Неизлечимость

      — Господин Фушигуро опаздывает уже на… — взгляд врача скользнул по наручным часам, — двадцать минут.       Мегуми молча смотрел в окно, наблюдая, как крупные капли дождя разбиваются о стекло. Интересно, что этот человек пытался от него добиться? Обладал ли Мегуми какими-то потусторонними способностями, которые бы могли призвать его отца? Мог бы Мегуми связаться с ним и поторопить? В груди неприятно тянуло. Тревога колола кончики пальцев, стояла в горле и не давала смотреть на другого человека в этом маленьком кабинете, который Мегуми изучил вдоль и поперек. Зеленовато-серые стены едва просматривались: правая была закрыта стеллажом, на котором разноцветными крапинками стояли книги, на левой гордо, почти налезая рамками друг на друга, висели многочисленные хвалебные письма, премии, награды за выигранные конкурсы, аккредитации и дипломы о квалификации персонала. Спереди же было окно в пол, наверное, оно бы давало столько теплого осеннего света, если бы не ливень и тяжелые неприятного желтого оттенка шторы.       Холод, бродивший по больнице, не обошел стороной и кабинет главврача. Мегуми уже почти не чувствовал ног, неловко скрестив их в попытке согреть. Ему хотелось поскорее отсюда выбраться, иначе он точно погибнет. Будет тому виной непривычно морозная осень или же взгляд, такой раздраженный, что можно о него уколоться. Не спасали даже толстые стекла очков, съехавших на кончик носа врача.       — Извиняйте, задержался, — хриплый голос ворвался в комнату раньше, чем Мегуми услышал скрип двери.       Мегуми не нужно было поворачиваться: сюда мог войти только его отец. Тоджи потребовалось всего четыре или пять тяжелых, длинных шагов, чтобы поравняться с Мегуми и грузно опуститься в соседнее кресло. От отца так и веяло злостью. Мегуми не стал забивать свою голову и думать, что вывело отца из равновесия: то, что ему понадобилось в такую погоду пересечь пару десятков миль на своей драгоценной машине, которую Тоджи любил больше жизни, или то, что ему пришлось сделать это ради сына. Возможно, и то и другое, но всё в итоге сводилось к одному: если бы не было Мегуми, Тоджи бы сейчас пропадал в гараже или смотрел телевизор, наслаждаясь банкой холодного пива, а не был бы вынужден ехать за город в психушку.       — Да, мы должны с вами обсудить условия выписки, — спокойно сказал врач. Мегуми едва сдержал кривую улыбку.       Ни о какой выписке речи и не могло быть. В глазах докторов он был всё ещё болен, и Мегуми бы продолжили держать тут, пока из его отца выходило тянуть деньги дальше, но тот не был богатеем, и вот, спустя четыре года, его окончательно достало ежемесячно отстегивать половину зарплаты на содержание сына. Кажется, держать его под боком было бы намного выгоднее.       Являлось ли это правда мотивом Тоджи, Мегуми сказать не мог. Он судил лишь по спутанным воспоминаниям, обрывочным и выцвевшим, таким, что нельзя сложить пазл правильно. Коробка сгнила, образец развалился, а половина деталей разбросаны по свету без возможности быть найденными. Гиблое дело, в общем-то.       — Мы переходим на амбулаторный этап, — неспешно говорил доктор, перебирая бумаги перед собой, пересчитывая их, — это значит, что Мегуми должен наблюдаться у специалиста, но жить будет дома. Учитывая наши успехи, — глаза Мегуми сверкнули странным весельем, он даже представить не мог, что врач будет так откровенно врать Тоджи, — я думаю, что мы можем окончательно выйти в ремиссию. Может, при близких в родных стенах ему станет проще. Может, поэтому мы не добились результата здесь… — мужчина потёр бороду, причмокнув губой.       Для кого было развернуто это представление? Тоджи равнодушно пилил взглядом лицо врача, сосредоточившись на одном из больших пигментных пятен, уродливо размазанном по всей правой скуле. Мегуми находил более занимательным занятием рассматривать носки новых кед, которые ему так и не удалось примерить для прогулки, хотя, учитывая, что отец привез их год назад, новыми их можно было назвать с трудом. Его держали в четырех стенах все это время. Фушигуро-младший уверен, что даже в тюрьме у людей больше свободы, чем у него здесь.       — Кхм, — доктор поджал губы, упираясь щекой в ладонь. Его смущал Тоджи? — Вот. Нужна ваша подпись.       Тоджи, будто только этого ожидая, размашисто-быстро расписал кривой набор букв, задуманный как монограмма.       — Всё? — голос звучал нетерпеливо, когда Тоджи начал подниматься из кресла, но его вернули в прежнее положение покашливание и строгое «нет». Мегуми фыркнул, представив, как комично отец мог закатить сцену, спросив, что еще ему нужно сделать, чтобы уйти отсюда.       — Вот, — мужчина протянул отцу тонкий сероватый лист. Справка о выписке была напечатана на дешевой бумаге, даже грубые пальцы Тоджи ощутили всю шершавость и дряхлость. Казалось, потри он пальцами, и она тут же раскрошится.       Серые глаза пару раз прошлись взглядом справа налево, перебегая с одной строчки на другую. Справка выдана: Фушигуро Мегуми, 22 декабря 1972 Лечащим врачом … Диагноз: … Результат лечения: … Рекомендации: посещение психиатра, прием таблеток, …       Тоджи незаинтересованно пропускал большую часть текста: для него вся эта информация была словно белый шум, через который он пытался дойти до чего-то значимого и интересного, но черные буквы на серой бумаге никак не выстраивались в что-то цельное и осмысленное.       — Всё? — повторил Тоджи. На этот раз он не встретил никаких препятствий. Сложив бумагу в два раза, Тоджи сунул её в карман чёрной лётной куртки. — Пошли.       Тоджи развернулся, не удостоверившись, идет ли сзади сын. Мегуми молча встал и проследовал за отцом, решив подать голос, только когда тот плотно закрыл дверь кабинета снаружи.       — Па… — горло непривычно резануло, и Мегуми мгновенно ощутил прилив стыда и неуверенности. Слово застряло наполовину, поломавшись, одной своей частью задохнувшись, так и не родившись. Жалкое «па» напоминало больше скрип заржавевших дверей, которые очень давно не открывались, нежели то самое священное слово, которым называют своего родителя. «Папа» было невероятно тяжелым, и Мегуми даже не знал, почему.       Но Тоджи этого хватило. Он, ничего не замечавший в своей решимости как можно быстрее поехать домой, остановился, повернув голову.       — Иди, а я сумку с вещами заберу.       — Быстрее только.       Конечно. Будто Мегуми хотел задерживаться здесь дольше положенного. Фушигуро ненавидел это место всей душой, начиная от расположения глубоко в лесу — всю территорию окружали громадные деревья — толстые древние ели, тенью крон укрывающие больницу от остального мира. Она словно образовалась случайно посреди чащи, странная, выросшая после дождя, спрятанная глубоко в тени. Прятали тут неугодных людей. Так считал Мегуми. Само белое здание было контрастным пятном на фоне мрачной и туманной природы. Внутри было неожиданно просторно, но оттого лишь более неуютно. Мегуми всегда пугали эти пустые длинные коридоры, спутанные и нескончаемые. Они кишками клубились внутри этого строения, сворачивались там и тянулись, не имея выхода. Шаги гулко отражались от светло-желтых стен, и Мегуми поежился, ускорившись. Кабинет главврача и палаты пациентов находились в разных концах здания, но Мегуми было хорошо, он знал, что проделывает этот маршрут в последний раз. На душе давно не было так легко.       Фушигуро шел, не встретив ни одного человека. Врачи, медсестры, санитары, другие пациенты будто исчезли. Это место не хотело прощаться, пока об окна бился ливень, пытаясь сломать стекло и проникнуть внутрь.       Мегуми открыл дверь, заходя в свою палату, и быстро схватил спортивную сумку с идеально заправленной кровати. Комната, в которой он провел четыре года, сейчас выглядела совершенно безжизненной. Её никогда нельзя было назвать уютной: пустота стен и высокое окно давили, скрип пружин сопровождал все те ночи и дни, которые Мегуми провел здесь пленником, прикованный мягкими наручниками к изголовью. Навряд ли такое можно назвать успешной борьбой с тем, что гноилось в его мозгах, язвительно заметил Мегуми. Он окинул взглядом палату, такую большую, но пустую. В комнате имелись только постель и небольшая тумба, а остальное пространство было вакуумом, что сперва заполнялся галлюцинациями мальчишки, привезённого сюда. По спине прошлись холодные мурашки, вгоняющие Мегуми в дебри воспоминаний. Тех обрывков, которые у него остались, когда их заливали транквилизаторами, пытаясь утопить. Возможно, он и правда ушел на дно. Фушигуро не видел его очень давно… парень моргнул, зажмурился, пытаясь сбить наваждение, оставляя неясную тоску в этих стенах, словно они могли удержать его кошмар, демонов или болезни. Когда-то он верил, что ловец снов убережет его от страшных снов. Удержат ли эти стены чудовище, что вылезло из его кошмаров, пробравшись в явь, но было похоронено здесь?       Хлопок дверью получился слишком громким для звенящей тишины. Мегуми не сомневался, что это услышал даже главврач. Но ему было всё равно, спустя пару минут он уже быстро переставлял ногами, пытаясь не поскользнуться на мокрой деревянной лестнице. Ха. Мегуми насчитал ровно тринадцать ступеней. Парень натянул капюшон толстовки на голову, пытаясь поправить отросшие волосы, которые теперь лезли в глаза. Крошка гравия хрустела в такт торопливым шагам, ориентиром для Мегуми служил небольшой огонек, который было хорошо видно через стену из воды, которую извергали небеса.       