Неизлечимость

      Кафель, кажется, раньше был белоснежно белым. Сейчас на нем — старый, многолетний налет, который красит его в отвратительный, рыжевато-желтый цвет. Между плитками чернеет плесень. Тонкая струя воды, упав на макушку, скатывается по отросшим волосам ниже, лижет голые лопатки, опоясывает бедра, скользит по ногам и, тихо шурша, по ржавой дорожке сползает в слив. Мерзость. Скудный ужин перекручивается в желудке от мысли, что он стоит на кафельном полу голыми ногами.       Монотонный шум заполняет молчаливое пространство. В пустом от мыслей сознании вода гудит, звенит в черепной коробке и в какой-то момент в этом рокоте мерещится злобное и надменное хихиканье.       Даже чёртова вода отсюда может сбежать.       Запах плесени и ржавых труб забивает лёгкие, липнет к глотке и на языке ощущается подступающей кислой тошнотой.       Мегуми закрывает глаза. Вода едва тёплая и не спасает от холода, который заставляет кожу бугриться мурашками. Ещё пара минут, и Мегуми будет не теплее трупа, который достают из камеры хранения морга.       В спину впивается чужой острый взгляд и от этого ощущения хочется дешевой грубой мочалкой содрать, расцарапать себе кожу, но избавиться, достать этот укор, загнанный куда-то под ребро тонкой иглой.       В первые разы это было стыдно.       Общая душевая — маленькое помещение, где рядами теснится с десяток людей. Никаких перегородок, никакой одежды, никакого чувства безопасности и защищённости. Мегуми настороженно относился концепции к сэнто, находиться обнаженным с незнакомыми людьми ему казалось противным. Но это — многократно хуже. Голый, вывернутый наизнанку, с выпотрошенными мозгами и такими же окислившимися от количества лекарств венами, как эти гудящие от напряжения трубы — Мегуми понимает, что любая эмоция приведет к катастрофе. А она уже зреет, распухает, сочится гнилым и переспелым — всё было спокойно слишком давно. Хватит жеста, взгляда, слова — чего угодно, и она лопнет, наконец-то накрыв всех с головой. От бесконечных хождений по грани голова кругом.       В висок отдает фантомной болью.       Заледенеть не такой плохой вариант.       Со стороны, откуда за ними наблюдали санитары, послышалось явно наигранное покашливание. Не желая злить их, Мегуми всё же берет мыло — и пальцы, кончики с розовато-припухлой чувствительной кожей, тут же обжигает. Ногти подрезают максимально, чтобы пациенты себе не вредили.       Ну и чушь. Болит так, будто пластину вырвали целиком.       В больнице быстро привыкаешь к расписанию — внутренние часы подсказывают, что осталось у него минут шесть или семь. Закрыв глаза, Мегуми запускает пальцы в волосы, чтобы хоть немного привести себя в порядок. В глаза попадает мыльная вода. Иначе отчего так их так щиплет?       Смыв пену, Мегуми собирает в ладони воду, чтобы ополоснуть лицо. Но замечает, что она розовеет. Лишь слегка — кривой красной линии, которая тут же размывается, недостаточно. Она тянется от ногтя безымянного пальца, забивается в неглубокие трещинки на коже, и, попав в воду, растворяется легкой розовой дымкой. Тончайшие узоры, кружась, становятся все незаметнее, но увлекают Мегуми они ненадолго. Выругавшись про себя, он смывает с пальца кровь, но она не останавливается, и снова вдоль ногтя набухают рубиновые капли, скатываются в чашу ладони и наполовину заполняют кривую линию жизни — красным отмечают будущую жизнь. Мегуми, поморщившись, надавливает на ноготь, словно пытаясь выжать из-под него всю кровь. Неужели его так сильно могли задеть старые больничные ножницы?       — Фушигуро!       Голос резкий — розги, врезавшиеся в плоть. По нервным окончаниям бьет ток — бьется в агонии и мозг, на азбуке Морзе отбивая «тебе конец». Фантомная боль наоборот — не боль прошедшего, но боль предчувствующая, предсказывающая. Мегуми выпрямляется, спина каменеет от напряжения, а плечи расправляются. Он послушно поворачивается, а за ним тянутся тревожные взгляды других пациентов. Тревога — не за него, а за себя.       «Будет ли он единственным? Буду ли я следующим?».       Мегуми понимает. Возможно больше, чем следовало, больше, чем он хочет. Он почти завидует тем, кто погрузился в свой собственный разум так глубоко, что мир вокруг больше не имел значения. Мегуми видел таких — их безразличные стеклянные глаза, сухость давно не двигавшихся губ и неестественную скрюченность конечностей. Он слышал, как их называют «овощами», но если спрашивать его, они больше похожи на деревья: тонкие и иссушенные, с лопнувшей корой, полые внутри.       Такое однажды в своем дворе срубил сосед. Мегуми был рад — тени от веток часто пугали его, когда ночью из-за ветра начинали плясать на стенах комнаты. Стоило закрыть глаза — и это хитрое дерево потянет свои тонкие черные ветви, ощупает раму и стекло, откроет окно и вытащит за ноги из теплой кровати. И обязательно выпьет его кровь, высосет все мягкое, перемолет кости в пыль, оставив уродливый кожаный кокон-оболочку. Чего ещё оно могло хотеть?       Мегуми, подставив стул к подоконнику, сложил руки на него и со злорадным удовольствием наблюдал, как удары топора лишают жизни это ночное чудовище. Каждый раз, когда топор вонзался в ствол, развесистая крона вздрагивала, а вынимали лезвие с протяжным скрипом-стоном. Оно умирало. Мегуми усмехнулся, детское воображение рисовало победу над злобным ёкаем , пока ствол, хрустнув, как сломанный позвоночник, не завалился на бок. Внутри дерево оказалось почти полым — середина была изъедена, болезнь переварила внутренность и тут же черная кровоточащая гниль залила пень, перевалила через края, пытаясь сбежать, впитаться в землю. Чернота сердцевины, окруженная небольшой коричневой огранкой, напоминала глаз. Секунда — и моргнет, закрепив контакт. Секунда, и бездна начнет смотреть в тебя.       Тогда Мегуми мог просто задернуть шторы.       — Ты что, вздумал себе вредить?       Интонация в голосе санитара почти истеричная, Мегуми не смотрит в глаза — зацепляется только за дрожащий кадык. Вверх-вниз. Он продолжает что-то говорить. Фоновый шум — Мегуми его не распознает. Вверх-вниз скачет, дергается, выносит приговор. А Мегуми мысленно кладет свою голову на пропитанный запекшейся бурой кровью пень-плаху.       Вверх-вниз.

