя за то, что снова не смог сделать достаточно.       А это был новый уровень пиздеца. Джин не просто страдал от того, что с ними происходило, он начал понимать механику, где боль смотрится лучше, где пауза держит внимание, где поворот головы кажется вызовом, отсутствие улыбки продаётся дороже самой улыбки, а чужая фантазия становится щитом, за которым можно спрятать открытую рану.       Кристофер почувствовал, как по спине вниз прошёл холод.       — Не делай этого, — прошептал он.       Хёнджин впервые поднял на него взгляд.       — Что именно?       Бан сам не знал, как объяснить.       Не превращай себя намеренно в то, над чем им понравиться вздыхать, смеяться, шутить, дрочить свои теории и собирать просмотры. Не учись продавать себя, как бездушный товар, только потому, что они хлопают в ладоши, когда ты выглядишь сломанным. Не смотри на себя их глазами. Не становись безупречной версией собственной утраты. Не заставляй меня наблюдать, как ты сам отдаёшь им нож в руки и показываешь, куда лучше тебя ударить.       Не делай из нас то, что они хотят получить, потому что мы и без них уже достаточно сильно всё испортили.       Ни одна из фраз не прозвучала вслух.       — Просто не надо, — сказал Крис вместо этого, и вышло жалко. — Пожалуйста.       Джин смотрел на него настолько долго, что вокруг успела снова нарасти обычная репетиционная суета: Минхо включил музыку, Чонин засмеялся, кроссовки скрипнули по полу, пустая бутылка воды глухо стукнулась о мусорное ведро. В зеркалах отражались чужие движения, свет ламп, вытянутые фигуры ребят, и только между ними двумя всё будто застыло.       Хван заблокировал телефон и аккуратно положил его экраном вниз на пол рядом с собой.       — Поздно, хён.       Чан ненавидел это обращение в такие моменты. Холодное, аккуратное, равнодушное, как подпись в конце письма, которое не хочется читать, потому что уже знаешь, что там внутри. В этом слове уже не было ни прежней мягкости, ни привычного тепла, ни той тонкой нежности, от которой у Криса раньше болезненно сжималось в груди.       — Для чего?       Кристофер сам услышал, как его голос просел, как в нём прорезалось чересчур много страха, и сразу возненавидел себя за это, потому что не имел прав просить объяснений у человека, которому сам ничего нормально так и не объяснил ни разу.       Хёнджин медленно поднялся на ноги, перекинул полотенце через плечо и посмотрел не на него, а на своё отражение в зеркальной стене репетиционного зала. На красные от усталости глаза, на влажные волосы, на растянутый ворот огромной футболки. На лицо, которое теперь называли уверенным, сексуальным и зрелым.       — Уже не важно.       Кристофер хотел схватить его, чтобы не дать уйти. Почти поднял руку, пальцы дёрнулись, прежде чем он успел приказать себе остановиться.       Хёнджин казался ему отныне недосягаемым уже даже на таком мизерном расстоянии.       Потом начались бесконечные интервью. Утренние, дневные, вечерние, короткие для ютуба, длинные для журналов, странные промо-разговоры для музыкальных платформ.       Кристоферу заранее писали в карточки «отметить Хвана», «сказать, что он стал сильнее как артист», «добавить личное наблюдение», и он, как самый послушный идиот на свете, конечно же, говорил всё это в микрофон. Что Хёнджин стал невероятно выразительным и экспрессивным. Что у него появилась особая энергетика на сцене. Что он не просто профессионально двигается, а умеет держать внимание зрителя одним взглядом, одной паузой, одной улыбкой. Что он вырос как артист, стал разностороннее, смелее, увереннее.       Говорил и улыбался, пока пальцы под столом вдавливались в собственное колено, пока во рту пересыхало от каждого слова, пока Джин сидел рядом, чуть повернув голову к нему, и слушал с тусклой, мёртвой ухмылкой.       Сначала Хван практически игнорировал этот спектакль, молчал, легонько кивал, иногда прикрывал улыбку ладонью, будто ему было неловко, хотя Бан видел, что никакой неловкости там уже давно не осталось. Потом Джин стал демонстративно кривиться. Закатывал глаза под хохот остальных ребят, фыркал и отмахивался от Криса, говорил что-то вроде «хён сегодня слишком болтливый», и зал смеялся, ведущие умилялись, а камеры ловили реакцию.       