he likes it when it hurts (no, he doesn’t)

      Следующие несколько дней смазались в одну омерзительную череду экстренных совещаний, разборов полётов, нескончаемых звонков, правок формулировок и разговоров на повышенных тонах, которые всё равно называли «внутренним обсуждением», потому что в компании вообще любили давать приличные имена вещам, от которых хотелось вымыть руки до крови.       Расписание при этом, разумеется, никто не отменял. Тренировки оставались тренировками, съёмки — съёмками, будущий камбэк всё ещё имел конкретный, чёткий дедлайн.       Они репетировали для шоу с той же механической упёртостью, с которой люди иногда продолжают идти после удара, пока мозг ещё не понял, что надо упасть без сознания. Пол в зале скрипел под подошвами, музыка била в грудь, хореограф орал счёт, менеджеры шептались у стены, телефоны вибрировали в карманах курток, оставленных на диване, и каждый новый звук уведомления заставлял кого-нибудь на долю секунды сбиваться.       К концу недели Крис чувствовал себя грязной старой жвачкой, прилипшей к ботинку Хвана. Именно так, не человеком, не лидером, не старшим, который хоть что-то контролирует, а комком чего-то липкого, бесполезного и унизительно живучего, который таскается следом, пока Хёнджина водят из отдела в отдел по зданию компании. То в переговорку со стеклянными стенами; то в кабинет, где сидел стафф с ноутбуками и такими лицами, на которых давно не было ни злости, ни сочувствия, только профессиональная усталость от очередного кризиса; то в машину, чтобы ехать на встречу с теми, кого в документах называли «пострадавшей стороной».       Суки ебучие.       Иногда их везли в старую школу, чтобы получить рекомендации от учителей и подтверждения бывших одноклассников, собрать детали, сверить хронологию, выудить из прошлого хоть что-нибудь, что можно было бы положить на стол и сказать: вот, смотрите, здесь правда, здесь преувеличение, здесь уже ничего не доказать, а здесь всё равно придётся извиняться.       Крис сидел рядом с Джином на заднем ряду в минивэне, смотрел в окно на утренний Сеул, мутный от пыли и смога, и часто ловил себя на том, что ненавидел даже звук поворотника, потому что он повторялся так ровно, спокойно, бесстыдно буднично, будто не понимал, что они едут, блять, не по обычным рутинным делам айдолов, а на очередной приговор.       Хёнджин, как прилежный мальчик, держал ладони неподвижно на коленях, спину прямой, а дыхание ровным, молчал всю дорогу и даже не поворачивал голову в его сторону.       Бана обязали сопровождать Хвана почти везде.       — Мало ли, что этот оболтус там устроит или ляпнет, — сказал менеджер наедине, раздражённо потирая переносицу.       Крис тогда готов был придушить его не метафорически, не в духе «ах, как же я зол», а вполне конкретно: шагнуть ближе, вцепиться пальцами в воротник этой выглаженной рубашки и спросить, в какой момент Хёнджин для них окончательно перестал быть парнем, который теперь не ел нормально, не спал толком и смотрел сквозь друзей так, будто каждый звук чужого голоса долетал до него с задержкой. В какой момент он стал «риском», «проблемой», «оболтусом», которого надо держать за шкирку, чтобы он случайно не испортил текст будущего официального заявления с извинениями.       Но Крис ничего не сделал, только посмотрел на менеджера так, что тот первым отвёл взгляд, и твёрдо сказал:       — Я поеду.       Вот это, наверное, и было самым странным и нежданным открытием для него в тот период. Кристофер научился не взрываться в те моменты, когда раньше разнёс бы половину помещения. Но агрессия никуда не исчезла, она просто стала тише, плотнее, тяжелее, как раскалённый металл под кожей, который был неприметен снаружи, но выжигал всё живое изнутри.       Он больше не хлопал дверями, не орал на всех подряд, не лупил кулаком до боли в костяшках, зато всё чаще ловил себя на том, что мог говорить ровным голосом такие вещи, от которых люди напротив бледнели быстрее, чем от крика. Это отчасти пугало, но не было толком времени разобраться в себе.       Хёнджин же молчал двадцать четыре часа в сутки, вот уже четвёртый день. Не то чтобы он не мог говорить совсем, иногда отвечал односложно, коротко кивал, когда его просили подтвердить время, говорил «да», «понял» или «извините» хриплым шёпотом, но с ребятами не разговаривал.       С Ликсом, который за эти дни, кажется, выплакал себе все глаза и теперь ходил с опухшим лицом и чашкой зелёного чая, которую вечно забывал допить. С Йени, который очень пытался держаться, но у него дрожал подбородок каждый раз, когда кто-то произносил имя Хёнджина. С Джисоном, который первые сутки ещё пытался криво шутить, что если достаточно громко назвать пиздец пиздецом, он станет меньше, а потом резко перестал и чаще задумчиво смотрел в одну точку. С Сынмином, который обычно не был тактильным вообще, но теперь старался садиться рядом и легонько поглаживать Хвана по спине, очень осторожно, почти незаметно. С Чанбином, который молчал напряжённее обычного, иногда отрешённо чесал затылок и смотрел так, будто собирался сказать что-то важное, но в последний момент понимал, что слов недостаточно, и поэтому только шумно выдыхал. С Минхо, который особо не лез, не делал из заботы спектакль, но всегда оставлял свежеприготовленную еду там, где Джин точно должен был её увидеть: то тарелку риса, то суп, то контейнер с мясом, то очищенные мандарины в маленькой миске, накрытой салфеткой.       Кристофер знал, что Хёнджин не отвечал даже на звонки родителей. Это особенно расстраивало не потому, что Хваны могли всё исправить, не потому что дома его ждало какое-то волшебное место, где можно спрятаться хотя бы на время. Просто сам факт, что Джин не брал трубку, казался Бану маленьким, мерзким доказательством того, что тот уже не пытался тянуться наружу. Даже туда, где его искренне любили.       Хёнджин просто сидел внутри себя, как в скорлупе, глубоко-глубоко, закрываясь всё больше, становясь всё тише с каждым новым днём, и чем меньше он говорил сам, тем больше вокруг говорили за него. Юридический отдел, пиарщики, менеджеры, хубэ и сонбэ, бывшие учителя, люди по ту сторону экрана, люди по ту сторону телефонной связи, комментаторы, фанаты. Те, кто защищал, те, кто ненавидел, те, кто ещё вчера вырезал его улыбку в эдиты, а сегодня разбирал каждое слово из прошлых интервью так, будто от этого можно было получить моральное удовлетворение.       Они говорили о том, каким он был, каким стал, каким должен быть в будущем, каким ему нельзя было становиться. Судачили о его прошлом, о его молчании, о его грядущих извинениях, о том, достаточно ли сильно он раскаялся, достаточно ли пострадал его имидж, достаточно ли красиво выглядел разбитым, чтобы ему однажды разрешили снова выйти на сцену.       Иногда Крису казалось, что, если открыть окно общежития, все эти голоса проникнут внутрь помещения и останутся в воздухе, как дым после пожара. Осядут на шторах, на одежде, на подушках, на коже, в волосах, в горле, и даже когда окна закроют обратно, телефоны перевернут экраном вниз, и все наконец заснут от полного истощения, этот осадок никуда не денется.       Это уже стало частью их истории, которую не удастся стереть, как ни пытайся.       Кристофер её точно не забудет.       Утром им снова нужно было выезжать на очередную встречу. Кристофер стоял на кухне и пытался перебиться ёбаным бананом и протеиновым коктейлем, потому что завтрак в их доме давно перестал быть просто едой и стал способом не упасть в обморок до обеда.       На столе стоял чей-то немытый стакан, валялась упаковка витаминов, крышка от контейнера без самого контейнера и бумажное полотенце с пятном соевого соуса, которое никто, разумеется, не выбросил, когда убегал на тренировку.       