***

      Голова отрывается от подушки слишком резко. Мегуми, сбивчиво дыша, приподнимается на локте, трет глаза, пытаясь избавиться от кошмаров, прилипших к обратной стороне век.       Световой день шел на убыль. Начиналось это, как обычно, незаметно: ночь откусывала пару минут у дня, становясь длиннее. Но это было так несущественно, что вовсе не замечалось. Осознание приближения зимы приходит, когда натыкаешься взглядом на рябую тьму, прилипшую к потолку.       Мегуми вставать не хочется. Только снова закрыть глаза, отвернуться от всего мира носом к стенке, завернуться в одеяло, чтобы своим дыханием нагреть убежище от темноты и холода, которые отчего-то с утра воспринимаются особенно остро. Мягкость подушки почти утаскивает обратно в сон, когда внезапно полумрак разрезает узкая полоска света, расширяющаяся со скрипом двери. Мегуми только натянул одеяло на лицо сильнее.       День обещал быть противным.       — Ты ещё спишь? — Тоджи, стоя в дверном проеме, отхлебнул из чашки кофе. Понял это Мегуми по горьковатому запаху, который уже начал распространяться по комнате.       — Будильник ещё не…       Писк и тихое дребезжание от того, что будильник нервно прыгал с ножки на ножку, подставили. Больше шансов задержаться в теплой постели не осталось. Отсрочить приговор не получилось. Мегуми, страдальчески выдохнув, закинул руку за спину, пытаясь отключить нарастающую мелодию. Но, неудачно надавив на будильник в поисках кнопки, Мегуми почувствовал всего на долю секунды, как тот выскальзывает из-под пальцев, и, ударившись о пол, с характерным звуком растеряв батарейки, закатился под кровать.       Прекрасно.       — Прекрасно, — саркастично вторил мыслям отец. Мегуми, всё ещё лежа лицом к стене, представил, как у Тоджи характерно дергается шрам, когда губы отца кривятся от насмешки, — Доставай и спускайся завтракать, нам выезжать скоро.       Тоджи закрыл дверь, и единственный источник света — коридорная лампа, исчез. Мегуми, только вытащив ноги из-под одеяла, поморщился, тут же засунув их обратно.       На улице что, начались внезапные заморозки? Мегуми посмотрел на окно, ожидая увидеть кайму из инея на стекле, но оно было чистым — а за ним клубился, лип к крышам соседних домов, насаживался на заборы и прятался в жухлой коричнево-желтой траве густой туман. Утреннее холодное и влажное дыхание океана стелилось по асфальту, пытаясь завернуть в полупрозрачную вуаль желтые уличные фонари, которые теперь походили на причудливые пятна света в сумерках. Приманишься к такому фонарику в этой полутьме — а за ним разинется клыкастая рыбья пасть.       Мегуми, смотря на ледяной пол, зябко поежился.       Не желая расставаться с теплом, Мегуми, замотавшись в одеяло, встал с кровати, посмотрев на съехавшую белую простынь, за которой начиналась подкроватная чернота.       Ну, конечно, давай, засунь туда руку и проверь, какой длины обрубок у тебя останется, когда тьма жадно сомкнет свой необъятный рот.       Мегуми помотал головой. Но сунуться под кровать в темноте он не решился, включая свет в комнате. Правда это не помогло — под кроватью тьма не рассеялась, а стала только чернее на контрасте. Нервно сглотнув, Мегуми всё же опустился на колени, пытаясь нащупать будильник. Но всё, что он нашёл — слой пыли, который с радостью перебрался с пола на пальцы. Мегуми, поморщившись, опустился ниже и, упираясь грудью в пол, потянулся дальше. Рука только размашисто рассекала пустоту.       Это начинало напрягать.       Кончики пальцев дотянулись до чего-то холодного. Щека невольно вжалась сильнее в каркас кровати, когда Мегуми попытался подтянуть к себе будильник, но тот, вырвавшись из-под пальцев, шайбой проскользил до стены, врезавшись в нее с тихим дребезгом. Конец матча. Вспышка недовольства заставила Мегуми бросить это занятие: если этому куску железа так нравится жить в пыли и темноте, то кто он такой, чтобы лишать его этого удовольствия. Мегуми перевернулся на спину, ощущая, как под ним сминается и сбивается в кучу одеяло. Он прикусил щеку изнутри, думая о том, что с футоном жизнь была бы проще. Он пытался не злиться на отца, выросшего в старом семейном поместье Зенинов. Мегуми смутно представлял, почему отношения отца с семьей с самого начала не задались, но ежедневно наблюдал, насколько сильна была его ненависть, что даже спустя годы Тоджи делает всё назло, наперекор, чтобы встало костью поперек глотки и задушило его отца.       Мегуми никогда не был в Киото, не был лично знаком ни с одним родственником со стороны отца, не видел семейного дома. Можно ли его было назвать семейным? Старое поместье, старые люди: он представлял обветшалое и темное из-за времени дерево, тронь — рассыплется трухой. Наверняка у них нет телевизора или радио, но Мегуми представляет почти антикварную мебель, древние вазы и драгоценные картины, гниль фундамента и духоту маленьких помещений, пятна копоти от свечей на стенах, будто они трещали и вились черным дымом вверх, сигнализируя о злых духах. Длинные узкие коридоры — как кишечник, что переваривает тебя с каждой секундой, которую там проводишь. Черное дерево, шорох раздвижных фусума, шепчущих о вековых тайнах своих хозяев, татами, под которыми летом копошатся сколопендры, сводя с ума по тихим ночам своим шуршанием под головой. Напоминание о близости земли и могил. Мегуми думает — и почти сходит с ума. Чуть больше, чем обычно. Он понимает желание отца вырваться и сбежать, оставить это позади и бежать, бежать, не оглядываясь, так далеко, чтобы Киото остался только смазанным образом в кошмарном сне.       Эти мысли отбивают мечты о футоне вместо кровати, и Мегуми поднимается с пола, решив, что разберется с будильником вечером.       