Чан каждый раз думал о том, что все видели милое смущение, естественную неловкость, привычную динамику фансервиса, а на самом деле это было буквально объявлением войны. Ему лично.       В один день Хёнджин начал играть в ответ — не по собственной воле, менеджерский отдел продавил. Он стал класть ладонь Кристоферу на плечо или на бедро, когда оператор за камерой показывал жестом, смеялся чуть дольше и громче, чем нужно, когда Бан что-то рассказывал, на концертах смотрел не в объектив камеры, а на него, будто его внимание само случайно срывалось туда, где стоял лидер.       Каждый такой микро-момент потом разлетался по сети со скоростью света. Фанаты любили, когда между ними искрило, и они, в целом, были правы, просто не догадывались даже, насколько сильно.       А потом уже вполне ожидаемо после объявления юнитных релизов им сказали написать песню. Не между делом предложили, не аккуратно спросили, удобно ли им, есть ли у них какая-то идея, хотят ли они вообще работать вместе в таком формате, не слишком ли это будет давить, не нужно ли дать им пространство, время, паузу, что угодно, блять, человеческое.       Нет. Просто сказали написать песню к конкретному сроку. Вдвоём.       — Покажите, что вы уже не те мальчишки с шумной музыкой о взрослении, — сказал креативный директор на очередной встрече.       Он листал концептбук с референсами, и страницы мягко шуршали под его пальцами. В переговорке пахло свежей печатной краской, остывшим кофе, дорогим парфюмом и озонированным воздухом из кондиционера. В папке лежали черно-белые студийные фотографии: узкие лучи света, чёткие силуэты, напряжённые руки, тени на взмокшей коже, недвусмысленные касания, приоткрытые на выдохе рты, подставленные под хват пальцев шеи. Всё очень вычурное, очень пафосное, очень выверенно намеренное.       Сексуальность, собранная по мудборду из пинтереста. Желание, утверждённое отделом продвижения компании. Интимность, разложенная по страницам презентации, как очередной реквизит.       — Покажите, что теперь вы не понаслышке знаете, что такое одержимая страсть.       Хёнджин тогда очень громко усмехнулся и сделал это не красиво, не исходя из своего нового дерзкого образа, а нарочито мерзко, грубо, ядовито.       Он сидел на другом конце стола, откинувшись на спинку кресла, скрестив руки на груди, и смотрел на Криса так, будто спрашивал, слышит ли тот вообще всю эту ересь, видит ли, как их аккуратно ведут туда, куда они сами и так пришли два года назад, только теперь под контракт, дедлайн, стилистическую концепцию и будущий пресс-релиз.       Кристофер не смог поднять на него взгляд в ответ.       Он смотрел в распечатанный отчёт, где рядом с их именами стояли слова «зрелость», «контраст», «неразрешённое напряжение», «интимная чувственность», «визуальная провокация», и думал, что где-то, наверное, существует ад, в котором людей не варят в котлах и не жарят на сковородках. Их сажают в светлую переговорную, ставят перед ними бутылку воды, выдают распечатку с аккуратными пунктами плана и заставляют слушать, как самые паршивые, постыдные, болезненные чувства в их жизни называют стратегическим направлением.       — Нам не нужна прямота в тексте, — продолжил креативный директор, не заметив или сделав вид, что не заметил возникшего напряжения за столом. — Скорее ощущение. Запрет, притяжение, контроль, граница, которую хочется перейти. Что-то тёмное, но не вульгарное. Понимаете?       Хах.       Да, блять.       Они понимали это слишком хорошо.       Кристофер смог написать только полкуплета. Эмоции откуда-то из глубины сами собой сложились в буквы, буквы — в слова, а слова — в несколько жалких строк той правды, которую он ещё мог занести в текстовый документ, но всё никак не мог произнести вслух.       Это было почти смехотворно, если не задумываться всерьёз: он мог спеть о том, что между ними давно сгнило и всё равно продолжало пульсировать, но не мог просто посмотреть Хёнджину в глаза и сказать хотя бы одну нормальную честную фразу, которая не звучала бы жалким оправданием собственной трусости.       «Ты не сделал ничего плохого».       «Я один виновен в случившемся».       «Мне очень жаль, Джинни».       