Неизлечимость

      Теплые струи мягко бились о макушку, скользя по выпирающим лопаткам, разбивались о душевой кафель. Мегуми стоял так уже минут десять, беспощадно накручивая счета за воду. Он всё не мог насладиться моментом одиночества, когда за спиной не стоит санитар, недовольно косящийся на часы: в общем душе больницы нельзя было проводить ни меньше, ни больше десяти минут. Там ржавая и холодная вода, после которой кожа трескается, покрывается красными корками, там сквозит запах сырости и канализации, там десятки людей одновременно, там пахнет дешевым мылом…       Там, не здесь. Мегуми наконец-то мог не думать о больнице как о месте своего прибывания.       Три коротких удара о дверь заставили вздрогнуть.       — Чего ты так долго? — за сонным отцовским голосом крылось беспокойство.       Мегуми его понимал. Тоджи, отвыкший от жизни с сыном, не знал, что можно ожидать от мальчишки, поэтому даже задержка Мегуми в ванной напрягала его. Хорошо, что Тоджи был намного более спокойным и равнодушным человеком, в голове которого не было постоянной фоновой тревоги, как у самого Мегуми, иначе тот бы сошел с ума и уже попытался выломать дверь, надумав, что сын утопился в раковине.       — Я скоро, — громко отозвался Мегуми, слыша, как Фушигуро-старший хмыкает в ответ и удаляется, кажется, на кухню.       Мегуми выключил воду и потянулся к большому махровому полотенцу, принадлежавшему отцу: личных вещей у Мегуми не осталось в этом доме. Задумчиво вытирая волосы, он прокручивал в голове события предыдущей недели. Ничего не намекало на то, что отец собирается его забрать, не было писем, звонков. Ему передали информацию о выписке буквально позавчера. Всего один день, проведенный в томительном ожидании, и отец приехал. Забрал домой. Вот только всё выглядело так, будто и для него это было неожиданностью. Мегуми, конечно, не надеялся на великий прием, но в его комнате не было света, зато были многолетний настил пыли и почерневшие от гнили обои там, под потолком, где протекала крыша. Тоджи утром, пока Мегуми лежал на диване в полудреме, ворчал по телефону, что весь день нужно провести в разъездах.       Благо погода располагала: шторм стих к середине ночи, перестав хлестать дом ветром и дождем. Сегодня от них уже не осталось и следа, через высокое маленькое окно в ванной пробивалось солнце, необычайно теплое и яркое для сентября. Словно это утро вынули из знойного июньского дня и вставили в начало осени. Мегуми хотел, чтобы такая погода задержалась на подольше и можно было насладиться солнцем, на которое он годами смотрел только через чешуйчатое окно больницы.       Мегуми провел рукой по маленькому запотевшему зеркалу, закончив сушить волосы. Они были в непривычном лежачем состоянии. Так он намного больше походил на отца: отросшая челка спадала на синие глаза, форму которых он, правда, унаследовал от матери. Мегуми накинул на плечи полотенце, надевая нижнее белье и чистые домашние штаны, которые непривычно прилегали к коже. После четырех лет взаперти ему все казалось необычным, даже воздух ощущался по-другому, хотелось втянуть его полной грудью и ощутить свежесть, в которой не было и намека на запах стерильности или резких медикаментов. Они, противоестественные, пахли искусственностью, не имея никакого природного аналога, из-за чего казались более отвратительными на вкус, чем они есть.       Младший Фушигуро невольно усмехнулся, когда в памяти всплыл образ отца, уплетающего мамину еду, рассказывающего о том, как тяжело ему пришлось в участке. Мегуми не помнил, за что именно Тоджи продержали там пару дней, но влипать в какие-то сомнительные авантюры было в его характере. Может, это он тоже перенял от отца.       