Одевается он быстро: кроме похода к ненавистному врачу, у Мегуми ещё школа, так что он сразу решает идти в форме. Только пиджак висит поверх портфеля, продетый в ручку. Может, хоть так будет не совсем очевидно, кто он и куда собирается сразу после кабинета психотерапевта.       Мегуми спускается на кухню, бегло смотрит на Минори и Цумики. Тоджи, взяв кружку, сидит у телевизора. Есть не хочется, запах еды кажется отвратительным, липким и маслянистым, прицепившимся к рецепторам до тошноты. Насилу засунув в себя немного пресного риса, Мегуми демонстративно достает из упаковки ярко-желтую капсулу и запивает водой.       Минори, кажется, смотрит виновато и уязвленно, но они оба игнорируют разговор. Тот, что состоялся. Тот, что мог состояться.       — Спасибо, было вкусно, — Мегуми встает из-за стола, сев за него минуты четыре назад.       — Не поел даже ничего… — Минори беззлобно ворчит себе под нос, но поднимается, чтобы убрать за Мегуми тарелки.       Мегуми заходит в ванную, сразу направляясь к раковине. Капсула, вытолкнутая языком из-за десны, падает на дно раковины беззвучно. Покрытая слюной, она выглядит ещё противнее, как только что отложенное яйцо. Мегуми, брезгливо поморщившись, открывает кран, а вода подхватывает таблетку. Водоворот кружит, утягивая в черноту слива яркое пятно. Во рту, правда, остается противный горьковатый привкус, и Мегуми сдерживает рвотный порыв, доставая щетку и зубную пасту. Больничную горечь вытесняет мятная прохлада, и только сейчас Мегуми может выдохнуть, в мысленном списке сегодняшних испытаний ставит галочку.       И тайно надеется, что она будет не единственной.       Когда он выходит на улицу, под подошвой хрустит иней, покрывший все крыльцо: ступеньки, балки, музыку ветра. Она, заледенев, больше ни звука не издает. Странная молчаливая серость опустилась на землю с туманом. В стороне мерно гудит машина отца, и Мегуми инстинктивно поворачивает в её сторону голову. Щиколотки между ботинками и штанами кусает холод, подгоняя быстрее забраться в разогретый автомобиль. Сначала закинув сумку, Мегуми садится следом. Тоджи, сидя за рулем, бросает на Мегуми взгляд через зеркало заднего вида. На секунду ему кажется, что отец что-то скажет, но тот молча начинает движение.       Тепло внутри машины не спасает от молчаливой серости между ними.       В любой другой момент времени Тоджи отцом быть проще. Всё ещё не так просто и естественно, как должно быть, но заметно проще, когда острая нужда ребенка в родителе не затягивается удавкой на шее. Но Мегуми уже не просит, даже внутренне, тихо, про себя: он смотрит на ленивые улочки, которые только начинают потихоньку оживать, наполняться людьми и утренним светом. Фонари больше не горят, а туман становится совсем тонким, почти прозрачным.       Здание больницы вырисовывается спустя минут пятнадцать, а у Мегуми от одной мысли о ней тахикардия стучит истерично по ребрам, будто жертва в дверь, пытаясь спрятаться от маньяка. Выходить из машины не хочется, ноги ватные, а голова такая тяжелая, будто весит сотню тонн.       — Я тебя подожду и заберу, когда закончишь.       — Можешь ехать домой, я сам дойду, — в Мегуми не говорит обида, лишь нежелание становиться кому-то обузой. На парковке у городской больницы с утра не так много развлечений, — Честно.       Тоджи просьбу игнорирует, открывает окно и шарит по карманам, чтобы закурить. Радио становится громче. Мегуми, выдохнув, выходит из машины.       Больница — трехэтажное здание, прячущее четвертый под землей. Четыре — звучит как смерть, подвал — как близость к аду и могилам, минус первый этаж — как попытка спрятать и вычеркнуть из общества. На стойке регистрации из пациентов никого, из персонала — тоже, кроме женщины, почти старушки. Она, мазанув по Мегуми оценивающим взглядом выцвевших глаз сквозь стекло, поджимает губы, но всё же заполняет нужные документы о записи. Мегуми нервно оглядывается: вокруг по-прежнему нет людей, но тревога рисует прилипшие взгляды со всех сторон. Закончив с бумагами, женщина протягивает Мегуми листок, где ровным, идеальным почерком выведен номер кабинета и имя врача. Он уже их знает, но, слабо улыбнувшись, благодарит за помощь.       Лестница ведет вниз, в слабоосвещенный коридор. Он длинный и пустой: смотришь и не понимаешь, где кончается. Под потолком шумят лампы, ток гудит под черной изолирующей резиной с такой силой, будто он вот-вот прорвется, начнет кровоточить, бить из резиновой артерии яркими вспышками электрических искр. Шаги растворяются в механическом стрекоте, передразнивающем августовскую трель цикад.       Нужный кабинет — второй, и мелькающие таблички на дверях ведут свой отсчет. С десятого по шестой они быстро сменяются перед глазами и остаются в памяти смазанным единым пятном, на пятом Мегуми успевает рассмотреть имя и фамилию, на четвертом к ним присоединяется должность. На двери третьего кабинета есть небольшой скол — вверху, у левого угла, а фамилия врача смутно кажется знакомой, мусолится на языке, как потерявшая вкус жвачка, но ничего на ум не приходит. У второго кабинета он стоит долго, сверяет побуквенно надпись на табличке и смятой бумажке, которая уже начала слоиться и белым налетом оседать на пальцах, прицеливается к дверной ручке, и даже когда опускает на нее ладонь, просто стоит, замерев.       Ещё не поздно сбежать?       Ком сглотнуть получается с трудом, он душит и царапает горло, спускается тяжело, надоедливой кошкой вцепляется в плоть и съезжает, вспарывая когтями гортань. Закрыв глаза, Мегуми всё же надавливает на ручку, и та легко поддается, дверь плавно открывается и в глаза бьет белый свет. На секунду ослепленный Мегуми щурится.       — Кто?.. ах, да. Мегуми, верно? — молодая женщина, скорее девушка, растерянно перебирает бумаги, которыми был захламлен весь её стол, в тонких пальцах быстро мелькают и шуршат документы и записи, — Где же? Точно была здесь…       — Да… извините, надо было постучаться, — Мегуми не спешит закрывать дверь, приклеившись ладонью к ручке. Звук защелки давит дулом пистолета на макушку. Может, если бы раздался выстрел, в его мозгах было проще покопаться.       — Ничего, проходите… — врач дает отмашку куда-то в сторону кресла, одиноко стоящего посреди кабинета.       Мегуми садится, складывает руки на подлокотники, но тут же в мозг бьет импульс — острый, как спица, заставляет вздрогнуть и сложить ладони на колени. Мегуми мельком смотрит на свои запястья, пытаясь убедить себя, что под плотными манжетами школьной рубашки нет стискивающих до боли, до стертой по краям кожи и онемевших бескровных пальцев ремней.       Взор блуждает по кабинету, но ему совершенно не за что зацепиться.       Белые стены, белый-белый светильник, белый-белый-белый халат, накинутый на узкие плечи, белые бумаги на белом столе. Мегуми ощущает себя аспидной каплей, разлитыми чернилами, размазанными по чистому листу неряшливым движением рукава. Черной термографической пленкой, рентгеном, который вытащили на свет, чтобы рассмотреть все его болезни и кошмары, выцарапанные на внутренней стороне черепа. Под потолком звук густится, вибрирует плотным невидимым роем, облепившим стены, и давит на барабанные перепонки.       Мегуми пытается вдохнуть, нервно и коротко запинается, разучившись даже этому. Конечности цепенеют, мысли плавятся, а слова комкуются где-то на глубине диафрагмы, продавливая её. В собственном теле Мегуми дискомфортно настолько, что хочется взвыть.       — Да, вот ваша медкарта… я её изучила перед приемом, — девушка останавливается, прочищает горло и бегло смотрит на Мегуми, — Давайте начнем с простого. Может, вы хотели бы что-то рассказать? Обсудить? Как чувствуете себя?       Мегуми говорить не хочет.       — Всё… нормально, — Мегуми коротко отвечает на последний и самый безобидный вопрос. Молчание доктора затягивается — от него явно ждут большего, но Мегуми не может распутать собственный язык из громоздкого узла и наскрести хотя бы парочку слов из сознания.       — Можно чуть… подробнее? — доктор щелкает механической ручкой, подтягивает к себе небольшой блокнот, вцепляется взглядом и ждет.       — Не знаю. Что вы хотите знать? Я хожу в школу, учусь, общаюсь с семьей, ем и сплю по расписанию. А ещё принимаю таблетки, — ответ получился слишком раздраженным, и Мегуми дернул плечом, пытаясь разорвать то внутреннее напряжение, натянутое тетивой от макушки до кончиков пальцев.       Механическая ручка снова щелкает. Мегуми хочется закатить глаза, но он сдерживается на полпути, смотрит на потолок и длинные лампы отпечатываются на сетчатке. Мегуми пару раз моргает, пытаясь избавиться от россыпи красных точек перед глазами. Электрический рой вьется, гудит всё сильнее, встревоженный неизвестно чем, Мегуми грудью ощущает гул, который отзывается в нем, эхом бьет по стенкам ребер.       — Это хорошо. Может быть, тебя беспокоили кошмары? Галлюцинации?       Губы немеют.       — Нет, ничего такого.       В ушах шумит кровь — в синхрон чертовым громким лампам. Он в кабинете несколько минут, а такое ощущение, будто невидимые осы вьют своё гнездо прямо внутри черепа, прогрызают коридоры в мозге, копошатся и обгладывают внутренности, а матка опухолью пульсирует где-то в центре головы.       Боль давит на виски.       Мерещится жадный треск тока, и Мегуми впивается ногтями в ладони с такой силой, что сам вот-вот проделает себе стигмату.       — Хорошо, давайте я задам ещё несколько стандартных вопросов… — в руках доктора — листы с заготовленной анкетой. Мегуми лениво улыбается уголком губ, замечая, что выглядит она намного увереннее, когда сжимает эти бумажки. Ровные черные строки, сулящие спокойствие, в которые она зарывается взглядом и больше не смотрит на него, — Расскажи, когда проявились первые симптомы?       Сердце стучит где-то в горле, рвется наружу.       Мегуми что-то отвечает, губы его двигаются, но сам себя он не слышит.       Почему этот шум всё никак не прекратится?

***

      Белой вспышкой рвется пространство, второй Большой взрыв — перезапуск вселенной с самого начала. Там не существует стен лечебницы, прилипших к вискам электродов, не существует санитаров, врачей и самого Мегуми — тоже. Границы его тела распадаются, а сознание, потеряв оболочку, расплескивается вокруг, стремится прощупать новые грани, но не находит, тянется и разваливается.       Ничего.       Ни-че-го — осознаваемое, белая бесконечность в пространстве и времени, выжженные кадры на кинопленке его воспоминаний.       Из глаз сыпятся искры — голова идет кругом, как только к нему возвращается восприятие верха и низа. Право и лево — пока слишком сложный концепт для поджаренного мозга, в котором сдохли не только мысли-тараканы, а вообще всё. Сам Мегуми был почти мертв. Ме-гу-ми. Собственное имя патокой вязнет на языке. Хочется сплюнуть или сглотнуть, но зубы только сжимают упругую черную резину.       Внезапно приходит осознание тяжести всего воздуха над головой — Мегуми прибивает усталостью к кушетке, грудную клетку выворачивает наружу, разорвав легкие, расплющив тысячью атмосфер.       — Мы ведь говорили о том, что вредить себе — плохо?       Голос доносится откуда-то сверху. Мегуми его совершенно не распознает, морщится, чужие слова ложатся на девственно чистое сознание, припечатываются и эхом повторяются, оглушая его.       — А ты здесь для того, чтобы мы тебе помогли…       На висках холодеют электроды. Электричество, прошибшее насквозь тело, остается в нем: потрескивает в ушах, вспыхивает перед глазами, дрожит в кончиках пальцев, судорогой сводит мышцы.       На щеку с до сих пор мокрых волос падает капля.

