Эхо сломанных рёбер.

— Я говорил у ямы, что мы похожи, — проговаривает Филип, засовывая руку в карман кофты. — Давай проверим это на практике, Кристиан. Это была последняя фраза, сказанная Филипом, которую услышал Сеня; остальные действия ощущались для него словно туман. Нож блещет перед его глазами. Он, словно ошпаренный, встает впереди Криса, заслоняя собой. У него не было ни минуты на обдумывание, но он ни о чем не жалел. По крайней мере, надеялся, что не пожалеет. Боли нет: он её не чувствует. Шоковый ступор обхватывает его со всех сторон. Он начинает чувствовать удушение и приступ тошноты, когда замечает алые капли на своих руках и одежде. В одно мгновение силы покидают его. Он не успевает сделать абсолютно ничего, даже закричать. Тяжелое тело падает на пол, а глаза закрываются сами. И зачем он это сделал? Хотя какая разница — жалеть о содеянном уже нет смысла. Его веки слишком тяжелые, и так хочется спать, в ушах слышен лишь гул и отрывки родного голоса. “Смотри на меня, не отключайся!“ Половины слов не разобрать, в ушах слишком звенит. Последнее, что он видит, — знакомые лица ребят и Криса, который держит его, пытаясь закрыть рукой рану. Забавно. Его тело медленно покидает его, и он погружается в сон. Интересно, что будет после смерти. Он попадёт в рай или ад, а существуют ли они вообще? Он не чувствует ничего, ни боли, ни страха. Абсолютное ничто. Возможно лишь капля сожаления: всё-таки дома его ждёт мама... точно, мама — что бы она сказала, увидев его безжизненное тело? Наверняка плакала бы и тосковала, или что-то похуже. Брр, даже думать об этом не хочется. Интересно, что бы она сказала Крису. А Крис? Пришёл бы он на мою могилу? Смотрел бы ребятам в глаза после этого? Чувствовал бы хоть каплю сожаления и благодарности? Этого он никогда не узнает. И что, всё? Смерть странно ощущается, не так он себе её представлял. Его снова начинает тошнить; живот ноет от боли и спазмов. Вот почему даже после смерти боль и навязчивые мысли его не отпускают? В ушах слышен писк, но не такой, как был до этого: тогда он был больше похож на гул, а теперь — медленный, прерывистый. И тут он открывает глаза. Они ужасно болят. Его слепит, солнце бьет своими лучами со всех сторон, и он ужасно хочет пить. Кажется, его снова начинает тошнить, но теперь не от боли, а от этого омерзительного света. Странно, раньше он всегда любил солнце. Ему тяжело разглядеть то, что находится рядом с ним, но кажется, это больничная палата? Он чувствует себя настолько ужасно, что даже не может разглядеть, где он находится. В комнату кто-то входит: это слышно по звуку открывающейся двери и цоканью каблуков о больничную плитку. Ему что-то говорят, но он не может расслышать. Ему требуется пару минут, чтобы хоть немного прийти в себя и вместо отрывистых слов услышать цельные предложения. — Как вы себя чувствуете?  Серьезно? И это первое, что ему говорят после того, что он пережил? А жив ли он вообще? Может, всё то, что он сейчас видит и слышит, — это лишь иллюзии его больного воображения?  — Воды.  Это единственное, что он смог тихо пробормотать. Медсестра колеблется, пытается вспомнить, сколько часов назад проходила операция и можно ли ему пить. В конечном итоге ему всё-таки дают стакан воды, слегка усаживая его и поднося воду к губам. Мнимое облегчение заставляет его забыть про боль и отвратительные ощущения, но эйфория недолго длится.  — Так, как вы себя чувствуете?  — Терпимо.  — Отлично! Терпимо — намного лучше, чем «плохо», уверена, что вы скоро пойдёте на поправку! — На это Сеня лишь тихо кивает, с трудом шевеля головой. — Вас хотела проведать ваша мама, она была очень.. обеспокоена вашим состоянием и хотела к вам зайти. Я могу её впустить?  Мама? Ну конечно, она наверняка ужасно волновалась, — думает парень и протягивает лишь тихое «да». Снова слышится цоканье каблуков, громкое «можете заходить!» и торопливые шаги. Заплаканная мать входит в комнату, цепляясь взглядом за лежащего парня, как за последнюю надежду. Одинокая слеза скатывается по её щеке, и она подбегает к койке. — Сенечка! Я так за тебя волновалась! — Медсестра просит её быть аккуратнее: его тело ещё совсем не окрепшее и уставшее, громкий голос и нагрузки могут навредить. — Конечно-конечно! — Уже намного тише проговаривает уставшая женщина. — Спасибо вам, мисс... — Виверна. — Да, спасибо вам, мисс Виверна. Медсестра проговаривает тихое «Оставлю вас одних» и выходит из палаты, цокая каблуками. Боже, этот звук будет сниться ему в кошмарах. — Сенечка, сыночек... — Его аккуратно берут за руку, слышатся тихие всхлипы. — Ну как же так вышло? — Уставшая женщина тихо плачет, склоняется к койке и прижимается лбом к родной руке. — Я так переживала, мой милый, так переживала. — Сеня хочет что-то сказать, но мысли превратились в кашу и завязались плотным узлом. Он ужасно устал. — Мам, прости, мам. — Тихо проговаривает он, грустно улыбаясь.  — Я так тебя люблю, — говорит мать, задыхаясь от очередного потока слез.  — И я тебя, мам. — Это последнее, что он успевает сказать: его веки и тело тяжелеют, и он проваливается в сон. Боже, как же он хочет спать.  ***  Ему снится сон, очень старый сон, который преследовал его в кошмарах уже на протяжении многих лет. Вот он снова стоит, не в силах вымолвить ни слова, вот его вжимают в старый диван и хватают за горло. По лицу прилетают предательские удары, оставляя многочисленные синяки и ссадины. Он снова слышит хруст ребра и взвывает от боли. Ему снился этот сон множество раз, он ненавидел его и одновременно знал наизусть, помнил каждый удар, каждый хруст и каждое мерзкое слово Криса. Но этот сон отличался от остальных не развитием событий, а тем, что теперь он не чувствовал привычного страха. Его не трясло в приступе очередной панической атаки, слезы не текли сами собой, и после пробуждения его не накрывала волна тошноты. На этот раз он проснулся не от страха, а скорее от боли, отдающей в живот. Свет всё ещё резал глаза, и он снова ужасно хотел пить. Он простонал от боли, пытаясь осмотреть комнату в поисках медицинского персонала, но вместо ожидаемой улыбчивой медсестры, виверны или мамы перед его глазами оказался совершенно другой человек — тот, кого он хотел и одновременно не хотел видеть.  На стуле рядом с койкой тихо спал Крис, его грудная клетка ритмично поднималась, а ресницы слегка подрагивали. Сеня не ожидал его увидеть, совсем не ожидал, но в глубине души искренне хотел, чтобы тот пришёл. Сколько он вообще спал? Его тело точно чувствовало себя лучше, но живот всё ещё предательски болел. Однако, возможно, теперь это становится менее важным, когда Крис сидит рядом. Забавно, сейчас он так тихо спит, а ведь в палатке он всегда спал как попало: то и дело клал руки на чужую подушку, вечно ворочался и долго не просыпался под этот ужасный будильник. «Don't play, bae - stop, please. Я раньше не ебал таких, как ты - актрис», вроде так там пелось, верно? Он долго смотрел на Криса, очень долго. Он думал, думал и думал, пока его не вытянули из раздумий одной короткой, глупой, но такой будоражащей фразой.   — Доброе утро, красотка. — В первые секунды Сеня не смог ничего ответить, он просто смотрел на чужое лицо, не в силах вымолвить даже слово.   — Дар речи потерял? Знаю, я обаятельный, но не думал, что настолько. — Крис смеётся, не как обычно, а по-доброму, смотрит в чужие глаза и заставляет Сеню улыбнуться в ответ. Оказывается, смех и вправду заразителен. — У меня к тебе много вопросов, но сейчас хочу задать лишь один. Как ты? — Сеня долго думает, даже для такого простого ответа на вопрос ему не хватает сил. Вроде ему было плохо, ужасно плохо, но как только он увидел это надоедливое, но такое родное лицо, все проблемы ушли на второй план.   — Уже лучше, — тихо отвечает он.   — Я рад. — Комната погрузилась в молчание. Оно не было давящим или дискомфортным, скорее непривычным, приятным.   — Зачем.   — Что?   — Зачем ты сделал это?   Сеня искренне не понимал, точнее, старался делать вид, что не понимает.   — Сделал что?   В комнате вновь повисло молчание, на этот раз более дискомфортное.   — Спас меня. — Крис молчит, снова молчит, и теперь Сеня начинает ненавидеть это молчание.   — Ты и сам знаешь ответ. Разве он не был очевиден? — Кадык Криса дергается, парень замирает, изумленно смотря на Сеню.   — Я все еще не...   — Потому что я люблю тебя, люблю, несмотря на то, что ты сломал мне жизнь. —  Крис отводит взгляд, смотрит в пол, не желая смотреть в чужие глаза.   — Ты просто последний еблан.   — Я знаю.   — И манипулятор.   — Согласен, не спорю.   — Ты сломал мне жизнь. — Сеня делает небольшую паузу. — Один раз ты сломал мне ребро. У меня до сих пор все запястья в ожогах. Тот день до сих пор снится мне в кошмарах. И знаешь что? —   Крис молчит, не в силах сказать что-то больше, проговаривает:   — Что?   В руке Сени капельница, но сейчас ему абсолютно плевать. Несмотря на боль и слабость, он тянет парня к себе за руку. Крис поддается, тянется в ответ, целует.   Поцелуй получается странный, но обоим его хватает. У Сени сухие губы из-за обезвоживания и анемии, поцелуй получается размашистым, непривычным, и когда он заканчивается, Сеня говорит лишь: «Я смог простить тебя». Затем он вновь погружается в дрему. По пробуждению в палате вместо Криса на стуле окажется обеспокоенная мать; она будет долго расспрашивать о произошедшем, но никогда не узнает подробностей. Не узнает, что Сеня был героем. Об этом будут знать только ребята и его возлюбленный. Но теперь, в отличие от прошлого, он знает. Прекрасно знает, что у них всё будет хорошо. У них с Крисом всё будет хорошо, и после выписки они встретятся у входа в больницу. И Крис его обязательно обнимет.