Чан успел только сделать глоток этой меловой приторной дряни, когда Хёнджин вышел из комнаты без единого звука. Раньше он всегда что-то задевал, ронял, шлёпал босыми ногами по полу, фыркал, бормотал себе под нос или появлялся так, будто само пространство должно было подвинуться и освободить Его Величеству проход. В его присутствии всегда был шум. Теперь он просто возник в проёме арки в джинсах и белой футболке, с таким выражением на лице, словно уже давно стоял там и ждал, пока Крис был слишком занят, чтобы заметить.       — Мне сказали съехать из общежития в течение дня, — произнёс Хван предельно чётко, ровно и без запинок.       Кристофер замер с шейкером в руке. Протеиновый коктейль оставил на языке сладковатую плёнку, и от неё вдруг стало так тошно, что он с трудом сглотнул. Пальцы крепко сжались на пластике, крышка тихо хрустнула, а кухня целиком на секунду будто отъехала куда-то в сторону: стол, раковина, витамины, грязное полотенце, утренний свет на полу.       — Что?       Хёнджин пожал плечом. Очень маленькое движение, почти формальность, будто речь шла вовсе не о том, что его жестоко выгоняли на улицу после стольких лет упорной работы.       — Я вернусь к родителям.       Без лишних объяснений, без попытки смягчить, просто факт, произнесённый без дрожи в голосе.       Кристофер тогда воспринял всё неправильно. Он подумал, что Джин просто хотел переждать плохое время в кругу тех, кто мог его действительно защитить, пожалеть и хотя бы попытаться понять. Где можно закрыть дверь комнаты, лечь в свою старую кровать с постельным бельем с человеком пауком, слушая, как родители ходят по квартире, ставят чайник, открывают шкафчики, обсуждая планы на выходные, и ненадолго снова стать не айдолом, не скандальным заголовком, не риском для акций компании, а обычным сыном, которому просто, блять, паршиво.       Крис ему этого дать не мог. Он мог сопровождать его на встречах, сидеть рядом в машине, отвечать менеджерам, разруливать график, держать лицо, держать группу, держать себя за горло, чтобы не сорваться. Мог говорить ровно, смотреть холодно, ставить людей на место, если те забывались, но защитить по-настоящему так, чтобы Хван хотя бы на минуту перестал быть настороженным зверьком под светом фар сбившей его машины, не мог.       — Помочь тебе собрать вещи? — спросил Бан.       Потом он ненавидел себя за эту убогую фразу, за её тупость, за то, как плоско она прозвучала, будто они обсуждали переезд на пару дней, внеплановый отпуск, лишний чемодан, забытую зарядку, список необходимых вещей, а не очевидное изгнание под видом «так будет лучше для всех». За то, что вместо «не уходи», «я не хочу тебя отпускать», «вместе мы справимся», вместо хоть какого-нибудь человеческого признания он снова выдал полезную, аккуратную, совершенно мёртвую формулировку, которую можно было бы спокойно вписать в общий чат рядом с временем выезда и номером машины.       Хёнджин глухо хмыкнул, и в этом коротком жесте Кристоферу померещился прежний чуть нервный, саркастично-язвительный парень, который обязательно нашёл бы способ укусить в ответ. Только теперь звук вышел без силы, словно старая привычка дёрнулась в нём рефлекторно и сразу сдохла.       Хван сунул руки в задние карманы джинсов, отвёл взгляд к окну и сказал интонационно ровно, без эмоций:       — Сам как-нибудь справлюсь.       Твёрдо, решительно, слишком взрослым голосом для того, кто ещё недавно смеялся над тупой шуткой, а сегодня должен был собирать вещи из комнаты, где всё ещё пахло его шампунем, кондиционером для белья, любимым парфюмом и той жизнью, из которой его на неопределённое время совершенно не аккуратно вырезали.       Крис кивнул, как придурок.       Хёнджин постоял ещё секунду, будто ждал, что он всё-таки скажет что-то другое, может, грубое, может, злое, может, настолько неправильное, что на него можно было бы разозлиться и тем самым не чувствовать всё остальное. Может быть, наоборот, настолько правильное, что хванова броня бы наконец треснула, и тогда можно было бы хоть на пару секунд перестать держаться перед лицом того, с кем по-прежнему хотелось оставаться честным, невзирая на все выдуманные защитные баррикады.       Но Кристофер молчал, и это, как обычно, оказалось хуже любой ошибки. Ошибку хотя бы можно осмыслить и попытаться простить, с ней можно поспорить или припомнить потом, намного позже, когда эмоции немного угаснут. Однако нельзя простить за то, чего не было, за то, что ты нафантазировал себе сам и расстроился, когда не получил в действительности.       Хван отвернулся и ушёл первым. Бан остался стоять на кухне с идиотским шейкером в руке и стойким, дрянным ощущением на душе, что только что снова знатно проебался и когда-нибудь в обозримо ближайшем будущем обязательно пожалеет об этом. Поэтому через несколько минут Кристофер всё равно оказался в чужой комнате. Не потому, что его позвали, не потому, что имел право на это и не потому, что запоздало нашёл нужные слова. Просто ноги сами привели его к двери, а потом внутрь, в спальню, куда он старался не попадать уже очень давно, потому что всё пространство было слишком сильно пропитано Хваном.       Сумка оказалась почти собрана. Хёнджин складывал вещи с такой сосредоточенностью, будто проходил очередную проверку на выживание: футболки ровно, джинсы в рулоны, бельё в отдельный пакет, зарядка в боковой карман, косметичка сверху, чтобы не раздавить, несколько брендовых украшений в маленький тканевый мешочек, любимый скетчбук между мягкими худи.       Ничего лишнего, никакой суеты, никаких резких жестов, за которые можно было бы зацепиться и сказать: вот, он злится, потому что боится; вот, сейчас у него дрогнет рука, и всё наконец станет логичным и понятным. Не дрогнула.       Кристофер сидел на стуле у стены, опершись локтями на колени, и смотрел, как Хван по одной детали вынимал себя из конструкции, словно лего. Из этой двухъярусной кровати, из набитого шкафа, из полки с дурацкими мелочами, из общей картины общежития, из привычки ругаться с Джисоном через стенку, из утренних очередей в ванную, из чужих курток на дверных ручках. Из всего того шумного бардака, который обычно бесил Криса до зубного скрежета, а теперь вдруг показался самым что ни на есть настоящим.       Даже грязный носок под батареей, пустая бутылка воды у ножки стола, забитая пылью щель между тумбой и стеной — всё это стало доказательством того, что Джин здесь был не случайным гостем, а неотъемлемой частью их уродливой, громкой, молодёжной жизни. Он был частью этой семьи. Теперь эту важную частичку молча складывали в сумку.       Короткий металлический звук молнии оказался последним штрихом. Хёнджин взялся за собачку, потянул её решительно, и в этот момент внутри Кристофера что-то громко, звучно, с противным хрустом сломалось. Не киношно красиво, не драматично художественно, не так, чтобы можно было потом объяснить это внезапным порывом. Скорее как лопнувший поршень в перегретом механизме, который непозволительно долго работал без остановки и наконец сказал: всё, нахуй, я больше так не могу, хватит.       Он поднялся одним широким рывком, заставив ножки стула скрежетнуть по полу и спинку удариться об стену. Хёнджин даже не успел обернуться нормально. Крис оказался рядом в один шаг, резко развернул его и сразу обнял, прижав к себе так крепко, будто пытался не утешить, а удержать физически на месте, в этой комнате, в группе, в их жизни, пока всё вокруг не успело окончательно рассыпаться.       Руки сомкнулись вокруг Хвана грубо, слишком сильно, с той старой, не до конца изжитой властностью, которая всё ещё жила в Бане под новой выученной сдержанностью. Под ладонями чувствовались острые лопатки и проступающие рёбра, тонкая ткань футболки, тепло чужого тела и напряжение настолько плотное, что казалось, нажми сильнее, и Джин не согнётся, а расколется.       — Не надо, — выдохнул Крис, зарывшись лицом куда-то ему в шею, в волосы, в кожу. Он сам не понял, что именно имел в виду.       Не надо уезжать. Не надо молчать. Не надо становиться таким. Не исчезай. Не делай вид, что ты уже всё сам решил. Не оставляй меня здесь с группой, графиком, заявлениями, менеджерами, громкими заголовками и этой грёбаной пустотой, в которой я впервые не знаю, что сказать.       