Тоджи сидел в машине, высунув руку с тлеющей сигаретой из открытого окна. Ему приходилось быстро её подносить к губам, затягиваться и выдыхать дым наружу. Мужчина не хотел сохранять запах табака в машине, но под дождём сигарета быстро намокала, как и рукав куртки, который дочерна промок.       — Копаешься, — хмыкнул Фушигуро-старший, когда сын спешно открыл заднюю дверь, закинув на сиденье сумку, — ноги вытри.       Мегуми хмыкнул, приподнял бровь, но с отцом решил не спорить, пару раз стукнув друг о друга кедами, чтобы куски грязи, намесившейся, пока Мегуми преодолевал эти сто метров, отвалились от подошвы. Не споласкивать же ему обувь в ближайшей луже? Посчитав, что он сделал максимум из того, что мог, Мегуми забрался в машину целиком.       Тоджи выкинул окурок куда-то в высокую траву и закрыл окно. Вид курящего отца, всегда тщательно следившего за здоровьем, слегка пугал и корёжил. Мегуми знал, что тому пришлось тяжело после смерти мамы. Она умерла спустя год после того, как Мегуми попал в больницу. Фушигуро-младший знал, что ему предстоит долго привыкать к «новому» отцу, эти четыре года развернули настоящую пропасть между ними, и Мегуми не знал, когда через неё натянут канаты и проложат мосты.       Приглушенный звук дождя и тихое мурлыканье мотора успокаивали. Мегуми не хотелось разговаривать, Тоджи, кажется, тоже. Парень наблюдал, как отец роется в бардачке, нашаривая там жвачку. Выдавив себе на ладонь пару штук, молча кинул упаковку сыну. Мегуми поймал, усмехнулся, когда, разжав ладонь, он увидел розовую упаковку с круглым ярким маскотом в пляжных очках. Клубника. Приторный сладкий запах.       Мегуми засунул руки в карман толстовки, съехав вниз на сидении, широко разведя колени. Начало клонить в сон, когда Тоджи, наконец, начал движение. Белые стены больницы мелькнули, размазавшись, когда машина развернулась, направляясь через лес к основной трассе.

***

      Мегуми не знал, когда все началось. Может, с самого его рождения с ним было что-то не так. Как и любой ребенок, он боялся темноты, одиночества, того шкафа в углу комнаты со старыми дверцами, которые то и дело приоткрывались с противным скрипом. Долго, словно проклятая мебель делала это специально, чтобы мальчишка потерял дар речи, зарываясь под плотное зимнее одеяло с головой, надеясь найти там спасение. Но это не помогало, потому что Мегуми знал: монстры там, куда ты не смотришь. И теперь у них была целая комната, а он, горячо дыша, будто израсходовал весь запас воздуха. Но высунуться не решался — там опасно. Кривые тени бродят по стенам, и если опустишь ноги с постели, то тебя обязательно схватят и утащат в свое царство, и будешь ты навсегда заперт под кроватью.       Этого боялись все дети, некоторые взрослые, но навряд ли кто-то из них видел больше, чем обманчивую темную фигуру, — стул, нагроможденный вещами.       Постепенно вся та тревога, что не могли рассеять ни ночники, ни оставленная открытой дверь в коридор, где горел свет, ни объятия мамы, которая оставалась с Мегуми спать, когда тому было уже пять, росла. Внутри маленькой головы всё меньше пространства оставалось для самого мальчишки, всё остальное жадно захватывал он. Он рос с самим Фушигуро, набирался сил. Впервые Мегуми начал отличать его от другой, теперь уже смехотворной темноты, лет в семь. Его очертания — темная мужская тень, притаившаяся в углу комнаты. Мегуми подолгу не мог смотреть, но, кажется, эта тень была даже больше папы, высокого и плечистого.       Мегуми не решался смотреть в бездну, но она имела другие планы и отрастила себе глаза. Однажды темноту, сплошную черную материю, прорезали красные огоньки — они по кошачьи щурились и не моргали, неотрывно смотря на мальчишку, который тихо хныкал, завернувшись в одеяло. Мегуми отказывался идти на контакт, и у него появилась дополнительная пара глаз. Так не бывает у людей. Но Мегуми видел, там, в черноте лица, четыре сияющих краснотой уголька, одни были там, где должны, в небольших впадинах, а другие, чуть меньше, чем первые, находились на уровне скул.       В них не было зрачков, склеры или радужки, они были монолитно алыми, словно напитанными кровью.       