***

      — Мегуми? Ты меня слушаешь?       Мегуми поднимает глаза — кажется, доктор уже достаточно долго говорила сама с собой, а статический гул полностью перебивал её.       — Всё нормально?       — Да, просто… можно воды? — пить не хочется, но Мегуми выигрывает себе несколько секунд, пока доктор наливает ему полный стакан.       О чем они говорили?       — Так вот, я думаю, что твои видения — это проекция твоего страха, связанного с отцом.       Мегуми давится, чувствует, как вода из горла поднимается до носа и обжигает слизистую. Он бегло извиняется, вытирает рот рукавом, и так замирает.       Чушь. Если следовать этой логике, то главный страх Мегуми — поцелуй с…       Мегуми прервал мысль, разрубил надвое, оставив невысказанную часть мертвой и молчащей.       — Не понимаю, с чего вы так решили, — Мегуми сжимает в руке стакан, поджав губы. В его душу всё же начали лезть, разбирать по кусочкам и объяснять.       Терпи. Соглашайся. Кивай.       — Мы говорили о том, что отец часто отсутствовал в твоем детстве. При этом… были моменты, когда он вызывал в тебе тревогу. Мне кажется, что твоя психика вытеснила «плохого» отца, чтобы остался только хороший. Тот, кого проще любить и понять, — Мегуми чувствует заученность фраз, книжность формулировок. Звучит как ответ на паре, попытка решить ситуационную задачу.       «Попробуйте объяснить, почему гнилой мозг генерирует фантазии о поцелуях с неизвестной сущностью? Скажи про отца — получи призрачное одобрение Фрейда!».       — Я подумаю об этом, — Мегуми едва находит в себе силы, чтобы ломано поднять уголок губ в попытке быть вежливым.       — Да, конечно, это… просто теория. Нам ещё предстоит во всем разобраться. Всё будет хорошо, — доктор берет в руки бланк для рецепта. Быстро заполняет, протянув Мегуми, — Не будем менять дозировку, если ты чувствуешь себя хорошо.       Печать въедается синим красителем в тонкую бумагу, делая её важной и ценной, но самое важное — позволяет Мегуми наконец-то уйти отсюда. Индульгенция. С процентами, измеряющимися желтыми капсулами.       Когда дверь кабинета закрывается, Мегуми обессилено приваливается к ней лопатками. Полутьма коридора теперь кажется блаженной — глаза больше не режет, и даже гул в ушах наконец-то приглушается. Сознание прекращает тонко звенеть натянутой струной, грозясь порваться. Расслабившись, Мегуми вздрагивает, когда дверь соседнего кабинета с табличкой «Камо Норитоши», резко распахивается. До этого создавалось впечатление полного опустошения, но сейчас Мегуми осознает, что не единственный пациент в этом подземном крыле.       — Да, сам отнесу.       Хрипотца в чужом голосе скребет наждачкой прямо по сердцу. Смутное воспоминание о том, кому принадлежит имя на табличке тут же тает, становится эфемерным и неинтересным. По Мегуми с ног до головы — чужой заинтересованный взгляд, при этом совершенно не удивленный.       — Преследуешь меня, Фушигуро? — татуировки на лице Сукуны приподнимаются с ехидной ухмылкой.       — Ещё чего, — Мегуми возвращает холодную улыбку, спрашивая, — А может ты меня?       Каков был шанс встретиться здесь? Не просто в больнице — в соседних кабинетах. Что Сукуна тут забыл? Мегуми интересно, вопрос давит на кончик языка сам собой, просится быть озвученным, но если это значит раскрыться в ответ — Мегуми проигнорирует.       Сукуна смеется тихо, обнажая ряд ровных зубов с удлиненными клыками. Мегуми старается не пялиться, не подбрасывать дров в топку своего интереса. Взгляд скользит ниже — по прерывистым черным линиям на шее, которые быстро прячутся за горлом водолазки. Странное чувство неудовлетворенности у Мегуми вьется змеей в солнечном сплетении. С каждой их встречей на Сукуне всё больше закрытой кожи, и Мегуми не знает, тенденция ли это, но что-то тоскливо воет внутри из-за этого. Мегуми, поджав губы, бесится сам с себя, отвлекаясь на медкарту, которую Сукуна держал в руках. Лишь мельком взглянув на крашенные, облупившиеся местами черные ногти, которые частично закрывают ровные строчки с информацией, он цепляется за год — 1968.       — Если тебе что-то интересно, то я могу рассказать куда больше, чем эта бумажка, — Мегуми, словно пойманный на чем-то постыдном, лишь закатывает глаза. Оправдываться он не хочет, поэтому наконец отталкивается от двери, направляясь к лестнице.       — Ты не особо разговорчивый, если что.       — Неправда. Это ты просто не спрашиваешь, — Сукуна, чертов Сукуна, мастерски пользуется их разницей в росте, наклоняясь к Мегуми так, что ухо обдает горячим дыханием и этой по-кошачьи мурчащей вибрацией в голосе. Чужое тепло, исходящее от тела, согревает. Не должно. Мегуми внутренне ерошится, отчитывает себя, бьет бессознательное по рукам — тем, которыми хочется забраться под водолазку. В корыстных целях, чтобы согреться, разморозить то противное, что с осенним ветром забралось под кожу.       — Спрашивать о чем? — Мегуми осекается, затормаживает на середине лестницы, но Сукуна, словно читая его, легко огибает, продолжая путь к стойке регистрации, так что теперь Мегуми приходится догонять его, — Вообще-то, да, я хотел кое о чем попросить.       Сукуна показушно громко цокает языком, привлекая к себе внимание всего холла. Он становится заметно оживленнее, а Мегуми хочется остаться в тенях пустого коридора. Но, шумно выдохнув, он плетется за широкой спиной Сукуны дальше.       — Спросить и попросить это разное, Ме-е-егуми. Во втором меньше веселья и больше затрат. Но… — Сукуна, небрежно сунув в окошко на регистрации медкарту, разворачивается на пятках, резко, опять пользуется моментом и почти нависает над Мегуми, — можешь попробовать.       — Я хочу кое-что вернуть… в магазин Гето.       — Мне что, оформить возврат? — Сукуна приподнимает бровь, выглядит откровенно незаинтересованным, почти разочарованным, — Прости, не делаем. Если свечи спалил — а приворот не сработал, ищи ответы у себя. Или вселенной. Или что-то типа того.       — О, а ты профессионал. Или что-то типа того, — фыркает Мегуми, про себя отмечая, что они уже весь путь до гардероба проделали вместе. Сцепились же языками. И так каждый раз.       — О, Мегуми, — Сукуна, тихо смеясь, щурится, а в карих глазах плещется веселье и азарт, от которого у Мегуми что-то тянет в груди. Надо бы провериться, его сердце в последнее время слишком часто шалит, — Ты правда думаешь, что мне нужны свечи с приворотами?       Очередной полуоскал входит острием ножа под грудину Мегуми. Сукуна надевает кожаную куртку, ту же, что была на нем в прошлый раз. Мегуми мысленно желает ему отморозить абсолютно всё, чтобы больше не ходил так.       Как только они выходят из больницы, Сукуна достает из кармана кожанки мятую пачку сигарет. Пахнет приторно сладкой вишней с горечью табака, а Мегуми инстинктивно отводит взгляд на парковку, молится, чтобы не найти там машину отца, но она там. Отвлекает короткая вспышка огня, за которой дым щекочет ноздри. Мегуми морщится, но пытается довести до какого-то результата разговор.       — Нет, я… просто хочу вернуть то, что взял случайно. Не хочу ввязываться в разборки, поэтому… можно же это сделать в обход, чтобы он не узнал?       — Что именно хочешь вернуть?       — Книгу… кажется, я её случайно забрал, когда мы встретились в… что это было? Личная библиотека? — Мегуми отвернулся, когда порыв ветра подхватил алеющий пепел, вместе с дымом прижал к его куртке. Провонять сигаретами — вишенка на торте из сегодняшних проблем.       — Личный клоповник… — хмыкает Сукуна, — Ладно, — на удивление Мегуми, Сукуна даже не пытается съязвить или потребовать что-то взамен. Эта странная благосклонность должна была настораживать, но у Мегуми, кажется, не оставалось совершенно никакой разумности, когда он смотрел на пальцы с выразительными костяшками, между которых так удобно лежала сигарета, — Сегодня вечером. Наверняка Годжо закончит со своими делами часам к восьми.       — Годжо? — Мегуми выгнул бровь, не понимая, каким образом это связано.       Сукуна хитро блеснул глазами, и только по этому жесту Мегуми понял, что объяснений получать не хочет.       — Мегуми, мне тебя долго ждать? — голос отца проносится по полупустой парковке, ударяя Мегуми в затылок. Он хочет повернуться, что-то ответить, но Сукуна его опережает, чуть наклонившись, придвинувшись, в сотый раз нарушая личное пространство.       — Ладно, беги, кажется, я не очень нравлюсь твоему отцу, — дым, скользнув по небольшим сухим морщинкам, омертвевшей коже губ Сукуны оседает на лице Мегуми. Дышать трудно. А Сукуне пора бы не то что выписать штраф, но вообще запретить приближаться на сотню метров. Только отчего-то сердце тянется, теплой кошкой ластится навстречу. — Увидимся.