Не оставляй меня одного.       Но вслух получилось только это жалкое, тупое, уёбищное:       — Не надо, пожалуйста.       Хёнджин замер. Он даже не вздрогнул, не оттолкнул, не обнял в ответ, просто застыл с опущенными вдоль тела руками, будто Крис прижал к себе не живого человека, а что-то уже давно остывшее, выключенное, вынутое из розетки, лишённое воли. Его подбородок оказался у Чана возле ключицы, дыхание было тихим, почти незаметным, намеренно сдержанным, словно он боялся, что, если вдохнёт глубже чужой запах, его оборону наконец прорвёт.       Кристофер ждал. Глупо, отчаянно, унизительно ждал, что Хёнджин всё-таки поднимет руки, хотя бы неловко, хотя бы на секунду упрётся ему в грудь, сожмёт пальцами ткань худи, оттолкнёт, ударит, сделает хоть что-нибудь, что докажет, он ещё здесь, ещё реагирует, ещё не ушёл туда, куда Крис не сможет за ним спуститься.       Но Хван не двигался, и в этом оставленном без ответа объятии было больше отказа, чем в любой колкой фразе. Больше, чем в том воспоминании, где Бан вслух сказал ему «нет» на просьбу о поцелуе.       Крис прижал его крепче к себе, сразу возненавидев себя, потому что это было уже не утешение, а попытка выдавить из чужого тела реакцию силой. Старый Чан снова высунулся наружу, злой и перепуганный, привыкший держать всё под контролем приказом или давлением, и новый Кристофер оказался всё ещё недостаточно зрелым, чтобы вовремя его остановить.       — Хёнджин, — позвал он шёпотом. — Я разберусь со всем, обещаю. Я поговорю с ними и…       На секунду Чан почувствовал, как по чужой спине прошла мелкая волна дрожи, и сердце у него болезненно дёрнулось, потому что вот он, прежний малец. Выглянул не полностью, не так открыто, чтобы можно было схватиться за него обеими руками и вытащить обратно, но мелькнул где-то там, под упрямым молчанием, под каменным лицом человека, который четвёртый день не позволял себе разваливаться при свидетелях.       А потом дрожь исчезла. Хёнджин всё так же стоял с опущенными руками, но теперь дышал размеренно глубоко, расправив плечи, не отталкивая напрямую, но и не позволяя сжимать себя чересчур сильно.       — Мне надо ехать, — сказал он сухо, ровно, даже вежливо.       Крис бессильно закрыл глаза.       От холода в чужом тоне хотелось выть. Уже не от злости, хотя та по-прежнему была — на весь этот продажный мир, который сначала годами точил из Хвана продукт на витрину, а потом удивился, что под косметикой, студийным светом и дизайнерскими шмотками оказался живой человек со своим неприглядным прошлым.       Кристофер разжал руки не сразу. Пальцы не слушались, будто если отпустить, всё действительно случится окончательно, а пока Хёнджин стоит в его объятиях, ещё можно притворяться, что это просто пауза, один лишний вдох перед тем, как они оба проснутся тем днём, где у них впереди шоу, еда из доставки, тупые шутки Джисона, над которыми Хван рассмеётся по-настоящему.       Но никакой паузы не было. Было пасмурное утро, собранная сумка, телефон на беззвучном, тишина в пустом общежитии и, наверное, машина с терпеливым водителем внизу.       Крис нехотя отступил на полшага.       Хёнджин не посмотрел на него сразу, сначала поправил край футболки, хотя та была в порядке, потом убрал пальцами волосы за ухо, только после этого поднял глаза, и Кристофер увидел на его лице не благодарность, не облегчение, не обиду даже. Смирение. Обречённую, страшную правду мальчишки, который за несколько дней повзрослел так резко, что тело ещё не успело догнать разум.       — Не делай так больше.       Крис неосознанно нахмурился до заметной складки меж бровей. Шёпот осел в хрип.       — Как?       Хван раздражённо дёрнул уголком рта.       — Как будто я что-то значу для тебя.       Вот это ударило точнее всего и не в грудь даже, а глубже, туда, где у Бана в последние дни и так всё было сплошной открытой пульсирующей раной.       Кристофер почувствовал, как изнутри снова начала подниматься старая, горячая волна. Хотелось ответить резко, рявкнуть грубо, что он хотя бы пытается, что Хёнджин не единственный, кому сейчас страшно, что у него группа разваливается, компания давит, ребята смотрят так, будто он должен организовать план спасения, а он, блять, впервые в жизни не понимает даже, как поставить ноги так, чтобы они не тряслись.       Хотелось сказать: ты значишь куда больше, чем должен был, и это меня пугает, именно поэтому я каждый раз всё порчу, потому что рядом с тобой не знаю, как вести себя правильно, что делать и как говорить, как не испортить всё окончательно, но не потерять тебя при этом хотя бы как друга. Друга, блять.       Чан промолчал, и это молчание уже не было принятым решением или случайной ошибкой, как прежде. Оно было открытым признанием собственного поражения.       Хёнджин отвернулся, как делал теперь всегда, когда разговор подходил непозволительно близко к чему-то сокровенному, поднял сумку, закинул на плечо, поправил ремешок, хотя тот и так лежал нормально, затем провёл пальцами по молнии, проверяя, закрыта ли она до конца.       Кристофер в этот миг смотрел на его затылок и думал, что сейчас правда отпустит его. Не потому, что хочет этого. Просто между желанием удержать и умением делать это у него всё ещё лежала огромная, чёрная, непроходимая яма, набитая страхом, трусостью, виной и единоличным выбором держаться на расстоянии, чтобы не усугублять ситуацию ещё больше.       Он так долго называл это осторожностью, профессионализмом, позицией лидера, что почти сам себе поверил, хотя на деле всё было куда проще. Крис просто боялся наворотить дел и разрушить всё, чего добивался упорным трудом.       Джин вышел из комнаты, дошёл до входной двери, осмотрел разбросанную вокруг обувь, выискивая свою пару, и вдруг замер так, будто тело передумало раньше, чем он сам успел объяснить себе почему. Плечи у него чуть опустились, пальцы сильнее сжали ремень сумки, а потом он шумно выдохнул, увидев, что Кристофер вышел следом и остановился в паре шагов от него.       — Могу попросить кое-что?       Крис напрягся. Его лицо, наверное, осталось прежним, собранным и почти спокойным, но внутри всё сжалось так, словно кто-то сунул ему руку под рёбра и сдавил сердце в железных тисках.       — Что именно?       Хёнджин не ответил сразу, секунду смотрел на дверь, через которую ему предстояло выйти, потом всё-таки обернулся, и на лице у него не было той заученной демонстративно красивой, ядовитой уверенности. Сейчас он выглядел слишком молодым, слишком уставшим, с красными влажными глазами и искусанными до крови губами.       Крису захотелось отвернуться, чтобы не выдать, как сбилось у него дыхание от увиденного.       — Не переживай, — произнёс Джин дрожащим голосом, после чего тут же попытался спрятать это за нервным смешком. — Я помню. Никаких поцелуев.       Он опустил взгляд куда-то в сторону, на край сумки, на свою руку, на пол, куда угодно, лишь бы не смотреть прямо.       — Просто подумал… — Хёнджин сглотнул. — Было бы неплохо… сделать это один разок перед отъездом. На память, так сказать.       В комнате стало так тихо, что слышно было, как где-то за стеной хлопнули створки лифта, или, может быть, Бана уже просто клинило настолько, что он слышал каждый звук чересчур отчётливо: слабое жужжание потолочной лампы, собственную кровь в ушах, неровное дыхание Хвана.       — Хёнджин…       — Ну… хах, — Джин попытался усмехнуться, но вышло криво. — Вдруг это станет последним воспоминанием перед моим уходом из группы?       Крис будто получил внезапный удар в грудину. Такой, после которого невозможно понять, где у тебя сердце, лёгкие, кости, что вообще ещё держит тело вертикально.       — Не говори так.       Хёнджин посмотрел на него, и в этом взгляде впервые за несколько дней появилась злость. Маленькая, тусклая, без сил, но всё-таки настоящая злость на него.       — Ты сам-то себе веришь?       