Это происходило каждую ночь. Мегуми практически не спал, боялся закрыть глаза, потому что так он даст тени возможность передвигаться. Если он однажды подойдет ближе, перестанет быть застывшей статуей, Фушигуро не выдержит. Он пытался рассказать маме и папе, но мама лишь устало улыбалась и уверяла, что Мегуми просто очень сильно устает в школе, её мальчик ведь такой большой, пошел в первый класс. Наверняка это было сложно, да? Отец же, дабы убедить Мегуми в отсутствии настоящих демонов и монстров, каждый раз осматривал шкаф, заглядывал под кровать, но находил Тоджи там разве что слой пыли и случайно заброшенную туда игрушку. Отец разводил руками, говорил, что здесь точно ничего нет. Мегуми это знал, потому что он не любил родителей. Он появлялся только тогда, когда Мегуми был один, и стоял он всегда в углу, сверля пугающими глазами спину мальчишки.       — Знаешь, Мегуми, — мама гладила его по голове, перебирая непослушные влажные после ванной волосы, — призраки не появляются просто так. И демоны тоже. Не думаю, что это он.       Её мягкий голос звучал где-то над ухом, и Мегуми, прикрыв глаза, потихоньку засыпал. Мама была сильно увлечена мистикой и потусторонним, поэтому Мегуми верил. Все те книги и специальные журналы, которые валялись по всему дому, были изучены, и поэтому Фушигуро не сомневался, если мама так говорит — так и есть.       — Их нужно призывать, а ты же этого не делал? — смеялась мама. — Да и призраки должны быть привязаны к месту или человеку. Ты же знаешь, папа специально построил этот дом для нас. Тут не может быть никакого зла.       Тоджи потом злился, ворчал, что жена забивает голову сына чушью — та парировала, что она как раз выбивала из неё плохие мысли. Мама была убеждена, что тот неясный образ, который постоянно маячил на периферии сознания сына, — просто стресс, который свалился на мальчика. Школа давалась Мегуми тяжело, он был замкнутым ребенком, не любящим шум и активные игры. Наверное, это ему досталось от родителей — оба были интровертны, можно даже сказать замкнуты.       Младшему Фушигуро даже ненадолго стало легче.       Пока он, кажется, раздраженный или раздосадованный попытками его игнорировать, начал пытаться говорить. Мегуми лежал, отвернувшись от того угла, где обычно обитал он. Мама его уверяла, что если не замечать монстра, то он исчезнет. Мегуми сильнее своей фантазии. Он взрослый и сильный. Он…       — Ск… с-с-с…       Мегуми подскочил на кровати, округлившимися от ужаса глазами смотря на тень. Звук, похожий на шипение вперебой со стуком зубов, доносился откуда-то изнутри существа. Сердце Мегуми за пару секунд взяло разгон, а в висках пульсировала только одна мысль: нужно бежать. Но ноги, запутавшиеся в одеяле и простыни, казалось, были залиты бетоном, он не мог пошевелиться.       — Су… ск… на… — существо тянуло, все активнее и все быстрее пытаясь что-то произнести. Мегуми уставился в красные глаза, и весь воздух выбило из легких. Оно смотрело на него. Это ощущение гадко осело на коже, прошлось градом мурашек по спине, и Мегуми, не видя больше никакого выхода, побежал. Ему пришлось закрыть глаза, а потом и заткнуть руками уши, едва он нащупал ручку двери, он громко крикнул:       — Мама! Папа! Ма…       Мегуми, не разбирая дороги, запутался в собственных ногах. Путь с лестницы оказался очень коротким — стоило её пересчитать ребрами. Мегуми всхлипнул, схватившись за грудную клетку, в которой что-то горячо закололо, разливая боль по всему организму. Слезы текли по щекам сами собой, обжигая разодранную из-за падения щеку.       — Мегуми! — отец, который, как обычно засиживался в гостинной перед телевизором, оказался рядом через секунду. — Вот черт…       Мегуми лежал на полу, тяжело дыша от боли, и ничего не видел из-за слез, пеленой закрывших обзор.       — Что произошло?! — мама вышла из их спальни, спешно затягивая пояс на домашнем халате. Она охнула, закрывая рот рукой, как только увидела сына.       Отец сел рядом, а Мегуми вздрогнул, в очередной раз всхлипывая. Его тошнило.       — Что? Ребро болит? Покажи, — Тоджи попытался отнять от груди Мегуми руку, но вызвал только ещё большие слезы и крик «больно!». Мужчина поджал губы, пробубнив себе под нос: — С лестницы свалился, я даже ничего не понял…       — Я звоню в скорую, — женщина вышла из оцепенения, растерянно развернувшись на носках, будто она была даже не уверена, где именно их домашний телефон.       — Какую скорую, ключи ищи, быстрее самим доехать… — отец тяжело вздохнул и наклонился ближе к Мегуми, тихо и спокойно говоря: — Потерпи, хорошо? Мне надо донести тебя до машины.       Мегуми растерянно кивнул, скривившись, когда отец взял его на руки, что-то горячо прошептав в макушку. Мегуми мазанул взглядом вверх по лестнице, с которой упал кубарем, увидев четыре красных глаза. Он впервые вышел за пределы его комнаты.