***

      День прошел нудно. Возможно, Мегуми было бы проще на нем сосредоточиться, если бы его не томило это странное чувство предвкушения. До этого все встречи с Сукуной были стихийными, случайными, продиктованными судьбой, тонкими невидимыми пальцами переплетающей нити их жизни. Но вечером все должно было быть иначе. Из школы Мегуми вернулся часа в четыре — и больше не знал, чем заняться. Волнение тянуло, отвлекало, туманило мозг, поэтому сосредоточиться на домашней работе Мегуми не смог. Понял и сдался он тогда, когда пять раз прочитав одну и ту же строчку так и не уловил сути: она ускользала, совершенно не хотела ложиться в сознании, заполненного дымом вишневых сигарет.       За выбором одежды Мегуми проводит катастрофически много времени, при этом имея весьма скудный гардероб, умещающийся на двух полках в шкафу. Собственная прическа его раздражает и кажется слишком лохматой. Мегуми старается себя одергивать: почему ему так внезапно захотелось сосредоточиться на такой ерунде? Самое важное — наконец отдать книгу. Возможно, даже никакого разговора с Сукуной не будет.       А недовольство льется по венам, чешется под кожей. Спокойствие Мегуми находит только тогда, когда открывает верхний ящик стола. Или алтарь Сукуне, судя по содержанию: книгу, незапланированно одолженную у него из магазина и так и не открытая банка с газировкой. Взяв книгу, чтобы засунуть её в пустой рюкзак, Мегуми случайно касается теплого алюминия: а по телу идут мурашки, как будто он всё такой же холодный, как в ту ночь.       Мегуми спускается вниз, надеясь проскочить незамеченным. На кухне слышится небольшое шипение масла и звук радио, наверняка там готовит ужин Минори, а отец сидит на диване перед телевизором с каким-то дурацким волейбольным матчем. Рядом с ним — Шиу, в руках у обоих по серебристой банке пива с запотевшими влажными боками. Мегуми почти натягивает кроссовок, когда отец, не поворачиваясь, спрашивает:       — Ты куда?       — Гулять, — Мегуми отвечает и осекается. В последнее время он врет достаточно много, чтобы стать почти мастером в этом, но такая откровенная неправдоподобная глупость скидывает его достижения на пару пунктов. И возможно понижает айкью. Возможно, не его одного. Немая пауза.       Тоджи поворачивает голову, картинно выгибает бровь и даже сует свою банку в руки Шиу, которого тоже привлекла эта сцена.       — Что, нельзя? — Мегуми старается звучать искренне удивленно и придать лицу самое спокойное выражение.       — Можно… с кем? — Тоджи уже сидит в пол оборота, пилит своим взглядом. На его лице, между сведенных к переносице бровей так и читается вопрос: «кто ты и что сделал с моим сыном?».       — Один?.. почему ты вообще спрашиваешь? — Мегуми одевает второй кроссовок, опирается копчиком на обувную полку и подтягивает к себе ногу, чтобы заправить шнурки внутрь.       — И что, вернешься домой без синяка под глазом?       Мегуми раздраженно глаза закатывает, считает до десяти — овцы скачут туда-сюда. Потеряли только одного барана, упертого, которому вздумало поиграть в прилежного родителя.       — Ну, если это какой-то заказ, могу и принести. В магазине, может, что ещё надо? — Мегуми надеется, что слоя сарказма достаточно, чтобы отец развернулся и вернул своё внимание к волейболу, но ничего не получается, взгляд темно-синих глаз приклеен к нему, не дает сдвинуться, — Да всё нормально, пап. Просто хочу воздухом подышать.       — Ладно, я понял, — Тоджи отводит взгляд куда-то в сторону, явно задумавшись. Мегуми почти удается воспользоваться этой заминкой и выскользнуть на улицу, когда отец внезапно говорит, — Выйди на крыльцо и стой. Я сейчас.       Мегуми шумно выдыхает, смотрит, как отец поднимается, а Шиу, разочарованный, что другая часть сцены останется за кадром, отхлебывает из отцовской банки пиво, возвращаясь к просмотру волейбола. Мегуми выходит на крыльцо, послушно ждет отца, наблюдая, как закат плавится на горизонте фиолетовыми разводами. Последние лучи скрываются — и на улице, как по команде, зажигаются фонари. На губах клубится тонкая вуаль пара.       Дверь открывается, Тоджи выходит на крыльцо в домашних тапках на голую ногу, Мегуми уверен, что мама бы из-за этого ругалась. А ещё из-за куртки, небрежно наброшенной на плечи, на обнаженную шею, на сигарету в зубах. Мегуми морщится. Мамы здесь нет и не будет, а он отцу нотации читать не собирается. Рифленое колесико делает оборот — на кончике зажигалки чахоточно вспыхивает искра, распаляя слабый, нестабильный огонек, который тушит первый же порыв ветра, но Тоджи хватает времени, чтобы затянуться.       — Ты что-то хотел? — Мегуми отсчитывает мысленно минуты. Опаздывать он не любил.       — Да, в общем… слушай, со мной в своё время ни о чем таком не… — Тоджи вертит в пальцах сигарету, слова на языке, но нужные и правильные от него почему-то ускользают. Как обычно, — В общем, я понимаю, что у тебя сейчас возраст… у меня было так же, знаешь? — кончик сигареты рисует в воздухе узоры.       Мегуми сводит брови, пытаясь понять хоть что-то из того, о чем говорит отец.       — И я из-за этого чуть не наделал глупостей. В общем, если с девчонками у тебя будет что-то… ты должен знать, как это делать правильно…       Мегуми вспыхивает быстрее, чем зажигалка, вздрагивает и закашливается, будто в нос ударил резкий запах табака, так сильно, что на уголках глаз кусаются слезы.       — Пап! Никаких девчонок, понятно? — лицо горит, будто внутри него развели костер. — Я… боже, ты о чем вообще подумал?!       — Так ты этот цирк устроил не для того, чтобы свалить на свиданку? — на лице Тоджи смесь облегчения и непонимания, — Но даже если так, однажды нам надо будет поговорить о мерах предосторожности…       — Боже, нет. Просто нет. Стой, не хочу слышать ничего из того, что ты собираешься сказать. Ни-че-го, — у Мегуми от стыда сердце заходится, лицо пылает так сильно, что, кажется, от него тоже вот-вот начнет исходить пар, — Никаких девчонок. И разговоров о них. Ясно?       