Крис не ответил. Слова «ты не сделаешь этого» прозвучали бы как приказ, а не обещание. «Мы справимся» — как фальшивая строчка из песни. «Я не позволю», «я со всем разберусь», «я заставлю их заткнуться» — как смехотворная, жалкая, запоздалая демонстрация власти идиота, который уже ничего не контролировал.       Джин, кажется, прочитал это по его лицу, потому что раздражение в его глазах погасло так же быстро, как появилось.       — Забей, — буркнул он и дёрнул плечом с сумкой. — Я херню сказал. Счастливо оставаться.       Снова повернулся к двери, попытался влезть в кеды, не наклоняясь, пока рукой тянулся к обувной ложке.       Тогда Крис снова, уже во второй раз сделал не что-то правильное, не полезное, не лидерское, не взрослое. Сделал то, чего хотел сам лично — просто шагнул ближе и поймал Джина за запястье не для того, чтобы удержать силой, не так, как в комнате прежде, а скорее от этой тупой, нестерпимой паники, не позволяющей принять, что Хван сейчас уйдёт, унесёт с собой свою сломанную просьбу, своё «последнее воспоминание», свой дрожащий голос и больше никогда не скажет ему ничего подобного.       Хёнджин замер. Кристофер почувствовал и почему-то именно от этого у него внутри окончательно развалилось всё, что до тех пор ещё пыталось держаться.       Хотел сказать «я не хочу, чтобы это было последним разом», «я сделаю всё, чтобы ты вернулся», «я не знаю, как тебя утешить, но я хочу попытаться». Хотел, блять, впервые за все эти годы выдать хоть что-нибудь, что не прозвучало бы как оправдание или ложь во благо, но горло опять не справилось со спазмом.       Он смог только молчаливо кивнуть головой, не поднимая взгляда, как будто так можно было ответить на эту крошечную честную просьбу, которая наверняка стоила Хвану последних остатков гордости и затратила огромный резерв смелости, которой у Бана никогда не было.       Джин резко втянул воздух носом. Крис увидел, как у него дёрнулась челюсть, как побелели поджатые губы, как глаза на секунду стали ещё более влажными, и как он тут же отвернулся, потому что не позволил бы увидеть себя таким разбитым даже сейчас.       — Ой, да пошёл ты, — выдохнул Хван практически беззвучно, потому что голос уже не слушался. — Не нужны мне твои подачки из жалости. Забудь всё, что я сказал.       Прежний Хёнджин, упрямый и обиженный, тот самый бесячий маленький ублюдок, стоял сейчас перед ним посреди коридора с собранными вещами, не желая уходить по-настоящему, и пытался не расплакаться в присутствии придурка, который всё никак не мог, блять, определиться со своими противоречивыми чувствами.       Кристофер настойчиво потянул его обратно к себе. Джин сопротивлялся всего секунду, скорее по привычке, из упрямства, потом шагнул сам навстречу так медленно, будто каждый сантиметр расстояния давался ему с трудом, и уронил тяжёлую сумку на пол.       Они не поцеловались. Конечно, нет. Их идиотское правило всё ещё стояло между ними, облезлое и убогое, как ржавый засов на двери, которую в который раз пытались выбить плечом. Оно уже никого не спасало и не удерживало от последующей боли, но оставалось последней границей происходящего абсурда.       Они прошли в общую гостиную, к дивану, где ещё недавно кто-то из ребят ел, ржал, смотрел шоу, оставил плед скомканным, а пульт затолкал между подушек и не думал даже, что это место когда-нибудь станет таким испорченным. На столике стояла кружка с чайным пакетиком, по краю уже подсохла коричневая полоска, рядом валялась пустая упаковка от снеков. Из-за штор проникал тусклый свет пасмурного дня. Всё было слишком бытовым для прощания и слишком настоящим для очередной ошибки.       Хёнджин сел, устроившись так, что спина его упиралась в мягкую боковину дивана, локоть — в край подлокотника, одна нога была согнута на сиденье, а вторая всё ещё стояла на полу, оставляя ему путь к отступлению.       Поза была нарочито расслабленной, почти ленивой, с той небрежностью, будто его всё это не волновало до дрожи, но Кристофер видел, как напряжённо у Хвана лежала рука на колене, как пальцы время от времени сжимались, словно он пытался усмирить себя. Видел, как он держал подбородок чуть выше, как старательно ровно дышал, как уголок рта дёргался в попытке собрать привычную усмешку, которая на этот раз никак не хотела появляться.       Бан оказался напротив, точно так же развернувшись боком, коленом почти касаясь чужого бедра. Это слово уже, наверное, стало их проклятием — почти сознался, почти поцеловал, почти не испугался, почти смог стать тем, кого Хёнджин, быть может, ждал всё это время.       Крис осмотрел его лицо, красные глаза, искусанные губы, выбившиеся чёрные пряди у щёк, потом опустил взгляд ниже, на горло, где под кожей заметно дёрнулся кадык, на грудь, поднимающуюся под тонкой футболкой чаще обычного, на всю эту чересчур уверенную, упрямую позу, в которой не было ни капли настоящего спокойствия.       — Хён, я…       Хван не договорил, потому что Бан медленно поднял ладонь и остановил в воздухе возле его ноги, совсем близко, в нескольких сантиметрах, но всё ещё не касаясь. На лице Хёнджина промелькнуло ожидание, такое голое, честное и неподвластное ему, что он тут же попытался спрятать его за очередным тихим смешком, но получилось объективно паршиво.       Кристофер сглотнул так, что сам услышал.       — Можно?       После этого вопроса комната словно стала меньше и теснее. Тишина собралась вокруг них плотным кольцом, отрезав весь остальной мир за пределами четырёх стен.       Хёнджин смотрел на него непозволительно долго для простого ответа, настолько, что Крис успел передумать обо всём на свете, пожалеть и о сделанном, и о том, что допустил пока только в мыслях. А потом Джин просто кивнул едва заметно, так слабо, что Чан, если бы моргнул в тот момент, мог запросто пропустить этот сигнал.       Его рука осторожно опустилась на чужое бедро поверх плотных джинсов без грубости и наглости, почти невинно, если бы между ними ещё оставалось хоть что-то невинное. Под пальцами сразу ощутимо напряглись мышцы. Джин настырно сделал вид, что ничего не случилось, будто это незначительное прикосновение не выбило сейчас из него весь воздух одним лишь мягким, тёплым весом ладони.       — Ну? — буркнул он. — И это всё?       Кристофер не улыбнулся, хотя, возможно, это немного разрядило бы обстановку. Не смог. Он повёл рукой выше так неторопливо, что ткань под его пальцами не шелестела, только едва сминалась вслед за движением. Он ощущал густой, нарастающий жар сквозь неё. Чувствовал, как чужое окаменевшее тело сначала сопротивляется, а потом совсем немного, почти незаметно расслабляется, позволяя продолжать.       Хёнджин оборвал зрительный контакт.       Вот это было уже честнее любых слов.       — Посмотри на меня, — попросил Чан, не успев даже обдумать этот странный порыв.       — Не командуй.       Крис остановился, но руку не убрал, и эта неподвижность вдруг оказалась внушительнее любого ответа. Его большой палец замер ближе к внутренней стороне бедра, чуть надавливая, остальные же лежали невесомо, почти неразличимо.       Джин вдохнул так глубоко, будто собирался сказать что-то едкое, но за этим ничего не последовало. Кристофер только почувствовал, как тот вздрогнул, как та нога, что стояла на полу, едва сдвинулась, словно Хван хотел то ли отстраниться, то ли, наоборот, дать ему больше места.       — Если скажешь, я остановлюсь, — предупредил тихо Бан.       Хёнджин медленно повернул лицо обратно к нему. Глаза были темнее обычного, блестящий взгляд всё ещё держался упрямо, но уже плохо фокусировался.       — Похоже на то, чтобы я хотел этого? — спросил он на грани между шипением и шёпотом.       Крис коротко выдохнул, глухо хмыкнув, хотя смешного в этом ничего не было. Наверное, сука, нервы.       — Прости.       Джин хотел добавить что-то ещё, действительно хотел, это было видно. Он уже открыл рот, уже приготовил что-то саркастичное, колкое, острое, привычное, но тогда Чан сильнее сжал пальцы ближе к паху, подтверждая то же самое, что сказал прежде.       