***

      — Вот урод! — Тоджи просигналил машине, которая проскочила на красный прямо перед ними.       Мегуми открыл глаза от шума, зевнув после дрёмы. Кажется, он проспал всю дорогу из больницы, потому что за окнами были не хвойные деревья, а невысокие домики пригорода. Они жили недалеко, хотя Мегуми мог путать. Он четыре года не возвращался домой, и даже улицы теперь были лишь смутно похожи на те, что он запечатлел в своей детской памяти. Это было похоже на пробуждение ото сна, когда все кажется не на своем месте, с налетом фантазии, которая туманила сознание пару минут назад. Мегуми насупился, смотря через лобовое стекло за дорогой.       — Ты спал? — Тоджи взглянул через зеркало заднего вида на сына, который сейчас выглядел растрепанно и сонно, пытаясь засунуть нос в ворот толстовки.       — Ага… побочки от таблеток. Постоянно спать хочу.       — Понятно, — Тоджи крутанул руль, заезжая на парковку небольшого магазинчика. Он казался смутно знакомым.       Мегуми вышел из машины, потягиваясь. Воздух был свежим, дождь только закончился, поэтому было прохладно, но приятно. Он бы не отказался прогуляться пешком или постоять тут, но всё же побрел за отцом в магазин. Их приветствовал звон колокольчика. Тоджи уверенно направился внутрь, доставая из кармана небольшой, слегка помятый листок. Мегуми сощурился, пытаясь выудить из памяти, когда отец вообще занимался такой ерундой, как составление списка продуктов. Тоджи в этом плане был человеком настроения, выбирал только то, к чему лежала душа. Мама часто ругала его за это. Это могло быть очередной привычкой, появившейся после смерти мамы?..       Мегуми нервно сглотнул, через плечо отца заглянув в список, где красовался аккуратный мелкий почерк, который, кажется, принадлежал женщине.       — Пап? — Мегуми хмуро окликнул отца, стоявшего у витринного холодильника и переводившего взгляд то на листок, то на полку с тортами.       — М? — Тоджи поморщился, убирая в карман листок, явно не настроенный на разговор, не дожидаясь вопроса Мегуми, направился на кассу и рассчитался.       Мегуми стоял, шокировано смотря в спину родителя. Грудь сдавила тревога, она родилась и сразу начала царапаться, шкодливым котом цепляясь за ребра, пересчитывая их. Фантомная боль на трещине дала о себе знать, выбивая кислород из легких. Но Мегуми тяжело сглотнул, пытаясь отбросить какие-то странные теории, которые ещё даже не оформились в мысль, но уже саднили. Мегуми отрицал их, ещё не появившихся. Пресекал на корню. Наверняка это… мозг перебирал всех женщин, которые остались в их окружении. Бабушки с обеих сторон были давно мертвы, сестер не было ни у мамы, ни у отца, разве что этот элегантный подчерк мог появиться у дядь или… точно. Наверняка это кто-то из теть, а может Маки или Маи. Только вот вся семья Зенин жила в Киото.       — Ты чего там застрял? Пошли, — фыркнул Тоджи, вырывая Мегуми из потока мыслей, который практически сбил парня с ног.       Мегуми поправил капюшон, неловко посмотрел на продавца — мужчину преклонных лет, который опустил газету и, не стесняясь, пялился на мальчишку. Мегуми в этом маленьком городке был чужеродным элементом, выбивающимся из привычной системы, и парню казалось, что в серых, выцвевших глазах старика виднелось только осуждение и презрение к нему. Словно дед мог залезть в его голову, увидеть всю ту плесень и разбегающихся в разные стороны тараканов, живших в черепушке младшего Фушигуро на регулярной основе. Парень пригладил волосы и выскользнул за отцом на улицу, брякнув что-то вроде «до свидания». Его перебил колокольчик.       — Пап, ты… я не знаю, как спросить… что будет, когда мы приедем домой? Кто там будет? — язык заплетался, нутро тряслось от страха неизвестности, и речь выходила сбитой, прыгающей, словно у Мегуми зуб на зуб не попадал.       Тоджи выпрямился, оставив пакет со всеми продуктами на пассажирском сидении, потянулся в карман за пачкой сигарет. Он не торопился отвечать, смотря на лужу с бензиновыми разводами, в которой отражалось розово-желто-синее небо. Мегуми чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, словно он, не желая того, обнаружил отвратительную, страшную тайну. Он больше не мог спрашивать. Ему вообще не надо было спрашивать. Оно же, это, о чем не хочет говорить Тоджи, сжимая между губ сигарету, исчезнет, если они не будут об этом говорить?       — У меня есть… женщина. А у неё дочь, — Тоджи выпустил клуб дыма куда-то в сторону, находя более занимательным поддевать носком ботинка крошки асфальта.       — Давно?       — Год.       — Ты не…       — Не говорил. Я помню, как ты отреагировал на смерть мамы. Мне сказали не говорить тебе ни о чем, что может вызвать сильные эмоции.       Мегуми горько усмехнулся. Его отец, взрослый мужчина, на голову выше его самого, сейчас что-то мямлил себе под нос, дрожащими от холода пальцами держа сигарету, выкуривая её всего за пару затяжек. Он правда спихнул всё на больницу? На докторов? На, чёрт возьми, самого Мегуми. Но теперь всё стояло на своих местах: приторная розовая клубника, аккуратные записки со списком покупок, женский почерк.       — Ещё что-то? — тихо спросил Мегуми, сглатывая эмоции и слова, возмущение. В ушах начинался шум, радиопомехи, которые отрубали Мегуми от реальности. И неровный асфальт, на котором было больно стоять в тонких кедах, и ветер, забиравшийся под капюшон, и отец, опустивший свои синие глаза куда-то к земле, словно там был написан ответ, подсказка свыше — стоит двадцать очков, и можете проходить в этом шоу дальше.       — Нет. Поехали домой.       Радио, доносившееся из открытой двери машины, прекратило вещание песен, сообщая о штормовом предупреждении.       — Пешком дойду.       — Ещё что хочешь? Тебе не пять, Мегуми, садись в машину.       «На Хонсю надвигается мощный шторм».       — Я помню дорогу. Пять минут, и буду там.       — Боже, ты специально мне нервы решил потрепать?       «Просьба не покидать дома без необходимости, избегать поездки».       — А ты? Просто… просто отстань. Я буду дома через пять минут. Я хочу просто пройтись и остыть. Ничего, твой сын-шизофреник не сиганет в реку от этой новости, просто, блять, оставь меня в покое.       — Мегуми…       «Оставайтесь со своими близкими и предупредите друзей».       Обмен гадостями закончился. Голос отца сдал, осип, и Мегуми пождал губы, ему мгновенно стало стыдно за всё то, что он наговорил. Где-то вдалеке раздался тихий, предупредительный раскат грома. Кажется, их и правда ждал шторм, а тот ливень, что был днем, — лишь легкая разминка. Плечи Тоджи осунулись, и сын впервые его увидел таким, заметил, как от уголков глаз и рта проступили морщины.       — Как хочешь, — Тоджи сдался, щелкнув щекой.       Мегуми отошел на пару шагов, позволив машине отца выехать с парковки. Невероятные черные тучи перекатывались, потихоньку подбираясь к городу. Наверняка больница уже была захвачена, окончательно утонув в темноте. Мегуми развернулся на носках, он помнил, что нужно пройти вниз по улице, перейти через мост и… да. Вправо. Точно вправо. На душе было противно, он не хотел ругаться с отцом, так возобновлять отношения с последним близким человеком — мерзко. Надо потом будет извиниться. Как только он доберется до дома, где… да. Там ждет его явно тяжелое знакомство. Мегуми криво усмехнулся, да, именно этой реакции и боялся Тоджи, когда решил, что тянуть до последнего момента — лучший вариант. Было бы иначе, если бы Мегуми получил письмо с этой новостью? Он не считал, что отцу после смерти матери стоило замкнуться в себе и никого не подпускать. В конце концов, если он счастлив, мог ли что-то возразить Мегуми?       Один из последних приятных деньков, как островок остаточного летнего солнца, стремительно портился. Фушигуро смотрел, как начало мотать электрические провода, будто они вот-вот могут сорваться из-за ветра и упасть прямо ему под ноги. Люди, те немногочисленные, что были на улице, спешно прятались в своих домах, иногда бросая подозрительные взгляды на Мегуми, который шел неторопливо, без особого желания возвращаться домой. Пара пожилых мужчин сидела за столиком у старого забора, где местами были содрана краска, кажется, заканчивала партию в карты. Один из них внезапно азартно захохотал.       — Бито! Ну вот, ты проиграл, — самодовольно скрестив руки на груди, старик нахохлился, опустив голову. Мегуми вздрогнул, когда мужчина повернул к нему голову. Фушигуро не хотел за кем-то следить и подслушивать, но мысли в голове неприятно роились, и он залип на одну точку. — Эй, малец, слышал? — мужчина почесал редкую бороду, пока его соперник в игре сокрушался, поднимаясь и садясь на велосипед. — Там буря идет.       — Шторм, — невольно ляпнул Мегуми, поправляя старика.       — Да-а-а, — протянул старик, собирая карты, смотря, как его друг, слегка кряхтя, поднимается вверх по улице. Через несколько секунд он скрылся за поворотом. — Домой беги, а то копошишься тут. Унесет тебя и выкинет в океан, — он покосился на Мегуми, придирчиво рассматривая худые ноги мальчишки, как будто оценивая, какой скорости должен быть ветер, чтобы суметь поднять мальчишку. — Далеко до дома-то?       — Немного, успею. Извините за беспокойство, — отвернулся Мегуми, и правда прибавив скорости. Старик остался на месте, сворачивая зонт, который был закреплен на столе, легко поднимая два массивных пластиковых стула и занося их в дом.       Мегуми потребовалась всего минута, и он оказался перед мостом, перекинутым через спокойную, но довольно глубокую реку. Она была грязная, зелено-сероватого цвета, больше напоминающем болотную жижу. Взгляд Мегуми внезапно зацепился за яркое пятно, которое контрастировало с бетонными ограждениями и дорожками, водой и темной травой, жесткой и уже начавшей желтеть. Чьи-то лазурные длинные волосы маячили внизу. Фушигуро сощурился, смоторя на человека, сгорбившегося над чем-то. Чем ближе он подходил, тем отчетливее мог разглядеть спину молодого парня, навряд ли бы взрослый мужчина опустил себе волосы до лопаток, особенно в таком экстравагантном цвете. Сильнее гремели тучи, Мегуми казалось, что он вот-вот ощутит дрожь земли, потому что небеса не выдержат такие массивные облака и рухнут прямо им на головы. Быстрее. Не надо было ссориться с отцом. Стоило сесть в машину. Он был бы уже дома.       