Обрывок мелодии, пара фраз, один слишком низкий выдох в микрофон, который Крис потом сразу удалил, даже не переслушивая, потому что тот звучал не как набросок эдлиба, не как рабочий материал и не как случайная вокальная проба, а как едва заросшее воспоминание, с которого кто-то по ошибке содрал болячку.       Эта блядская песня висела на нём тяжким грузом. В документе посреди пустого белого пространства стояло всего несколько строк:       «Давай, скажи, что ненавидишь меня       Что больше не можешь это терпеть       Я знаю, нам с тобой теперь       От этого никуда уже не деться».       Кристофер смотрел на них так долго, что буквы начали расплываться перед глазами.       «Я не смогу оставить тебя».       В их жизни вообще редко существовало что-то одно конкретное, что можно было бы назвать главной проблемой, вечной головной болью, болючей занозой в заднице и честно ненавидеть, не отвлекаясь на остальные. Обычно пиздец приходил не один, а целой ебучей делегацией.       График был забит так плотно, что дни давно перестали отличаться друг от друга и превратились в бесконечную череду съёмок, репетиций, записей, примерок, правок, интервью, тренировок и коротких провалов в сон, после которых тело просыпалось ещё более разбитым, чем до этого.       Альбом требовал непосредственного внимания, шоу — участия, компания — результата, менеджеры — дисциплины, фанаты — живого тепла, а Крис, как обычно, пытался распределиться между всеми этими «надо», нарезать себя на аккуратные равные порции и вовремя подать на метафорический стол, пока горячее.       Кукинг лайк э шеф, блять.       Студия пахла его застоявшимся парфюмом, пылью от горячей техники и кислым привкусом усталости, который всегда оседал на языке ближе к ночи. На столе стояли две пустые банки энергетика, в чашке остыла какая-то горькая кофейная хрень из автомата, рядом валялась смятая упаковка от протеинового батончика, который он съел не потому, что был голоден, а потому что не помнил, когда последний раз ел нормально.       На экране мигал незакрытый проект, где несколько дорожек лежали так сиротливо, будто сами понимали, что до них сегодня снова не дойдут.       Крис слушал один и тот же кусок своего голоса в демо уже раз двадцатый, ловил пальцами край наушников, сдвигал их с одного уха, возвращал обратно, останавливал запись, запускал снова и думал, что, если креативный директор ещё хоть раз когда-нибудь произнесёт слова «зрелая сексуальность», он, вероятнее всего, впервые за годы не удержится и истерично рассмеётся прямо на встрече.       Потому что это реально было пиздецки смешно. Не весело по-настоящему, конечно, а такого рода «смешно», когда хочется приложиться лбом к полу, стоя на коленях, и спросить у вселенной, за что ему, блять, всё это. Хотя Кристофер и сам уже понимал, что заслужил.       Он и Хёнджин…       В последние недели Крис всё чаще ловил себя на том, что смотрел на открытый файл и не мог нажать кнопку записи, потому что любой звук из горла казался слишком честным, а любая пауза — слишком дрожащей.       Даже тишина в студии больше не была пустой, не успокаивала, как прежде, она теперь сидела рядом с ним на втором кресле, пахла лаком для волос и перегретыми софитами, смотрела из темноты красивыми глазами маленького паршивца и ждала, когда Чан наконец перестанет притворяться, что пишет просто песню.       Часть него хотела закрыть с треском ноутбук и больше никогда, блять, его не открывать.       Крис попытался ещё раз. Красная точка загорелась в углу экрана, метроном отсчитал вступление, и он подался ближе к микрофону, чувствуя, как поп-фильтр касается губ холодной сеткой. Но ни слова так и не прозвучало. Пальцы отжали кнопку записи, схватили мышку и вновь удалили пустую дорожку.       Кристофер откинулся на спинку кресла, закрыл лицо ладонями и несколько секунд сидел так, отрешенно слушая, как за стеной кто-то ходит по коридору, как гудит техника, как тихо щёлкает остывающий пластик, как его собственное сердце бьётся слишком громко для того, кто всего лишь пытался записать сраное демо, ещё даже далеко не конечный вариант для релиза.       Всего лишь песню. Всего лишь рабочий материал. Очередной продаваемый продукт из того, что давно надо было похоронить.       