Мегуми мотнул головой. С мокрых прядей слетела ещё пара капель. Он много отвлекался и много думал — привычка: большую часть времени ему нечем было заняться. До этого момента. Осознание свободы насыщало тело эйфорией, и день, до отказа набитый делами, был желанным. Мегуми чувствовал себя дикарем, проведшим на необитаемом острове половину своей жизни. Почти робинзонада, которой в детстве он зачитывался. Теперь, вернувшись в большой мир, он хотел попробовать и прочувствовать абсолютно всё. Рутина, раздражающая отца, в Мегуми вызывала восторг.       Почистив зубы, он вышел из ванной, предвкушая сегодняшний день.       Отец сидел на кухне, закинув ногу на ногу, и читал газету. Он, не отрывая взгляда, отхлебнул кофе, слегка поморщившись из-за того, что он так и не остыл.       — Долго ты там торчал.       Мегуми хмыкнул, не понимая, в чем проблема: дома всё равно никого, кроме него и отца, не было. Минори уехала на работу — в салон красоты — а Цумики была в школе. Отец же, как и в смутных воспоминаниях Мегуми, работал урывками. Даже не вахтами. Он мог пропасть на месяц, вернуться на пару дней, опять исчезнуть на две недели, а следующие месяца три провести дома. Мегуми никогда не спрашивал, где и кем работал Тоджи, ребенку было неинтересно, а сейчас это прозвучало бы глупо. Может, дело было в стыде, роившемся где-то под ребрами, ведь он не знал такой банальной и простой вещи о своём самом близком, если судить по кровной связи, человеке.       — Что на завтрак? — Мегуми направился к холодильнику и заглянул внутрь.       — Ужин разогрей, — пожал плечами отец. Сам он собирался обойтись кофе.       Мегуми поморщился, вспоминая, чем закончился вчерашний прием пищи. И, как назло, в животе предательски засосало, Мегуми с вечера ничего не ел, а мысли об ужине аппетита не прибавили. Мясо отчего-то казалось внезапно мерзким, в носу стоял непередаваемый запах гнили некогда живого существа. Несколько секунд подумав, он взял из дверки несколько яиц и молоко. Тоджи повернул голову, смотря на то, как сын замешивает всё это в миске, и, тяжело вздохнув, отложил газету и поднялся, чтобы достать сковороду.       — Давай сюда, — лениво сказал отец, доставая коробок спичек и пару раз провернув вентиль газового баллона. Мегуми на секунду ударил в нос резкий кисловатый запах, но Тоджи поднес к конфорке зажженную спичку, и вспыхнуло голубое пламя.       — Я мог бы и сам, — проворчал Мегуми, когда отец, забрав у него миску с жидким омлетом, влил его на пока холодную сковороду. — У меня меньше шансов спалить кухню, — добавил он, всё же позволив отцу кулинарить.       — Когда я отвозил в школу Цумики, завез твои документы. Завтра можешь начинать, — интонацией он явно кого-то передразнивал, но Мегуми не знал кого.       — Понятно.       Отец только цыкнул, пока Мегуми, не зная, чем себя занять, потянулся к чужой кружке с кофе и сделал пару глотков. Парень сморщился, чувствуя на языке только горечь и мелкие, нерастворившиеся частички, которые скрипели на зубах. Рот хотелось промыть с мылом.       — Эй, — Тоджи повернулся, сведя брови к переносице, явно не рассчитывая на такую сомнительную благодарность. — Я тут, вообще-то…       Звонок в дверь спас Мегуми от попытки его отчитать, он подорвался с места со словами «я открою», пошел из кухни в прихожую. Парень открыл дверь и увидел на пороге высокого, чуть ниже, чем отец, мужчину в коричневом деловом пиджаке. Тот лениво почесывал растительность на щеке.       — Здравствуйте? — вышло совсем неуверенно, потому что Мегуми, смотря в чужое лицо, никак не мог понять, кто стоит перед ним. Мужчина же, наоборот, просияв, протянул руку и взлохматил влажные волосы.       — Привет, Мегуми. Впустишь? — шутливая интонация смягчала прокуренный, глухой голос. Мегуми уступил дорогу, позволяя мужчине зайти внутрь. — Ты так вырос. Не помнишь меня, наверное, да? Меня Шиу зовут, мы…       — С моим отцом работаете? — сознание Мегуми наконец подкинуло образ мужчины, который иногда появлялся в их доме, после чего отец пропадал на неопределенное время.       — Да, типа того, — кивнул Шиу, снимая с себя дорогие лакированные ботинки.       