Кап. Кап. Кап. О влажный асфальт ударилась вода. Пока редкие, они были предвестниками того, что разразится здесь через несколько минут. Мегуми, сжав челюсть от обиды на самого себя, натянул капюшон, сделав глубокий вздох. Он не занимался чем-то подобным со школы. Начать оказалось очень трудно, он подтянул руки к груди, напряг икры, перейдя на бег.       То, что он увидел было мельком, смазано и наверняка неправда, глупый обман зрения. Образ сформировался, когда Мегуми уже отбежал от моста, но… ворона. Мертвая птица. Тот странный парень спустился к реке, чтобы поближе рассмотреть труп? Мегуми показалось, да, определенно показалось, что парень держал птицу двумя руками, расправляя закоченевшие крылья. Её грязные, местами отсутствующие перья топорщились, словно мертвая ворона была зла. Вот-вот она поднимет голову, щелкнет сломанной шеей и клюнет нахала в глаз. Мегуми не останавливался, но повернул голову, столкнувшись в упор с разноцветными — голубым и серым, напоминающими контраст неба сейчас. Мегуми помотал головой, тяжело дыша, без физической подготовки бег трусцой вызывал сильное напряжение в теле и сжигал весь кислород в легких. Главное не останавливаться. Перегонки с погодой закончились ничьей — Мегуми оказался на лестнице перед домом, под навесом, когда по нему уже угрожающе барабанил дождь. В кедах носки влажно чавкали. Парень опустился, упираясь руками в колени, пытаясь отдышаться.       На лицо упал свет лампы из коридора, когда Тоджи открыл дверь, опираясь бедром о косяк.       — Побегал?       Мегуми смотрел молча, склонив голову, даже в их позах было все комично-трагично: отец, сухой и спокойный, стоял, за его спиной был свет и тепло, а сын был весь мокрый, джинсы запачкали брызги грязи, стоял на пороге собственного дома, не решаясь войти внутрь. Он проиграл. Был не прав. Сама жизнь унизительно его тыкнула в эту неправоту.       — Прости.       — Забей, — Тоджи отвел взгляд, разглядывая музыку ветра, сейчас из-за резких порывов воздуха больше напоминающей не музыку, а крик или сумасшедший хор. Мегуми поморщился. — Поздоровайся, когда зайдешь. Переоденься, а потом спускайся на ужин.       Оставалось ли что-то Мегуми, кроме как принять условия, чтобы войти? Были ли они такими сложными, чтобы он ощутил этот жесткий протест внутри, натянутый, как тетива, готовая к выстрелу. В нем боролись противоположные силы: стыд перед отцом за ту драму, что он развел, а ещё — злость. Она не имела конкретного источника — отец, его новая женщина или другой ребенок? Что злило Мегуми? Что некогда его дом стал местом, куда его пустят, только когда он пообещает соблюдать правила? Слишком много вопросов.       — Хорошо.       Тоджи отступил, пропуская Мегуми. Внутри было тепло, Мегуми только сейчас заметил, как же он продрог, какой мокрой была одежда и волосы, словно он шатался в шторм несколько часов. Или, что там говорил старик? Его окунуло в море?..       — Привет!       Перед Фушигуро-младшим нарисовалась девушка, чуть выше его самого, если не учитывать растрепанные волосы. Её голос звучал звонко и приветливо, а глаза будто светились изнутри теплом и мягкостью, возможно даже жалостью, учитывая, что Мегуми стоял на пороге, пока с него стекала вода, как с уличной собаки, которую позвали в дом переждать непогоду.       — Это Цумики. Её мама — Минори, — отец звучал непривычно. В его спокойном флегматичном голосе что-то надламывалось и отдавало печальными отголосками.       Мегуми кивнул, откашлялся и смог сказать что-то вроде «рад знакомству». Он принес мрак, холод и промозглую сырость, притащил на подошве в этот чистый уютный дом. Парень не стал долго задерживаться и слушать что-то ещё, поднимаясь в свою комнату на втором этаже. Он надеялся, что она всё ещё была его.       Комната словно застыла во времени. Здесь ничего не изменилось с тех самых пор, как тут жил одиннадцатилетний мальчик: на стенах были постеры из журналов про космос, шкаф, кровать, на которую бы Мегуми сейчас поместился, прижав колени к груди. Или позволив своим ногам, как минимум по колено, оказаться за пределами постели. За окном была настоящая мгла, лампочка перегорела, кажется, ещё давно, поэтому свет проникал только из коридора. Пахло сыростью, землей, старыми вещами, а ещё травами. Парень подошел к коробкам, составленным в угол, открывая верхнюю. На пальцах остался толстый слой пыли. Это были вещи мамы — на дне коробки лежали книги по эзотерике, валялась колода карт, каких-то особенных, но Мегуми не знал о них, а ещё несколько банок с засушенными цветами. Одна валялась на боку, крышка открыта, именно оттуда пахло цветами полыни. Мегуми наклонился, вдохнув глубже. На языке появилась фантомная горечь, и парень свел брови, ощущает легкий порыв тошноты. Спертый воздух душил, как если бы Фушигуро опустился в столетний погреб, где было критически мало кислорода.       — Вот, — Тоджи зашел в комнату, кинув на кровать сумку с вещами. Мужчина придирчиво осмотрел стены с выцветшими обоями, на большое, желтое пятно на потолке, в том самом углу. Он даже не замечал, что крыша прохудилась и протекала. — Да, много работы… поспишь сегодня на диване, ладно? Завтра Шиу вызвоню, съездим в мебельный.       