Мегуми спускается по ступенькам слишком быстро, едва не падает, запутавших в собственных ногах, замечая, как Тоджи оскорбленно пыхтит: либо от того, что Мегуми отверг искренний порыв помочь, либо от того, что его бесценные знания остались без преемника.       — Я не собираюсь становиться дедом рано, понятно? — фыркает Тоджи куда-то вслед, когда Мегуми почти вышел со двора.       Он ничего не говорит, пусть последнее слово останется за отцом. А фразу, что Тоджи может вообще дедом не собираться становиться, Мегуми оставит глубоко внутри, своей страшной тайной за семью замками.       Сплетения улиц у дома уже полностью знакомы, Мегуми быстро скинул пыль с этих воспоминаний. Но чем дальше — тем труднее. Мегуми и правда безобразно врал, когда сказал о прогулке. Прожив почти всю жизнь в этом городе, он в нем поразительно плохо ориентировался, большую часть времени проводя дома.       Возможно зря. Свежесть воздуха успокаивала разум, остужала волнение холодной мазью. Прогуляться в темноте и одиночестве казалось даже приятным. У Мегуми почти получилось отключить мысли, оставив их лишь тревожно фонить на задворках сознания. Включается оно инстинктивно, почти у магазина Гето: Мегуми улавливает на параллельной стороне улицы знакомый силуэт с бледно-голубыми волосами. Рядом с Махито был кто-то ещё — ниже примерно на голову и меньше в плечах. Дурное предчувствие вязнет горькой слюной.       Мгновение — и вся улица темнеет, фонари затухают, оставляя тлеть внутри лишь небольшие угольки спирали накаливания. Безоблачное небо кажется внезапно очень ярким и звездным, а полная Луна уже налилась серебром. Возмущенно гремя дверью, на улицу выскочила старушка: та, с которой когда-то ругался отец. Мегуми нервно сглотнул, поняв, что если немедленно не сбежит, ему достанется.       — Ах вы, шпана, опять лампочки всё побили!       Слова прилетели Мегуми куда-то в спину, как и обещания вызвать полицию. Он, понадеявшись, что в полиции женщине объяснят, что отключение электричества не связано с разбитыми фонарями, за десяток шагов преодолел расстояние до подхода к магазину. Двери ему открыли, будто ждали. В руках Сукуны трещала свеча.       — А говорил, что свечи для приворота тебе не нужны, — усмехается Мегуми.       — Ха-ха. Будешь выебываться — не пущу внутрь, — Сукуна кивнул в сторону пожилой женщины, которая не унималась, всё ещё пытаясь докричаться до Мегуми.       Младший Фушигуро это списал на старшего. И карму, которую ему приходится отрабатывать за отца.       — Ты рано, — Сукуна отходит из прохода, запуская Мегуми. В нос сразу настойчиво лезут сотни ароматов, смешанных во что-то едино-травянистое, монолитное, отдельные запахи совершенно не распознаются, — Гето только ушел.       — Ты сказал к восьми, — Мегуми поворачивается, смотря на то, как пламя дрожит в отражении карих глаз.       — Нет, я сказал, что Гето уйдет в восемь.       — Если мы играем в эту игру, то ты сказал, что Годжо освободится в восемь, — хмыкает Мегуми, скидывая с плеча рюкзак и доставая оттуда книгу. В дрожащем свете слабого огня она выглядит красно-черной, словно пропитанная кровью, переливается влажными бликами.       — Ладно, ты прав, это не важно. Главное, что он ушел, — Сукуна ставит свечу на прилавок, мажет по Мегуми странным задумчивым взглядом, — Тебе было не интересно, что там?       — В книге? Нет. Там ничего не понятно. Часто тут свет отключают ночью?       Сукуна, смотря на книгу в руках Мегуми, с нечитаемым выражением лица, кажется, даже не услышал вопроса. Второго.       — Разве непонятно? — странный укор мелькнул в голосе, но тут же скрылся за привычной усмешкой, наконец вернувшей лицу Сукуны привычное самодовольство, — Я могу помочь прочитать.       Мегуми только мотнул головой.       — Я пришел сюда, чтобы вернуть её. Вот и всё, — дыхание забилось слишком поздно. Мегуми, проклиная себя за поспешность ответа, пронзила мысль, что Сукуна предлагал ещё встречу.       Кажется, заметив изменения в Мегуми, Сукуна расплылся довольной улыбкой, как рыбак, удачно поймав на крючок рыбку. Фушигуро почти физически ощутил в своем горле блесну, впивавшуюся в плоть. Он так легко попался, что желание пойти ва-банк заглушило всё остальное.       — Нет, мы просто вернем её на место, — Мегуми помнил, где находится комната с книгами, так что спокойно направился туда. Почти ничего не изменилось: в маленьком помещении характерно пахло книгами. Густой и приятный запах. Лучше, чем цветочное безобразие в основном отделе.       Тонкий пронзительный дребезг — Мегуми резко повернул голову в поисках источника.       — Что ты?.. — но Сукуна стоял рядом. Звук повторился. Окон и стекол здесь не было, четыре стены были полностью закрыты книжными шкафами, который аккуратно огибали дверь так, чтобы она могла открыться. Больше в комнате ничего не было, — Ты слышал?       — Слышал что?.. — Сукуна нахмурился, а потом поджал губы, резко выхватив из рук Мегуми книгу, неряшливо её воткнув на полку, с силой пропихнув между двух плотно прижатых друг к другу томов: одинаковые корешки и толщина говорили о том, что книги лучше не разлучать.       — Какого…       Сукуна поймал подбородок Мегуми в свою ладонь, такую большую, что он мог бы накрыть ей все лицо. Мегуми распахнул глаза, стараясь отстраниться.       — Побудешь паинькой следующие пару минут?       Мегуми хочет ответить, спросить «какого черта», но его грубо затыкают. Губами.       Копчик врезается в книжный шкаф, и Мегуми сдавленно стонет, тут же смущается, ощущая вибрацию, застрявшую между их губ. Мегуми резко тянет воздух носом, когда рука Сукуны скользит по пояснице, слишком легким движением притягивает к себе, так, что у Мегуми весь кислород из легких выбивает, когда он вжимается в чужую твердую грудь. Сердце Сукуны стучит мощно и ровно, у Мегуми же — суматошная птица, бьется, трепещет, вырывается из аорт-пут. Он точно истекает кровью, чувствует, как она, горячая, льется, скапливается внезапным теплом внизу живота.       