На кухню они прошли молча. Тоджи стоял у плиты, согнув ногу в колене и опираясь ей на другую.       — Давно не виделись, — хмыкнул Шиу, заваливаясь на стул и сразу откидываясь назад. Он кивнул на кружку с кофе, а Мегуми указал на отца, и Шиу, притянув её к себе, сделал пару глотков. Его реакция была такой же, как и у Мегуми, мужчина в отвращении высунул язык, едва ли не откинув от себя чашку, словно та была наполнена кислотой.       — Слушай, если я стою спиной, это не значит, что я не вижу твою наглость, — Тоджи только устало фыркнул. Мегуми был уверен, что отец закатил глаза.       — Где у тебя сахар? — Тоджи махнул деревянной лопаткой в сторону, указывая направление.       Шиу вел себя свободно, как будто за эти годы, которые Мегуми не был дома, он стал не просто коллегой, но настоящим другом. Не то, чтобы у этого не было предпосылок, Тоджи остался на долгое время совершенно один. Сначала он лишился сына, который постоянно находился в лечебнице, а спустя год умерла его жена. Мегуми смутно помнил тот момент, когда ему сообщили, что машина его родителей разбилась и мать скончалась в больнице, не приходя в сознание. В следующий раз, когда отец приехал к Мегуми, на его щеке был большой пластырь, на месте которого сейчас красовался глубокий вертикальный шрам, идущий от подбородка до крыла носа, пересекая правый край губы. Горе, которые случилось в их семье, усиливалось тем, что Мегуми и Тоджи не могли находиться вместе, чтобы прожить это более безболезненно. Мегуми знал, что отец, хоть и был скуп на эмоции, безумно любил маму. Он даже уехал из Киото от своей семьи, прекратив любые контакты со своим отцом, который был против брака сына с этой девушкой. Мама урывками рассказывала, что отношения со свекром у нее изначально не задались, она, опустив печально глаза вниз, пересказывала слова мужчины: что она не подходит Тоджи, что она не ровня семье Зенин, она странная и плохо влияет на него. Тоджи в качестве протеста даже взял фамилию жены, в итоге поселившись с женой в небольшом городке недалеко от Токио.       Не удивительно, что, оставшись без контакта с отцом и сыном, потеряв жену, у Тоджи произошло такое сближение с коллегой. Мегуми вполне себе мог представить, что Шиу вытаскивал Тоджи на работу, буквально заставляя жить после того, как жизнь прошлась по нему катком.       — Приятного аппетита, — Тоджи поставил перед Мегуми тарелку с омлетом, — полупустая, — хмыкнул Тоджи, недовольно оглядывая кружку.       — Ты просто пессимист. Так какие планы на сегодня? — Шиу копался на верхней полке гарнитура, заварив себе сладкий кофе.       — Съездим на склад, надо выбрать нормальную кровать, вытащить хлам из комнаты, посмотреть, что там на крыше…       — И окно, — Мегуми спешно проглотил кусок яичницы, чтобы не говорить с набитым ртом.       — А что окно?       — Птица врезалась. Наверное. В общем, вчера стекло трещинами пошло, о него что-то ударилось во время шторма.       Отец смотрел внимательно, слегка сощурившись, и Мегуми кольнуло раздражение, словно его слова пытались проверить на действительность, будто он не мог отличать галлюцинации от реальности. Мегуми, в целом, не считал себя глубоко больным человеком, но то, что он видел в детстве, и правда пугало. Было ли это разгулявшимся воображением, если его в итоге сочли более чем достойным претендентом на проведение четырех лет в психушке? Мегуми пару раз быстро моргнул, понимая, что отец всё же его словам верит.       — Надо будет зайти посмотреть, — Тоджи подпер щеку кулаком, смотря на друга, тихо хмыкнув, — и ты чего так вырядился? Тебе, вообще-то, таскать мебель.       — Да? А я думал, что просто проконсультирую тебя насчет интерьерных решений.       — Да кому ты нужен? — язвительно заявил Тоджи, хитро щурясь. Мегуми было забавно наблюдать за тем, как перед ним раскрывался его отец. — Да и к чему ты так вырядился?       — Производить впечатление на всех симпатичных консультанток, чтобы сбить цену для тебя, скряга, — парировал Шиу. Оба мужчины, которым уже шел пятый десяток, вели себя, как мальчишки, препираясь из-за мелочей.       — Я и сам мог бы, между прочим, — Тоджи смахивает несуществующие пылинки с черной футболки, на губах его играет ехидное превосходство.       — Ой, отсо…       Мегуми вздрагивает, когда отец резко ударяет коленом по столешнице, а Шиу сгибается и шипит беззвучные ругательства, потирая колено, по которому его, очевидно, пнули. Мегуми прыснул, поднимаясь из-за стола, чтобы вымыть тарелку. Утро оказалось намного более приветливым и теплым, чем мрачный вечер. Может Мегуми было спокойнее, потому что в доме не было незнакомых людей, к которым нужно были притираться, а отец отбросил свою равнодушную молчаливость, продолжая о чем-то разговаривать и другом. Легкое чувство в груди, разливавшееся по всему телу, освобождало голову от проблем и дурных мыслей. Мегуми хотелось считать, что он вернулся домой, и всё теперь будет хорошо.       — Ладно, я сейчас схожу наверх, посмотрю, что там с окном, — Тоджи поднялся, закинув две кружки в раковину, на что Мегуми фыркнул, но вымыл и их. — Высох? — отец мазанул по волосам Мегуми, убедившись, что они уже достаточно сухие, чтобы можно было высунуться на улицу и не получить обморожение. Или что там бывает у детей от того, что они ходят без шапки?       Мегуми попытался пригладить волосы, которые находились в вечном беспорядке. Странно было другое, его даже не кусало изнутри раздражение, которое появлялось каждый раз, когда к нему тянули свои руки люди. Может дело было в том, что это был отец. Мегуми просто нравилась эта концепция, что у него всё ещё остались люди, которым можно больше, чем другим. Это называлось семейными чувствами, да?       Сначала в старую комнату зашел Мегуми, чтобы переодеться. Шиу заверял его, что погода необычайно летняя и можно выйти просто в футболке или свитере, но Тоджи смотрел своими темными глазами так, как будто если Мегуми правда спустится с лестницы в таком виде, он открутит ему голову. Почему-то не возникало сомнений, что отцу бы хватило на это сил. В целом, куртку всегда можно было скинуть, если на улице правда будет тепло, поэтому Мегуми надел джинсы, футболку и кеды, прихватив с собой синюю ветровку.       — Не забудь выпить таблетки, — крикнул Тоджи, когда Мегуми почти вышел из дома.       Мужчины переговаривались в его комнате, ходили и чем-то гремели, пока Мегуми стоял на кухне, рассматривая в руках стеклянную баночку, наполненную капсулами с желтой жидкостью внутри. Мегуми покрутил её пару раз в руке, короткими ногтями поддевая край наклейки, где значилось в графе получателя его имя. Сердце глухо билось в груди. Почему его тело и разум так противились мысли, что он должен это делать до конца жизни? Каждый день пить таблетки, чтобы вписаться в мир. Чтобы выйти к нормальным людям.       Было ли безумие в нём на самом деле? Мегуми искал ответ: когда он впервые увидел кроваво-красную тень, когда его, мальчишку, впервые оставили на ночь в больнице, когда по его венам день за днем растекалось лекарство, неисправимо изменяя его. Мегуми искал своё безумие в спутанных утрамбованных в черепную коробку мозгах, в глазах, которые видели больше, чем стоило здоровому человеку, в своей бледной коже и росчерках зелёных вен под ней. Он мог разобрать себя до тонких птичьих косточек, взять аккуратные срезы тканей и изучить их под микроскопом, пытаясь найти то самое. Болезнь. Быть может, если бы он вскрыл свою грудную клетку, пересчитав все ребра, на одном из них он увидел её, высеченное под сердцем. Но она ускользала, а может, и вовсе не существовала. Мегуми её не находил, сколько бы не искал. Ему оставалось лишь верить другим, твердившим, что он болен. И он поддался, позволил себя залечить, чтобы он мог освободиться от проклятья. Или болезни. Может то упрямство, сковывающее его, было тем самым безумием, невидимым для Мегуми, для остальных оно было очевидным?..       