В конце недели вечером они с ребятами впервые за долгое время веселились почти нормально, не на камеру, не в эфире, не в гримёрке перед выходом. Просто в отдельной комнате здания компании после расписания, среди пакетов с едой из доставки, бумажных стаканов с газировкой, чужих курток на спинках стульев и этого общего захватывающего предвкушения, что впереди их ждёт что-то большое, пугающее, конечно, трудное и всё-таки желанное.       Кингдом с вызовом висел над ними уже давно, как шанс показать себя, как новый виток карьеры, как очередное шоу на выживание с красивой заставкой, в которое они, несмотря на весь негативный опыт, всё равно влетели с каким-то мальчишеским азартом.       Чанбин, эмоционально размахивая руками, спорил с Джисоном о какой-то аранжировке так громко, будто они уже стояли на сцене и пытались перекричать пиротехнику. Минхо с выражением глубочайшего презрения выбирал куски мяса из общего контейнера и делал вид, что не слушает, хотя поправил их обоих дважды и, судя по лицу, собирался сделать это и в третий раз просто из принципа. Феликс лучезарно улыбался и выглядел по-настоящему счастливым, впервые за долгое время нормально поужинав в обход диеты. Чонин очаровательно щурился и угорал с набитым ртом, прикрывая его ладонью, норовя вот-вот подавиться. Сынмин язвил так искусно, что половина комнаты понимала шутку только через три секунды, заваливаясь на стол с хохотом, как задержавшееся эхо. Даже менеджер у двери выглядел не как надзиратель, а как старший брат, который устал настолько, что решил временно не портить никому из мелких жизнь. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, листал что-то в телефоне, иногда поднимал глаза на шум, но ничего не говорил.       Хёнджин тоже смеялся.       Это потом сильнее всего застряло у Кристофера в памяти. Не то, что они обсуждали съемки первого эпизода шоу, не то, что все были на взводе, не вкус еды, не липкий соус на пальцах, не гул голосов, а именно Хван, сидевший на подлокотнике дивана в чёрном спортивном костюме, с взъерошенными отросшими почти по плечи волосами и этим не идеально поставленным смехом. Почти прежним, громким, чуть глупым, таким живым и искренним.       Он запрокинул голову, когда Хан сказал какую-то абсолютную херню, зажмурился и на секунду снова стал похож на того мальчишку, который когда-то сам был главным заводилой и амбассадором тотального хаоса.       Крис без отрыва смотрел на него куда дольше, чем следовало, и Хван, конечно, это почувствовал.       Он медленно повернулся, поймал чужой взгляд, и эмоции на его лице сменились так красноречиво ярко, что Кристофер понял — прежний Джин всё ещё был там, под кожей, под стремительно растущей бронёй. Улыбка исчезла на долю секунды, будто Хёнджин сам себя поймал на том, что недопустимо сильно расслабился, но потом он снова усмехнулся, отвернулся и что-то сказал Чанбину с такой желчью в тоне, что тот кинул в него грязной салфеткой.       Вечер закончился поздно, шумно, без особой драмы. Кто-то доедал остывшую еду, кто-то уже клевал носом, кто-то спорил о будущих выступлениях, как будто от громкости спора можно было приблизить победу.       Крис же ушёл в студию ещё на часик, потому что, разумеется, лидерская часть него не признавала праздников и пусть даже столь коротких передышек. Он сидел, слушал недописанный куплет и не мог перестать вспоминать, как беззаботно Хёнджин смеялся.       Утром всё оборвалось.       Чан проснулся от звонка менеджера и сначала даже не понял ни слова. Голос в трубке был ровный, по-особому собранный, с теми интонациями, которые люди включают, когда уже случилось всё самое плохое и теперь всем срочно нужно изображать профессионализм, пока реальность разваливается прямо у них под ногами.       Кристофер сел на краю кровати, провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами помятую кожу, тёплые следы подушки, тяжесть недосыпа в веках, и только на третьей или четвёртой фразе начал различать смысл.       Хёнджин. Посты. Школа. Обвинения. Компания уже решает. Ничего не комментировать. Не писать в соцсети. Не звонить лишним людям. Собраться вместе. Нужно поговорить.       