Хочешь — продолжу.       Хочешь — остановлюсь.       Решать только тебе.       Хёнджин сразу подавился вдохом. Воздух не вошёл в лёгкие, зацепился где-то по пути и сорвался на тихий, полузадушенный звук. Вся поза, такая лениво-уверенная секунду назад, поплыла: плечи осели, голова чуть откинулась набок, ресницы дрогнули, губы приоткрылись, рука на колене дёрнулась.       Кристофер неосознанно замер. Он не ожидал такой реакции или, может, просто не был к ней готов, потому что одно дело — представлять себе подобное, а совсем другое — сидеть напротив и видеть, как человек, который всегда умел кусаться, вдруг теряет весь свой вытренированный самоконтроль от одного твоего прикосновения.       — Всё нормально? — спросил Бан шёпотом.       Хёнджин не ответил. Он пытался восстановить внутренний баланс, и каждый новый вдох выглядел маленьким поражением. Кристофер дышал вместе с ним, прислушиваясь.       В комнате пахло пылью от старого дивана, чем-то сладким, быть может, остатком чая на столике, может, чужим парфюмом, но ближе и отчётливее всего был запах Хвана, его волос и кожи, его присутствия, такой тёплый, домашний, очень знакомый и слишком личный.       — Да, — наконец выдохнул он. — Просто…       — Просто что?       Крис всё-таки легонько улыбнулся, совсем чуть-чуть. Джин посмотрел на него из-под полуприкрытых ресниц, и это уже не было привычной насмешкой, скорее предупреждением: не смей делать вид, что не понимаешь, что со мной творится. Это ты виноват во всём.       Чан понимал многое. Наверное, даже хотел бы знать куда меньше, чтобы не чувствовать себя заведомо виноватым, или хотя бы не думать об этом после, когда всё закончится. Стоило ему увидеть, как Хван реагирует, как дрожит от сдерживаемого желания, как злится на себя за эту реакцию, и назад дороги не осталось, ни к прежнему молчанию, ни к удобной дистанции.       Он снова аккуратно повёл ладонью вверх, потом обратно, но теперь каждый миллиметр был точным. Не торопился туда, куда можно было бы, наоборот, обходил край ширинки, задерживался рядом, касался так, чтобы Хёнджин чувствовал даже не само обещание, а всего лишь его тень. От этого вело намного сильнее, чем от прямого контакта.       Джин закрыл глаза, но всего на долю секунды, потом его внимание вновь вернулось к Крису, и тот практически забыл, что собирался делать дальше. Щёки у Хвана разгорелись, губы были влажными от дыхания, а вся его прежняя дерзость теперь держалась только на одном упрямстве. Затем его взгляд опустился к руке Бана на бедре, к пальцам, которые всё ещё лежали опасно близко, но не брали больше, чем им позволяли, и что-то в его лице изменилось. Хёнджин бы умер на месте, но не назвал это капитуляцией, скорее его разрешение продолжать стало более очевидным.       Тело оказалось честнее. Он чуть отодвинул в сторону согнутое колено, совсем немного шире разведя ноги, но этого хватило, чтобы внутри у Кристофера всё упало вниз тяжёлым, горячим рывком. А потом Джин резко накрыл его ладонь своей, грубо удерживая.       Крис не двинулся, не дёрнулся, только тоже посмотрел вниз, где их руки теперь лежали одна поверх другой. Хван сам повёл их выше, слишком медленно и чересчур осознанно. Туда, где под плотной тканью уже было ощутимо горячо, невыносимо тесно и недопустимо откровенно.       Чан шумно втянул воздух носом. Хёнджин услышал и словно лишь тогда до конца понял, что именно сделал. На секунду выражение его лица стало растерянным, без усмешки, без защиты. Он мог бы остановиться, оборвать касание, сказать что-нибудь смешливое или, наоборот, неприятное, чтобы вернуть им обоим хоть какую-то трезвость рассудка. Вместо этого выдохнул почти неразличимо:       — Пожалуйста.       Слово вышло таким тихим, что его можно было принять за сбой дыхания, за случайный звук, сорвавшийся с губ, но Кристофер, конечно, услышал. От этого сердце тут же ударило невпопад.       — Ты уверен? — шёпотом.       Джин на мгновение зажмурился, как будто готов был ударить его за одну только формулировку.       — Не задавай идиотских вопросов.       — Я должен.       Хван открыл глаза обратно, и теперь в них было раздражение, смущение, желание и что-то отчаянное, плохо спрятанное.       — Тогда да, — выдохнул он. — Уверен. Я же сам попросил.       Крис в этот раз не стал запрещать себе, и это оказалось страшнее всего. Не то, что он наконец коснулся его так, как не позволял прежде; что Хёнджин дёрнулся так, будто всё тело у него на секунду забыло, как функционировать; что в комнате вдруг стало как-то жарко, хотя утро оставалось серым и холодным. А то, что Кристофер не спрятался за правила, не сказал «нам нельзя», не превратил всё в приказ, шутку или очередной способ показаться правильным взрослым.       Он остался рядом с ним, без красивых слов, без глупых обещаний, которые они всё равно не смогли бы выполнить, и без шанса потом сделать вид, что происходящее «ничего не значило», потому что, блять, конечно, значило.       Чан продолжил сначала едва заметно, неосознанно проверяя, не изменится ли ответ, не сожмутся ли чужие пальцы уже иначе, чтобы вернуть прежние границы назад. Но Джин и правда не остановил его, наоборот, его рука осталась сверху ещё на несколько секунд, направляя, помогая найти нужный ритм, а потом медленно разжалась и отпустила.       Кристофер начал гладить его через одежду методично ритмично, с едва заметным нажимом. Возбуждение крепло стремительно, отзываясь на ласку так ярко, что у Бана пересохло во рту от осознания, насколько долго Джинни, должно быть, держал это в себе.       Хвана буквально повело. Он задышал чаще и запрокинул голову к подлокотнику, из-за чего его длинные волосы разметались позади, а пальцы сжались на диванной обивке так сильно, будто только это удерживало его на месте. Вся прежняя выдержка рассыпалась на короткие вдохи и тщетные попытки не издать ни звука. Крис смотрел на него и не мог отвести глаз. Просто, блять, не мог.       Неожиданная мысль основательно ударила по воспалённому сознанию. Если уже сейчас была такая реакция… что же будет, если Чан коснётся Джина по-настоящему? Если не через плотную ткань, без этой мнимой защиты, почувствует его прямо кожей? А если… без всей этой идиотской трусливой конструкции под названием «дружба», «группа», «карьера», которую Кристофер действительно тащил на своём горбу, как ёбанный крест?..       Бан вновь вздохнул громко, слишком заметно в этой звенящей тишине гостиной, и Хван услышал. Даже с запрокинутой головой, даже с глазами, прикрытыми так, словно он пытался спрятаться от происходящего, он всё равно услышал, и уголок его губ коротко дрогнул. Почти усмешка, почти победа. Только вот победителем он сейчас почему-то не выглядел. Шея у него была открыта и уязвимо вытянута, кадык дёргался с каждым мелким судорожным глотком, а плечи больше не держали идеально ровную линию.       — Чёрт…       Слово вышло хриплым, злым. Хёнджин прикусил нижнюю губу, когда их взгляды встретились. Его привычная броня и этот талант превращать любую слабость в колкость всё ещё были там, где-то на дне потемневших глаз, но сверху лежало растерянное, надрывное понимание. Он не хотел оказаться таким открытым, чтобы Крис увидел, как сильно на него действует. Не хотел, чтобы это произошло именно сейчас, перед вынужденным отъездом, в злосчастное утро, которое правда могло оказаться последним.       Если жизнь разведёт их по разным сторонам, Хван больше не станет искать новых встреч. Он похоронит всё, что было до, где-то глубоко внутри себя.       — Что? — насильно выдавил смешок из себя Джин. — Тебе это льстит?       Кристофер не смог ответить сразу, потому что да. Блять, да. Вообще не то слово. Его разносило от одного только вида Хвана перед ним, от этой раскрытой позы, от влажного блеска на губах, от того, как он настырно пытался держаться, когда уже невозможно было притворяться равнодушным. От осознания, что Хёнджин хотел не абстрактного утешения, не красивого жеста на память, не жалкой подачки перед дверью, а именно его. Но сказать это вслух было бы опасно.       — Нет, — ответил Чан тихо.       Джин удивлённо моргнул.       — Нет?       — Этого мало.       Обоюдное молчание после сказанного стало гуще, плотнее, ощутимее прежнего. Хван замер, глядя на Бана так, будто пытался решить, ударить его, засмеяться, оттолкнуть или подтянуть ближе за ворот футболки и уничтожить всё, что ещё оставалось между ними безопасного.       Крис не дал ему принять это решение. Его рука всё ещё лежала там, где жар стал обжигающим, где грубая, жёсткая ткань джинсов сильно натянулась от прошлых методичных, почти мучительно медленных поглаживаний. Стоило только сдвинуться чуть дальше и перестать быть таким осторожным, когда всё уже и без того выгорело в ноль.       Но Кристофер понял, что, если сделает это сейчас, если возьмёт больше, чем сможет потом вынести без ненависти к себе, назад пути действительно не останется. Окончательно. Не будет никакого «мы просто друзья с… ээ… некоторыми привилегиями». Нихуя подобного. Это было уже не про тело, не только про него, и именно поэтому обещало рано или поздно закончиться тотальным пиздецом.       На самом деле, это никогда не было пресловутой страстью, не было сейчас даже лживым утешением, скорее эгоистичной попыткой оставить очередное воспоминание, что они правда были рядом, делали это вдвоём, что всё это не причудилось от недосыпа или усталости, потрясения или страха никогда больше не вернуться в эту точку. Будто у них всё ещё оставалось что-то своё, настоящее, неподдельное, что не могли заснять на камеры, накромсать в монтаж, вылить в интернет, а потом заставить их извиняться за это.       Крис опустил взгляд обратно. Его кончики пальцев медленно скользнули по краю пояса, задев горячую кожу живота, и Джин из-за этого дёрнулся достаточно приметно, чтобы диван под ними тихо скрипнул.       Пуговица на джинсах оказалась прямо под рукой Бана. Такая обычная деталь, ничего особенного, чтобы заставить сердце биться так, будто он стоял на краю обрыва без ёбанного парашюта или хотя бы дельтаплана. Металл глухо щёлкнул в темноте гостиной. Звук вышел коротким, почти смешным, но Хёнджин отреагировал так, словно он прошёлся по нему раскатом грома. Молния скользнула вниз с тихим сухим шелестом. Кристофер осторожно стянул чужие джинсы чуть ниже, не полностью, лишь настолько, чтобы между ними исчез ещё один слой привычного притворства.       Джин не шевелился, не помогал, и это было хуже любой податливости. Он сидел ровно и напряжённо, с лицом, на котором желание боролось со знанием, что это уже не та игра, где можно потом посмеяться и сказать: «Ну мы же просто идиоты, скажи». Нет. Теперь они оба прекрасно знали, что это не так. Жаль, было поздно извиняться за прошлые ошибки.       Чан коснулся его снова уже через тонкую ткань белья. Хёнджин издал хриплый, задавленный где-то глубоко в груди стон:       — Ммгх…       Кристофера будто ударило током. Он вздрогнул всем телом крупно, очень заметно. Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу, затем отдало куда-то в пальцы. На мгновение он забыл, как дышать, забыл, что его рука всё ещё лежала на члене Джина, забыл, что следовало быть аккуратным.       Этот краткий звук оказался таким живым. Не тем, что можно представить ночью, презирая себя за собственные мысли. Не тем, что можно выдумать, слушая его дыхание рядом. Слишком честным, вырванным из Хёнджина одним незамысловатым движением.       Крису снесло голову. Свободная рука дёрнулась вниз сама. Он сжал себя через штаны грубо, сильно, до боли, до резкой белой вспышки под веками, не ради удовольствия, а чтобы удержаться, не рыкнуть в ответ, не навалиться сверху, не сделать лишнего, не сорваться вперёд, откуда уже невозможно будет вернуться.       Хёнджин увидел. Его зрачки расширились, а растерянность на лице сменилась чем-то почти воодушевлённым, неподконтрольным, будто он вдруг осознал, что не один тонет, что Кристофер тоже не управлял собой так хорошо, как пытался показать.       — Ты… — начал Хван, но голос осип.       Бан рвано выдохнул, стиснув челюсти.       — Не говори… ничего, прошу тебя.       Джин коротко моргнул и почти улыбнулся. Улыбка не собралась полноценно, развалилась на новом вдохе, когда пальцы Чана снова двинулись по стволу уже без прежней осторожности. Медленно вверх, к очертанию головки, медленно вниз, сколь позволяла одежда. Ритм пока был сдержанным, проверочным, но тело Хвана отзывалось так, что у Бана темнело в глазах.       Он смотрел на Хёнджина и думал только об одном: если это правда последний раз, он запомнит всё. Как ткань белья нагрелась под его ладонью, как стала мокрой от пары капель предэякулята. Как Хван пытался не двигаться навстречу и всё равно толкался достаточно заметно, чтобы выдать себя. Как его рука на диване сжала обивку до скрипа. Как согнутое колено ушло в сторону, открыв ещё больше пространства. Как дыхание срывалось каждый раз, когда пальцы Кристофера задерживались возле до остроты чувствительной венечной борозды. Как глухие, стыдливые звуки всё чаще срывались с покрасневших губ. Как Хёнджин не просил его остановиться и вскоре вовсе забыл, что вообще собирался из себя изображать прежде.       Крис не стал больше спрашивать разрешения, скользнул второй рукой к поясу белья Джина и остановился там, зацепив резинку кончиками пальцев. Дал ему время. Хван смотрел на него, не моргая.       В комнате было слышно всё: шум просыпающегося города за окном, их тяжёлое дыхание, скрип обивки дивана, сухой шорох, когда Хёнджин слегка двинул бёдрами в нестерпимой попытке устроиться удобнее и не выдать, что ждёт продолжения. Но он ждал, Кристофер видел это.       Он потянул резинку вниз настолько неторопливо, что Джин успел резко втянуть воздух в лёгкие, зажмуриться, снова открыть глаза и взглянуть на него так, будто ненавидел за каждую секунду этой медлительности.       Ткань соскользнула ниже, и между ними не осталось ничего лишнего. Крис впервые коснулся его, почувствовал без барьеров, кожа к коже. Ладонь сомкнулась вокруг горячего, твёрдого, едва различимо пульсирующего от возбуждения ствола осторожно в первый миг, почти неверяще, будто Чан сам не был готов к тому, насколько реальным окажется это ощущение.       Хван глухо промычал, зажмурившись, и Бан практически сбился с ритма ещё до того, как действительно начал. Он ожидал чего угодно, что Хёнджин откинется назад, вновь упрётся затылком в подлокотник, сожмёт зубы, может быть, будет язвить, диктовать ему, как и что нужно делать. Но тот вдруг подался вперёд так, будто сам не осознавал зачем, пока не оказался слишком близко.       Его горячее, неровное дыхание коснулось щеки Криса, а потом Джин легонько ткнулся лбом в его висок, просто коснулся и замер. Этот беззащитный жест почему-то оказался хуже любого интима. Кристофер перестал двигаться.       Он медленно поднял свободную ладонь и положил Хёнджину на затылок почти невесомо. Пальцы зарылись в волосы мягко, без рывка, без власти, без той грубости, которую им обоим было проще понимать. Он не притянул его, не заставил прижаться ближе, просто удержал, как будто говорил: останься так.       Джин вздрогнул резко, всем телом разом, даже не от ладони на члене — та почти не двигалась, а от этой неожиданной мягкости, от того, что сейчас его зачем-то держали ласково. Он судорожно вцепился в запястье Бана, как будто хотел убрать его руку, но не смог.       — Не надо так, — попросил хрипло.       Обжигающий выдох обдал кожу Криса, вызвав волну мелких мурашек по шее.       — Как?       Хван шумно сглотнул. Горло у него работало с трудом, с болезненной резью.       — Нежно.       Кристофер закрыл глаза. Он хотел сказать что-нибудь подходящее, спасти так их обоих, сделать вид, что не понял, свести всё обратно к простому физическому желанию, которое потом они смогли бы назвать слабостью. Но Джинни дрожал рядом, и в его тоне не было ни капли насмешки, только искренний страх.       — Почему? — спросил Бан тихо.       Хван фальшиво усмехнулся.       — Потому что так только хуже, — он попытался сделать вдох, но воздух словно разорвал его изнутри. — Потому что так я… могу поверить в то, чего нет.       У Чана тоже сдавило в груди.       — Мне прекратить?..       Хёнджин молчал. Ответ был в том, что он не отстранился. В том, как его пальцы сжали чужое запястье сильнее, но не оттолкнули. В том, как он едва заметно повернулся — не к губам, нет, — ближе к скуле, к уху, к шее, к месту, где можно было спрятать лицо и всё ещё назвать это случайностью.       — Нет, — сказал он наконец.       Крис всё равно убрал руку с его затылка, и Джин на мгновение замер, уже готовый принять это за отступление, за наказание, за очередное «видишь, я же говорил». Но Бан только скользнул ладонью ниже по спине, обхватил его за талию и шепнул:       — Иди сюда.       Хван растерянно моргнул.       — Что?..       Кристофер не стал повторять, просто потянул его на себя, оставляя шанс воспротивиться, если нужно, если это покажется ему слишком. Но Хёнджин только сбито вдохнул, упёрся в его плечи, а потом сам неловко приподнялся и послушно переставил колено.       Диван скрипнул под ними. В следующую секунду Крис откинулся к спинке, устроившись удобнее и расставив для опоры ноги шире, а Джин оказался у него на бёдрах, невыносимо близко. Их тела соприкоснулись так плотно, что оба на мгновение замерли и перестали дышать.       Бан чувствовал его вес на себе, напряжение в мышцах, жар у своего паха, сбитое дыхание у лица. Ощущал, как Хван сидел неровно, будто всё ещё пытался оставить между ними хоть какую-то дистанцию, но эта попытка выглядела по-детски наивной, потому что никакого «между» больше не существовало.       Рука Криса на члене Джина сжалась рефлекторно, чуть сильнее прежнего, и тот в ответ на это импульсивно покачнулся, толкнувшись навстречу. Шумный выдох двоих смешался в тишине комнаты в один общий, звучный и протяжный.       Хёнджин подался назад и снова вперёд, уже намеренно, осознанно, притираясь через ткань, пока ладонь Кристофера всё ещё скользила по стволу вверх, затем вниз, уже понимая, где задержаться, где смягчить, где добавить давления, где Джин был чувствительнее, где отвечал до того, как успевал спрятать свою реакцию.       Получалось неровно, хаотично, мучительно из-за движения навстречу друг другу: ласка рукой, трение тел, сбитое дыхание, рывок бёдрами вверх, нажим сильнее, полукруг тазом, глухой стон, прозрачная капля смазки, новый толчок.       — Блять, — несдержанно выдохнул Крис.       Джин услышал и, прижавшись вплотную, сделал это ещё раз, чуть увереннее, чуть глубже, словно не просто тянулся за собственным удовольствием, а нарочно утягивал за собой к тому же краю. Крис прижал его к себе крепче, свободная ладонь сама собой опустилась к ягодице, и пальцы ощутимо впились в неё.       Главная проблема, пожалуй, заключалась в том, что… ему всё это нравилось непозволительно, недопустимо сильно. В том, что Джинни думал не только о себе. В том, что даже сейчас, когда Чан держал его, когда мог довести до оргазма одним только изменением темпа, Хван пытался дать ему что-то в ответ, подвести ближе к грани, заставить сорваться, чтобы доказать обоим, что Бан не сможет остаться чистым, спокойным, равнодушным после этого. Не сможет уйти тем же человеком. И, может быть, именно этого Хёнджин и хотел больше всего.       Кристофер двинул ладонью вниз, оттянул крайнюю плоть ниже по стволу, оголив головку, чтобы потереть мягко пальцем возле уздечки. Голова Джина сразу запрокинулась назад, губы приоткрылись, но вместо стона вышел только рваный, сломанный выдох.       — Вот так? — спросил Бан шёпотом.       Хван не ответил словами, только кивнул несколько раз лихорадочно, стиснув руками чужую футболку, прогнулся в спине и вновь подмахнул вперёд, заставляя удовольствие пройти между ними сразу в обе стороны. Крис вжался в спинку дивана и закрыл глаза. Это было ошибкой. Так ощущения стали только ярче.       Хёнджин двигался на нём не плавно, умело и красиво, а сбито, жадно, с тем отчаянием, которое никак не может быть эстетичным. Его горячий, твёрдый, мокрый член беспрерывно скользил в ладони; бёдра тёрлись о него через одежду, намеренно стимулируя, подталкивая Кристофера ближе к пределу, но не давая разрядки, только наращивая давление, растягивая это болезненное, почти невыносимое возбуждение.       Ему пришлось сжать задницу Хвана сильнее в попытке если не остановить, то хотя бы замедлить.       — Тише, — выдохнул сипло.       Джин едва различимо улыбнулся.       — Боишься?       Да. Но не так, как малец думал.       Крис не боялся кончить в штаны от одного этого трения, хотя тело уже было абсурдно близко к унизительной, подростковой потере контроля. Боялся не того, что Хёнджин почувствует, как сильно он возбуждён, это уже было и так очевидно, бессмысленно устраивать спектакль. Он опасался, Джин распознает, что Чан не просто желал получить его физически — хотел как можно дольше остаться здесь, в этом моменте, в этом сером дне, на этом дурацком диване. Хотел держать его в своих руках, прислушиваться к дыханию, довести до конца и не отпускать даже после.       Вот этого пиздец как боялся.       — Нет, — запоздало соврал Кристофер.       Хёнджин посмотрел на него так, будто распознал ложь всем своим естеством. Тогда Бан не дал ему ничего сказать и, не раздумывая, потянулся ближе, чтобы коротко, сухо коснуться губами шеи.       Хван ощутимо сильно дёрнулся.       — Что ты делаешь?.. — прошипел он, замерев лишь на долю секунды, но тут же сам подался навстречу и склонил голову набок, не переставая откровенно притираться.       Чан широко мазнул языком по его горячей коже под челюстью, там, где пульс бился страшно быстро, предательски выдавая всё, что Джин так упрямо держал за зубами.       — То, что не запрещено.       Кристофер повёл губами ниже, не отрываясь, и почувствовал, как Хёнджин крупно задрожал, словно слишком долго держался и сейчас понял, что больше не может.       — Это не… — начал он, но не договорил.       Крис остановился у его горла, влажно касаясь приоткрытым ртом, обжигая своим сбитым дыханием.       — Мм?       Джин глухо простонал, покачнув бёдрами.       — Ничего. Не останавливайся.       Чан звучно сглотнул и пальцами оттянул ворот чужой футболки, открывая больше: ключицу, изгиб плеча, крошечную яремную ямку. Поцеловал туда, прижался губами ниже, влажно провёл языком обратно вверх к подбородку, и почувствовал, как Джин тут же цепко схватил его за волосы, удерживая.       Крис медленно отстранился и поднял взгляд. Хёнджин смотрел на него сверху вниз, сидя у него на коленях, ритмично толкаясь в его кулак, прижимаясь к его твёрдому стояку через одежду, весь раскрасневшийся, чуть взъерошенный, поверхностно дышащий, с таким выражением лица, будто был глубоко несчастен и до обидного рад одновременно.       — Ненавижу тебя, — прошептал он.       Голос дрожал.       Кристофер бессильно закрыл глаза.       — Знаю.       Джин промолчал и всё равно продолжил двигаться, то чуть медленнее, то импульсивно резче, прижимаясь теснее, выбивая из Бана низкие, сдавленные выдохи. Он будто специально не давал Крису спрятаться в роли «спасателя», заставлял его чувствовать весь этот накал тоже, быть участником, а не свидетелем, заставлял хотеть до боли, но не давал взамен достаточно.       Чан понимал всё отчётливее с каждой секундой, что это могло бы стать безупречной местью, будь Хёнджин человеком куда более жестоким и злопамятным, чем он был на самом деле. Без права сорваться, без мнимого милосердия, без равной взаимности. Посмотри, хён, каково это — так сильно хотеть и в итоге не получить.       Крис стиснул зубы, когда очередное движение Джина прошлось по нему слишком точечно. На секунду в голове стало совершенно пусто, натяжение и давление усилились, отяжелевшие яйца поджались, по напряжённым мышцам пресса и бёдер прошлась волна дрожи. Одежда ощутимо прилипла к покрытой испариной разгорячённой коже.       