Мегуми упирается руками в чужую грудь. Жест — чтобы оттолкнуть. Но ладони сами собой ложатся слишком удобно на чужие мышцы, горячие и литые, а когда грудная клетка расширяется при вдохе — Мегуми теряется в пространстве. Времени. Ложных людских концептах о минутах. Одна рука скользит к торсу, по рельефным косым мышцам к острой лопатке — обломку крыла. Демона или ангела — Мегуми не решил. Другая ладонь проходится по широкому плечу, коротким темным волосам у шеи и длинным на затылке. Пальцы крепко вцепляются в копну крашеных волос. Довольная полуулыбка Сукуны ощущается в поцелуе, и тот, словно получив разрешение, вжался сильнее, запечатлев свое разгоряченное дыхание на щеке Мегуми. Зубы почти стукнулись друг о друга, когда Сукуна толкнулся языком между губ Мегуми.       Мегуми поддается. Его тело снова врезается в шкаф, книги дрожат, а Мегуми старается дышать. Минута никогда не длилась так долго в его жизни. Из-за рук Сукуны, сжавших талию, ему приходится выгибаться в позвоночнике и прогибаться в своих принципах, привставать на носки, пока во рту влажный и горячий язык притирается к его. Мегуми ведет, плавит, размазывает под чужим давлением, запахом, жаром. Бок, где лежит ладонь Сукуны, тает восковой свечой. Кровь кипит. Под пальцами чужие твердые мышцы ходят, напрягаются, перекатываются. Мегуми вспоминает, как дышать. Чужой язык жадно мажет по небу. Не помнит. Мегуми в собственном рту тесно, жарко и мокро. Не помнит.       Сукуна отстраняется чуть — но пара сантиметров после такой близости ощущается расстоянием от Земли до Луны. Между ними натянута тонкая паутинка слюны, и Сукуна облизывает губы, обрывая её. Мегуми думает, что большего блядства он в жизни не видел. Сукуна ведет носом по щеке, горячо и влажно обдает дыханием ухо, и до Мегуми с замедлением доходит, что в том жаре были слова.       — Помнишь, что я сказал?..       Мегуми не помнит собственное имя, дату рождения, а ещё до сих пор не вспомнил, как дышать. Помнит, что губы у Сукуны плотные и жадные, а язык гибкий и длинный.       День смерти — сегодня, сейчас, в эту секунду, сердце не может работать на таком пределе.       Клыки сжимают мочку уха — темп в груди набирает новый оборот. Боже блять.       Это что, реанимация?       И внезапный белый свет.       Дверь в комнату открывается, запустив воздух — кажется, внутри его не осталось. Сукуна оставляет короткой поцелуй на виске, почти целомудренный по сравнению с тем, что делал полминуты назад. Мегуми снова ощущает, как электричество выжигает в нем все мысли до одной. Он утыкается носом куда-то в ключицы, когда Сукуна, словно отрепетировав это сотни раз, вытягивается, полностью закрывает собой, лениво растягивает слова, снова облизнув влажные губы:       — Гето-сан?       — Сукуна, ты… кхм. Я хотел позвонить, но телефоны не работают, так что… хотел сказать, что можешь закрывать магазин и идти домой.       Мегуми чувствует, как его обдает холодом. Всё то горячее и тягучее, зародившееся в его теле, мгновенно каменеет чувством вины и стыда аккурат в области солнечного сплетения. Гето, кажется, сказав всё, закрывает дверь. Сукуна, самодовольно ухмыляясь, поворачивается к Мегуми и собирается что-то сказать, но не успевает — его хватают за грудки и с такой силой дергают, что он разбивает свой нос о чужой лоб.       — Ай, — Сукуна прижимает пальцы к переносице, словно ощупывает, проверяя, не сломана ли она. Язык мажет по губам, слизывая соленую кровь.       — «Ай»? Это всё? Может объяснишь, что это, блять, было? — Мегуми трет алеющую точку на лбу. Ну вот, а он обещал, что вернется без синяков. Или не обещал?.. в голове муть похуже, чем первичный бульон.       — Отвлекающий маневр, — голос совершенно бесстыдный, Сукуна пожимает плечами, тыльной стороной ладони вытирая остатки крови.       — Для кого? — Мегуми щурится, замечая, как уголок губ Сукуны ломается от усмешки.       — Для Гето, разве не очевидно? Мне проще будет объяснить это, чем придумывать какую-то правдоподобную историю, зачем мы сюда приперлись. После такого Гето и спрашивать не будет, — он говорит спокойно, слишком гладко и уверенно. Почти зловещая долина.       — Мог бы придумать что-то другое, — дыхание Мегуми наконец-то приходит в норму, а внутри всё возвращается к прежней температуре. Разве что пах как-то предательски тянет и скулит.       Мегуми игнорирует.       — О, а мне кажется, что тебе понравилось целоваться со мной, — Сукуна резко наклоняется, и они сталкиваются взглядами. Карие глаза напротив Мегуми кажутся красными, горящими на дне зрачка, если он остыл — то вот от кожи Сукуны жар расходится во все стороны волнами. У кого-то явно дольше тормозной путь.       — Не знаю, мне не с чем сравнивать, — Мегуми дергает плечом, пытаясь выбраться из болота чужих глаз. Получается паршиво, он тонет, вязнет, но не может найти в себе той силы, которая способна его заставить отвернуться.       — Что, правда? — Сукуна смеется тихо и игриво, дразнится и переходит на интимный шепот, — Ни с кем до меня не целовался?       Мегуми морщится, заталкивает напрашивающиеся воспоминания обратно, на дно колодца в своем сознании.       — Да.       — Неловко. Но, поверь, я лучший вариант, с кем это могло произойти.       Чужая раздутая самоуверенность, должно быть, царапает даже потолок. У Мегуми глаза закатываются быстрее, чем он успевает остановить эту дурную привычку. Мысль «если я захочу лишиться девственности — идти тоже к тебе?» он успевает прикусить на кончике языка. Рот заполняется кровавой слюной, но лучше боль, чем такой позор. Рядом с Сукуной в голове Мегуми — одна сплошная дурь.       — Не пойму только, чего ты добиваешься, — спрашивает Мегуми полушутя, отводит взгляд куда-то в сторону.       На губах Сукуны цветет улыбка, угловатая, как острые линии татуировок на лице.       — Мне нравится тебя интриговать, Фушигуро Ме-гу-ми, — имя сладким ядом разливается в чужом голосе.       Повисшую задумчивую тишину рвет звук разбитого стекла.