Комната вдруг стала казаться странно тихой, даже Чанбин уже не храпел, а Сынмин не ворочался. Такой тишины не бывало в общежитии, даже когда все спали: обычно на кухне гудел холодильник, за стеной скрипела кровать, в коридоре хлопала дверь, кто-то глухо кашлял, кто-то шёл в туалет, спотыкаясь об обувь, кто-то обязательно ронял что-нибудь. Но в ту секунду Крис слышал только собственное дыхание и тонкий треск соединения в трубке после того, как менеджер замолчал.       — Понял, — ответил Чан сухо.       Он отключился, несколько секунд смотрел растерянно в пол, а потом открыл браузер. Лучше бы не делал этого. Интернет всегда безжалостно подсовывает именно то, что боишься увидеть.       Экран оказался болезненно ярким, буквы — пугающе чёрными, фотографии — намеренно постановочными. Взгляд цеплялся за имя Хёнджина снова и снова, за заголовки, за пересказы, за комментарии, за эту мгновенную мерзкую скорость, с которой чужая жизнь превращалась в корм для голодной ленты в бесконечных обновлениях, где каждая новая строка выглядела как ещё один физический удар.       Всё, что ещё вчера было расписанием, предстоящим шоу, новой песней, будущими выступлениями и нервной радостью перед большим рывком, утром стало хрупким, шатким и подозрительным. Карьера, которую они тащили на себе годами, вдруг оказалась не лестницей вверх, а стеклянной конструкцией, где один толчок снизу заставлял дрожать всё сразу.       Кристофер впервые за долгое время не почувствовал привычной злости. Злость была понятной, с ней можно работать, её можно направить в голос, в действия, в короткие команды, в список задач, в ледяное «что мы делаем дальше?».       Сейчас внутри образовалось что-то гораздо хуже. Пустой, бездонный провал, в котором не было ни плана, ни правильной позиции, ни старой уверенности, что если достаточно сильно сжать руками, мир перестанет расползаться. Идеальный контроль высыпался сквозь пальцы, как грязный песок. Сколько ни сжимай, только сильнее расцарапает кожу и забьётся под ногти.       Чан быстро оделся, хотя потом не мог вспомнить, что именно схватил. Кажется, худи, какие-то чёрные штаны, кроссовки, в один из которых сначала попал ногой криво и едва не подвернул лодыжку.       В коридоре пахло забытой на столе едой, свежемолотым кофе и чужим дезодорантом. Кто-то уже явно проснулся, но не выходил; за дверями стояла та особенная атмосфера, когда все уже что-то знают, но никто пока не решается первым открыть рот, чтобы обсудить.       Менеджер встретил Бана через пятнадцать минут у входа в жилой комплекс. В одной руке у него был телефон, который трезвонил без перерыва, в другой — ключи от машины, а лицо выглядело таким понурым, будто за последние полчаса он постарел на несколько лет.       — Поговори с ним, — бросил мужчина первым делом, даже не поздоровавшись. — Только спокойно.       Крис усмехнулся.       Спокойно. Это слово в их сфере вообще любили использовать по поводу и без, из-за чего оно давно потеряло хоть какую-то ценность. Скажи спокойно, реагируй спокойно, держи лицо, не усугубляй, не провоцируй. Будь лидером, будь старшим, будь тем, кто сейчас не имеет права ни на страх, ни на растерянность, ни на идиотское желание закрыть дверь и на десять минут просто перестать существовать.       — Он знает? — только и спросил Кристофер, сунув руки в карманы, чтобы спрятать сжатые кулаки.       Менеджер промолчал, и Крис сам понял, насколько очевиден был ответ.       Дверь в комнату была приоткрыта. Внутри не горел верхний свет, только блёклые утренние лучи лежали на полу, на краю кровати, на брошенной у стены сумке и на телефоне в руке Хвана.       Хёнджин сидел неподвижно, согнувшись в спине и поджав ноги к груди, с опущенными плечами и лицом, освещённым экраном снизу так неестественно, что оно выглядело почти чужим, неузнаваемым. Длинные чёрные волосы падали на глаза, тонкие пальцы держали гаджет так крепко, что костяшки побелели, а лопатки не двигались, словно Джин и не дышал вовсе.       Он уже всё прочитал. Может быть, не целиком, конечно, в таких случаях понятия «всё» вообще не существовало, потому что лента обновлялась быстрее, чем зритель успевал понять, где заканчивалась правда и начиналась чужая жажда наживы. Но явно достаточно.       Крис остановился в дверях.       Он планировал ловить его, серьёзно, физически готов был шагнуть вперёд, если Хван сорвётся, начнёт задыхаться, уронит телефон, упадёт на пол, если вдруг наконец станет тем самым прежним Джином, который мог разозлиться, расплакаться, швырнуть что-нибудь, сказать мерзость, потребовать, чтобы все отъебались, а потом всё равно дрожать так заметно, что скрывать это было бы бесполезно.       