Он ведь мог бы сейчас перехватить его, перевернуть их местами, швырнуть обратно на диван, придавить собой сверху. Мог бы силой взять своё и даже уверен, что ему бы позволили это сделать. Но не рискнул. Только ускорил ритмичные рывки рукой, ощущая чужой скорый финал.       Хёнджин весь напрягся сильнее. Кристофер почувствовал сразу, как всё в нём будто собралось в одной точке, сжалось спазмом, запульсировало подступающими толчками, подкатило к краю. Дыхание стало рваным, почти заполошным, словно Хван до последнего пытался удержать себя от падения.       — Не надо, — подтолкнул Крис едва слышно, не отрывая взгляда от него. — Отпусти себя, Хённи.       Тот вздрогнул так крупно, что пришлось обнять его крепче, не позволяя отстраниться или сбить ритм. И тогда это случилось.       — Чани…       Имя вылетело сломанным, сорванным, непроизвольным стоном, и разбилось о реальность сразу же, как только Хёнджин сам его услышал.       Бан неосознанно остановился на долю секунды. Сердце ударило так ощутимо сильно, что выбило весь воздух из лёгких. Хван тоже замер, но иначе, не телом даже — нутром. Всё, что в нём только что было живым, настоящим, открытым для наслаждения, вдруг захлопнулось, как дверь, как замок, как лицо, на которое снова надели привычную маску. Только руки и ноги ещё не успели перестать дрожать.       Он больше не прижимался. Пальцы на футболке Бана разжались, плечи, наоборот, напряглись, будто Хёнджин вдруг вспомнил, где находился, с кем и насколько много только что выдал одним единственным словом. Кристофер почувствовал это так остро, словно от него оторвали кусок его собственного тела.       — Эй, — растерянно позвал он.       Джин не взглянул на него. Он даже подался назад корпусом, словно эта близость внезапно стала невыносимой, и упёрся руками в колени Чана позади, грубо отвоёвывая себе безопасное расстояние. Его тело всё ещё было на пределе, пульс грохотал по барабанным перепонкам, но сам он уже ушёл, и даже не физически — мысленно. Туда, куда Кристофер не имел прав лезть.       Хёнджин смотрел вниз, только вниз, на эту неуместную ласку, на продолжающееся движение, на свой член в чужой ладони, на то, как всё это уже невозможно было остановить, даже если внутри он оборвал себя на полуслове. Точка невозврата была пройдена.       — Джинни, посмотри на меня, — попросил вновь Чан. — Пожалуйста.       Не послушался. Его губы были плотно сжаты, скулы напряжены, взгляд прикован, словно если Джин поднимет глаза, сказанное станет тем, что нельзя будет так просто стереть из памяти.       Кристофер хотел остановиться. Должен был, наверное, но Хёнджин не сказал «нет», не убрал его руку, не оттолкнул, только тяжело и неровно дышал, уже не цепляясь за него, не двигаясь навстречу, не подставляясь под лживые поцелуи, не допуская незаслуженной нежности. Больше не разрешая ничего, кроме самого по себе механического, неизбежного конца. Это было даже хуже, чем если бы он просто прекратил всё это.       Крис медленно убрал свободную ладонь с его ягодицы, словно только сейчас осознал, что держал его так. Джин никак не отреагировал, даже это не вернуло его прежнее состояние.       Вторая рука продолжала двигаться уже без прежней мягкости, без того тихого «я здесь», которое Бан пытался вложить в каждое касание. Теперь это было мучительно — довести самому до конца то, что начиналось по обоюдному решению, при этом видя, как Хван отгородится от него прямо посреди этого.       Хёнджин резко вдохнул, шумно выдохнул, всё его тело дрогнуло, напряглось, выгнулось едва заметно вперёд, но лицо осталось отвёрнутым, а ресницы чуть опущенными. Даже когда его наконец сорвало, он не потянулся обратно к Кристоферу, не схватился за него, не спрятался в его объятиях. Он остался отстранённым, странно недосягаемым, почти чужим, с упрямо закушенной губой и сбитым дыханием, пока его сперма пачкала пальцы Бана, его ладонь, кожу, одежду, совесть — всё то, что ещё минуту назад было самым честным поступком из всего, что когда-либо было между ними.       Крис же смотрел только на него. На лицо, которое Хван так упорно прятал за наклоном головы и отросшими волосами, на напряжённую линию рта, на то, как тяжело двигалась грудь, словно каждый вдох давался с трудом. Будто Джин уже был где-то не здесь, будто пережил всё это, не позволив себе остаться до завершения, не стал дожидаться сцены после титров.       Наконец всё закончилось. Комната вновь стала неуютно тихой. Они сидели молча минуту, может, две. Хёнджин всё ещё был у него на коленях, но теперь это казалось недопустимым. Между ними смялась ткань футболок, у края дивана свисал плед, на тёмном экране выключенного телевизора дрожали их смутные отражения, смазанные в одно дрожащее пятно.       Чан хотел сказать хоть что-нибудь, наверное, исходя из своей ублюдской привычки заполнять неловкие паузы. Не сказал. Это было не проплаченное интервью. После того, что уже прозвучало сегодня в этих стенах, любое слово казалось более неуместным.       Тогда Джин первым пошевелился. Он медленно, неловко убрал пальцы с плеч Криса, словно внезапно понял, что всё это время держался за него, а потом слез с него. Потянулся к своему белью, поправил его быстрыми, раздражёнными движениями, затем натянул джинсы выше и застегнул пуговицу с молнией.       Кристофер остался сидеть неподвижно, только его рука устало упала на колено ладонью вверх — грязная, ещё горячая, уже бесполезная.       — Спасибо, — прошептал Хёнджин куда-то в сторону, потерев лицо так грубо, словно хотел смыть с себя всё, что они только что сделали.       Крис резко вскинул голову.       — Погоди, давай мы—       Хван не посмотрел на него, не подарил даже короткого взгляда, за который можно было бы зацепиться и сказать себе: нет, он не злится, просто, наверное, немного испугался и ушёл в оборону. Так ведь?..       — Не надо, хён. Просто промолчи.       Так и сделал. Только судорожно вдохнул поглубже в попытке успокоиться, чтобы не сделать и не ляпнуть лишнего. В этом он был, блять, мастером.       Хван тем временем оглянулся вокруг, поправил край футболки, провёл рукой по волосам, хотя они были в относительном порядке. Всё это — обычные, маленькие, бытовые движения, от которых сцена становилась невыносимо реальной. Потом так же молча пошёл к двери, к обуви, к своей брошенной сумке.       Кристофер смотрел ему вслед. На языке крутились десятки фраз: подожди, не уходи, прошу, скажи хоть что-нибудь, посмотри на меня, всё было не так, неправильно, я знаю, но это не должно стать последним разом, всё не может взаправду закончиться вот так, нам нужно поговорить и всё разрешить, пока недопонимание не разрослось снежным комом. Пожалуйста.       Но ни одно слово не подходило. Ни одно оправдание не имело права на существование после того, как Джин, забывшись от ласк, простонал его имя и тут же сам окаменел от ужаса.       Чан тоже поднялся, покачнувшись, потому что ноги не сразу вспомнили, как вообще держать вес.       — Хёнджин.       Хван уже накинул куртку, наклонился за сумкой, перекинул ремень через плечо, обулся быстро, не глядя, и только у самой двери вдруг остановился на секунду, не оборачиваясь. Бан тоже замер. Дурацкая, жалкая, наивная надежда вспыхнула так ярко, что стало даже страшно разочароваться после.       Сейчас он обернётся.       Сейчас скажет что-нибудь.       Сейчас бросит любую колкость.       Попросит не звонить.       Попросит позвонить.       Попросит вообще что угодно.       Чан всё сделает. Всё.       Но Хван только задумчиво наклонил голову чуть вбок, тщательно подбирая самые острые слова, и в этот раз не позволил своему голосу дрогнуть.       — Один простой, но честный поцелуй был бы куда памятнее.       Кристоферу в миг стало нечем дышать.       Хёнджин же рывком открыл дверь и молча вышел за порог, не прощаясь.