Мегуми напряг мозги, пытаясь выудить из воспоминаний человека, которому принадлежало это имя.       — Если погода будет нормальной, — цокнул языком Тоджи, смотря в окно.       Мегуми кивнул, стягивая с себя влажную толстовку. Внезапно стало чертовски холодно, и парень открыл сумку с небольшим количеством одежды, надеясь, что там найдется теплая кофта. Отец, не дожидаясь его, спустился на кухню. Она находилась прямо под спальней Мегуми, так что он хорошо слышал весь собравшийся там народ. Отец, Минори, Цумики… там, под ногами, бурлила жизнь, лились веселые и бодрые голоса, а Мегуми был словно чердачным призраком, которого забыли изгнать. Мрачные мысли начали снова наваливаться, а стену из чувства благодарности, что его вообще удосужились забрать из больницы, начало подмывать с другой стороны мучительной обидой на всё вокруг. Ишемическая боль сковывала грудную клетку, ограничивая вдохи, которые он мог сделать, получались они короткими и урывистыми, в него будто вонзили иглу, как в куклу вуду. Она задела легкие, спустив эти два шарика, и стремилась к сердцу.       Мегуми хлёстко хлопнул сам себя по щекам, поднимая голову к потолку. Всё нормально. Он дышит. Он сейчас пойдет на кухню, будет нормальным человеком и познакомится поближе с такими же нормальными людьми, съест нормальный ужин, как нормальный мальчик, почистит зубы перед сном и ляжет на нормальный диван, который стоял в гостиной. Он проведет нормальный вечер и нормальную ночь. Возможно, если он будет всё делать как нормальный человек, и завтрашний день по инерции будет нор… Мегуми подпрыгнул на месте, когда в окно ударилось что-то со всей силы. Ему даже послышалось, что раздался жалобный треск стекла. Мегуми быстро переодел джинсы на домашние спортивные штаны, подходя к окну.       Дождь хлестал по стеклу, но Мегуми замер, увидев огромное бордовое пятно, которое с каждой секундой становилось всё бледнее, услужливо смываясь с стекла. Это кровь?.. Фушигуро подошел ближе, касаясь пальцами этого места, словно он мог потрогать алые разводы с противоположной стороны окна. Под ложечкой засосало, воспоминания о парне с мертвой вороной стояли перед глазами мороком. Кровь смыло окончательно, и Мегуми увидел паутинку: трещины разошлись в разные стороны от удара.       Парень развернулся на пятках. К черту.       Он аккуратно, горький опыт уже был, спустился, направляясь на кухню, где только его ждали.       — Мы рады, что ты наконец-то вернулся, — женщина заговорила первой, не терпя ту неловкую пустоту, которую принес с собой Мегуми.       Минори показалась Мегуми как внешне, так и внутренне полной противоположностью мамы. Женщина выглядела чуть младше Тоджи, её карие глаза озорно блестели, и на губах, покрытых полупрозрачным розовым блеском, играла улыбка. Она могла заполнить собой всё пространство, и Мегуми на секунду понял, почему отец, три года проведший в одиночестве, выбрал именно её. Почти всё время говорила она с Тоджи, тактично не трогая Мегуми, не готового к такому количеству общения после больницы. Он перекинулся с ними парой фраз, без особого аппетита смотря на еду. Она не была отвратительной, просто таблетки, которые вынужден был принимать Мегуми, чтобы держаться в приемлемом состоянии, отбивали чувство голода. Но боясь, что это воспримут за бойкот, Мегуми жевал рис, пару раз закинув в рот мясо в янтарном соусе. Было намного вкуснее, чем больничная постная еда. На языке, отвыкшем от такого количества разных вкусов — кисло-сладкого, солоноватого — словно случился небольшой взрыв из ярких ощущений.       — Кстати, таблетки, — Тоджи вытащил из кармана штанов стеклянную упаковку, смотря на Мегуми.       Парень усмехнулся. Отец все проконтролировал, прямо как медбрат, очаровательно. Мегуми открыл маленькую баночку, высыпав себе на ладонь довольно большую желтую капсулу, которая была похожа на осу, вытянувшуюся на руке, и закинул её в рот, запив водой. Посмотрел на отца с неясным вызовом, но тот, убедившись, что сын принял лекарства, продолжил разговор с женой. Цумики смотрела со странной смесью жалости и печали, и Мегуми поднялся из-за стола, говоря:       — Спасибо. Было очень вкусно, давно не ел такого мяса…       — Это птица, милый, — махнула рукой женщина, звякнув круглыми браслетами. — У неё текстура мягче, я только её и готовлю…       Женщина продолжила рассыпаться в рассказах о том, почему и что она предпочитает готовить и есть. Мегуми ощутил, как горло обжигает кислотой, он повернулся, стараясь не подавать виду, направился в туалет, где его стошнило, как только он упал на колени перед унитазом. Весь ужин, даже не дойдя до желудка, оказался снаружи. Мегуми, чувствуя очередной приступ из-за вида пережеванной еды и ярко-желтой капсулы, находящейся в центре этой массы, нажал на слив. Он просидел на полу несколько минут, думая о всех тех чертовых птицах — мертвых, окровавленных, грязных, разлагающихся и приготовленных под соусом… Во рту стояло мерзкое чувство, и парень, покачиваясь, поднялся, набрал в ладони воды, сначала протер лицо от пота, а потом прополоскал рот.       Кажется, он возненавидел всех птиц мира.