Кристофер, пока поднимался в лифте, приготовился к панике, к истерике, к любому человеческому обвалу, который можно было бы хотя бы попытаться удержать руками.       Он представлял себе мокрые ресницы, сорванный голос, резкие движения, разбитый телефон, хвановы пальцы, вцепившиеся в ткань его худи, и собственное беспомощное «я здесь», которое, конечно, ни черта бы не исправило, но прозвучало бы искренне.       Но Хёнджин не осыпался.       Он окаменел.       Маска, которую Крис уже привык видеть на нём в последние месяцы, впервые за долгое время треснула, но под ней не оказалось ни крика, ни просьбы, ни испуганного мальчишки, которого можно было бы прижать к себе силой и сказать какую-нибудь бесполезную, но всё-таки честную херню.       Трещина открыла что-то ещё более страшное. Пустое выражение, за которым Хван словно мгновенно спрятался целиком, забрав с собой характер, эмоции, привычки, тембр голоса, блестящий взгляд и всё то, чем обычно можно было отличить его от миллионов других красивых мордашек на просторах интернета.       Он даже не поднял голову, просто сидел так, не дыша, не моргая, не шевелясь, не отрывая глаз от бегущей ленты комментариев.       — Хёнзалес, — попытался начать мягко Крис. Прозвучало слишком громко для этой пустой комнаты, почти нелепо.       Хёнджин медленно заблокировал телефон, экран погас, и серый свет из окна сразу сделал его лицо плоским, усталым, ненастоящим, как у фарфоровой куклы. Он поднял остекленевший взгляд, и тогда Бан убедился окончательно.       Тот уже всё изучил. Не со скупых слов менеджера, не из официального сообщения компании, не из аккуратно подготовленной версии Чана с тщательно подобранными выражениями. Он увидел это так, как в их профессии узнавали всё самое грязное, — через чужие посты, размытые скриншоты, громкие заголовки, злостные замечания тысяч людей, которые уже успели решить, кем он являлся на самом деле, пока он сам ещё сидел в своей тёплой постели в пижаме, едва проснувшись.       Крис хотел спросить, как он. Какая бесполезная фраза. Хотел сказать, что они разберутся. Какая наглая ложь. Хотел закрыть дверь на замок, подойти ближе, забрать девайс, выключить весь интернет нахуй, сесть рядом и покрепче обнять Джина, спрятав от целого мира.       Хотел хотя бы на минуту перестать быть лидером, потому что сейчас перед ним был не инфоповод, не риск для имиджа группы, а настоящий живой человек, у которого в прямом смысле на глазах рушилась вся жизнь.       Но именно поэтому, наверное, он так ничего и не сказал. Слишком сильно боялся выбрать неправильные формулировки. Привык, что в таких ситуациях голос должен быть твёрдым и уверенным, а любое слово — точным, контролируемым, а не просто искренним. Да и трогать его после всего, что между ними было, Чан не рискнул — сам себе запретил ещё тогда, в ту ночь.       Хёнджин первым отвёл взгляд, очень спокойно и сдержанно, почти аккуратно, и от этого Кристофера пронзило таким острым разочарованием, что на мгновение стало трудно дышать.       Честно, лучше бы мальчишка просто расплакался. Лучше бы обвинил его, тупых хейтеров, завистливых людей из прошлого, компанию, да кого угодно. Только не самого себя.       — Ты пришёл спросить, правда ли это? — произнёс хрипло Хван.       Голос был ровный, сухой, безжизненный, без привычной насмешки, но он чересчур быстро вдохнул после сказанного и тут же плотно сжал губы, будто разозлился на себя за эту маленькую поломку.       — Нет, — выдохнул Крис тихо.       Джин усмехнулся. Уголок рта дёрнулся, но улыбка не собралась, застряла где-то на полпути и умерла, не успев стать ни колючей защитой, ни болючим уколом.       — Ну конечно.       Кристофер сделал шаг вглубь комнаты. Пол под ногой скрипнул, и почему-то этот звук показался ему неприлично неуместным. На столе стоял недопитый стакан воды, на спинке стула рядом висела толстовка, в которой Хёнджин вчера был, когда смеялся с ребятами и дурашливо пинал Феликса коленом под столом.       Вчера. Буквально вчера они отмечали новую ступень в успехе их карьеры, ещё вчера Хённи смеялся. Сегодня он сидел с таким лицом, будто уже успел мысленно собрать себя в коробку, заклеить стыки скотчем и убрать куда-то глубоко на чердак, как ненужный старый хлам, который однажды чуть не испоганил репутацию всей группы.       Эта мысль прошлась по Крису настолько ощутимо жестоко, что мозг сначала вовсе отказался её принимать.       — Посмотри на меня, пожалуйста.       Хёнджин не сразу, но всё-таки повернулся обратно и лучше бы не делал этого, потому что в его глазах виднелось уже принятое решение, даже если он сам ещё не знал, как оно будет звучать вслух.       Не истерика, паника или наивная надежда, что сейчас придёт кто-то взрослый и всё за него исправит. Нет. Чёткое осознание, что самым простым и действенным способом не разрушить всё окончательно будет убрать из уравнения самого себя — главную причину всех проблем.       — Скажи, что делать, хён, — произнёс Хван вдруг, и голос его на последнем слове всё-таки сорвался, совсем чуть-чуть, почти незаметно. — Ты же у нас всегда всё знаешь. Знаешь, как будет лучше для всех.       Вот оно. Не просьба даже. Удар. Один из первых.       Крис ощутил, как внутри что-то дёрнулось, старое и злое, готовое ответить резко: не начинай, не сейчас, не смей вешать это дерьмо на меня, у меня и так всё нутро горит, я тоже не железный. Но он удержался, на этот раз смог, хотя челюсть свело так сильно, что зубы едва не скрипнули.       Раньше он бы сорвался, влепил по затылку, приказал не говорить с ним таким тоном, задавил напором, заставил сидеть ровно и слушать, потому что кризис, потому что группа, потому что надо было думать своей дырявой тупой головой раньше.       Теперь он только старательно медленно выдохнул, понимая, что злость осталась внутри, не исчезла, не стала благородной, а просто уплотнилась, осела глубже, перетекла в хроническую. Злость не на Джина и, наверное, в этот раз даже не на себя самого, хотя для себя у Криса всегда находилось отдельное место в любом аду.       Он ненавидел всю эту сраную индустрию, которая учила их быть идеальными, но готова была в любой момент отказаться от тебя за малейший промах, даже не разбираясь, правда ли это всё. Если ты неудобный, от тебя просто избавятся, а не попытаются исправить.       — Я не знаю, — ответил Кристофер после затяжной паузы.       Хёнджин растерянно моргнул, и в этом одном единственном движении было больше искренности, чем во всех его прежних словах.       Крис впервые за долгое время позволил себе сказать правду, и она оказалась настолько жалкой и бесполезной, что от неё не стало легче никому из них.       — Я правда не знаю, Джинни, — добавил он ещё тише, практически шёпотом.       Хван опустил голову, посмотрел на погасший телефон в своих руках и вдруг хмыкнул. Звук получился нервным, глупым, живым, как будто старый Хёнджин на секунду высунулся наружу, оглядел катастрофу, не понял, куда вообще попал, и тут же спрятался обратно.       — Отлично, — сказал он ровно, нарочито равнодушно. — Просто заебись. Что ж… Тогда будет весело.       Кристофер почти наглядно увидел, как броня закрывается снова. Не с драматичным щелчком, без душещипательной музыки на фоне, не с крупным планом вижуала для предрелизного трейлера.       Лицо Хёнджина стало спокойнее, голос ровнее, плечи чуть прямее, подбородок выше. Он не стал сильнее за эти несколько секунд, конечно же, просто ушёл глубже в себя, захлопнул невидимую дверь, и Чан вдруг отрешённо понял, что не знает, как теперь достать его оттуда и позволят ли ему вообще хотя бы попытаться.       Позади кто-то тихо прокрался по коридору, потом коротко остановился, прислушиваясь, и ушёл дальше. В общежитии начинался день, который уже не имел никакого отношения к вчерашнему. Шоу, которого они ждали, всё ещё существовало, альбом всё ещё требовал участия. Компания, камеры, будущие заявления, звонки, карточки с формулировками, менеджер у входа, — всё это стояло вокруг них и нетерпеливо ждало, когда они уже перестанут быть людьми со своими чувствами, страхами и переживаниями и снова вернутся к работе, как положено инструментам.       Крис смотрел на Джина и впервые не чувствовал себя тем, кто способен хоть что-нибудь сделать правильно и удержать в своих руках.       Ни группу.       Ни себя.       Ни его.