Мегуми…       — Что?       — Что? — отец неожиданно оказался в паре мертах от Мегуми. Он уже накинул на себя куртку, а Шиу, стоявший на крыльце, развлекал себя тем, что заставлял звенеть музыку ветра.       — Ты звал? — Мегуми нахмурился синхронно с отцом. Интонация прозвучала больше вопросительной, чем утвердительной.       — Нет. Выпил? Тогда пошли.       Мегуми, сжимая в руке баночку с лекарством, засунул её в карман. На ладонях проступил пот, когда он прошел мимо отца, будто Тоджи был контрольным пунктом, и сейчас его остановят за такую нелепую ложь. Но ложь ли? Так, недосказанность. Он переступил порог, махнув рукой перед своим лицом, отгоняя от чувствительного носа запах табака, более крепкого и едкого, чем курил Тоджи. Всё случилось за пару минут, но для Мегуми они тянулись будто сотни лет. И всё равно он сделал вид, будто просто не успел принять решение. Хотя решил. Ему не давали такого выбора, но он его сделал, сжимая в ладони лекарство так, что стекло вот-вот пойдет трещинами. Два раза он упустил прием таблеток и чувствовал себя нормально. Конечности не были безвольными тряпками, болтавшимися на теле, мозг работал на удивление быстро. И Мегуми переполняли чувства. На коже оседало теплой пыльцой солнце, согревая и напитывая его, ветер был легким, мягким и послушным, просто не давая воздуху застаиваться. Он циркулировал, и Мегуми ощущал движение времени и мира вокруг. Всё распускалось после шторма: люди на улице шумели, в потоке голосов было злое возмущение сломанным забором, вопрошания тех, кого вчера тут не было, и радость тех, кто так же наслаждался утренней свежестью.       Фушигуро вышел с деревянного крыльца, от которого пахло сырым деревом, и направился за угол дома. Там, на втором этаже, было его окно, от центра которого расходились тонкие трещины. Мегуми опустил взгляд в траву, влажную и высокую, поджимая губы. На темной земле валялась птица — её труп, — с свернутой шеей, в обрамлении потерянных черных перьев. Позвонки торчали из тела, и Мегуми, поморщившись, ощутил приступ тошноты. Нужно будет её выкинуть. Потом. Сейчас её трогать совершенно не хотелось, но и просто оставлять под своим окном чей-то труп не было хорошей идеей. Мегуми развернулся, направляясь к машине. Он прикрыл глаза, сел внутрь. И ему совершенно не хотелось думать о переломанном существе, валявшемся в высокой траве. Не хотелось думать об уродливой смерти, разложении и сломанных шеях, торчащих костях, и разбитых окнах и вчерашних голубо-серых глазах. И жуткое веселье при взгляде на смерть, непонятное Мегуми.       Мотор мурчит ласково где-то под капотом, фоновый шум — разговоры Шиу и Тоджи, в которые пытались втянуть и Мегуми.       «А помнишь, на этой улице была школа младшая? Жаль её закрыли, представляешь? Туда ещё я ходил, как сто лет назад было».       «А знаешь, сколько времени Тоджи проводил в том баре?»       «О, а там магазин со всякой магической дребеденью, но ты, наверное, догадываешься, что…»       Мегуми подпирает подбородок ладонью, смотря на яркий прибрежный город, лениво показывающий свои короткие, но пестрые улочки. Сейчас они кажутся насыщенными, контрастными и, наверное, даже завораживающими, но память Мегуми — решето, сожженное болезнью и лекарствами. Его так неаккуратно использовали, что расплескали на то, что в лечении не нуждалось, а всё то темное, страшное и тяжелое осталось. Ему говорили, что осталось. В кармане таблетки — глупые желтые шершни в банке, их нужно принимать, чтобы избавиться окончательно. Вот только от него или от самого Мегуми? Битва в его голове и за его голову, казалось, имеет только одного победителя. И интуиция, сколь бы плохо она не была развита у Мегуми, била тревогу.       Из мыслей Мегуми выбила легкая вибрация, которая прошлась по всей машине. Тоджи невольно сжал руль сильнее, ощущая, как тот плохо поддается.       — Вправо ведет, не чувствуешь?       — Только бы не колесо, — в голосе отца звучала сдавленная обреченность. Он заранее знал, что его просьба к судьбе будет отклонена. Догадки только подтвердились, когда он остановился на обочине, выходя из машины. Ругательства скрылись за плотным стеклом, пока Мегуми ещё находился внутри. Спустя пару секунд он тоже покинул машину, пока Тоджи разъяренно осматривался вокруг, ища то ли таксофон, то ли то, из-за чего пострадало колесо.       — Ты! Не думала, что стоит убирать чертово стекло с дороги! — виновница нашлась быстро — в паре мертах от них находился магазин, из витрины которой торчал кусок чего-то темного и твердого. Мегуми поджал губы, хотелось сказать отцу не нарываться на скандалы, но Шиу, опустив руку на плечо Мегуми, только покачал головой. Пострадала машина, а это, как минимум, было делом чести. Так что оба остались в стороне, когда Тоджи спорил, почти злобно шипел на низенькую и сухую старуху, которой принадлежал магазин, разбитая витрина и, соответственно, россыпь осколков на дороге.       — Он не убьет её? — Мегуми слегка поморщился, когда отец добавил к своей злости жестикуляцию. Того и гляди, ударит старуху и даже не заметит.       — Ммм… может, — Шиу совершенно не хотел попадаться под горячую руку, чего и Мегуми сказал не делать. Пока Тоджи занимался выяснением отношений, он подошел к таксофону, порылся по карманам, доставая одновременно и пачку сигарет, и монетку, чтобы можно было позвонить в сервис.       Мегуми скучающе пнул асфальт под ногами, проходясь взглядом по магазину снова. «Мясо у Огами» — гласила надпись над разбитой витриной, по краям которой осталось разноцветное стекло, на котором раньше был рисунок. Название отчего-то Мегуми показалось безумно непривлекательным, и он поспешно отвернулся, когда старуха, вооружившись метлой, вместо того, чтобы убираться, видимо, решила ей присмирить Тоджи. Мегуми продолжил изучать соседние здания: круглосуточный, аптека, и… деревянная вывеска раньше, видимо, была красивой, резная надпись была светлой и выделялась, но сейчас она практически слилась по тону с темным деревом. Мегуми склонил голову, пытаясь рассмотреть название, подходя ближе.       Мегуми…       Голова поворачивается инстинктивно, словно его кто-то окликнул. Получается резко, ещё немного — и Мегуми превратился бы в ту самую птицу.       Узкое пространство между двумя зданиями, куда могли бы подвезти товары, содержит два маленьких крыльца с каждой стороны — аптеки и неопознанного заведения. Тень уютно разлилась между ними, пугливо не заглядывая на солнечную улицу. И взгляд Мегуми инстинктивно стремится к яркому желтому огоньку, тлеющему на конце сигареты. А дальше — к сомкнутым губам и крепким пальцам, черным ногтям с отросшим и местами облупленным лаком. По острой линии челюсти к татуировкам — двойному полумесяцу под прикрытыми глазами, и верхушкам черных острых язычков, которые выглядывают из-под высокого ворота гольфа. Парень, чуть старше самого Мегуми, затягивается, выпускает дым и смотрит, как он растворяется в воздухе. Мегуми замирает, смотрит и отчего-то хочется шумно сглотнуть. Парень опирается копчиком о перила, задумавшись о чём-то, а Мегуми чувствует себя наглецом, влезшим в пространство другого человека без его разрешения.       — Сукуна, помоги мне разложить товар, — голос, другой, взрослый, доносится из помещения, и парень, морщась так, что на лбу пролегают глубокие темные складки, тушит сигарету о перила. Там уже темное грязное пятно — будто это проделывали не один раз, и железо медленно впитывало пепел.       Сердце Фушигуро болезненно бьется о шов в ребре, грозясь раздробить его невозвратно, когда в него упирается взгляд карих глаз с красноватым отливом. Коньячные. Мегуми не пробовал алкоголь, но ему кажется, что именно так оно и ощущается: жар вспыхивает на щеках, и боги, он молится, чтобы они не раскраснелись, и сердечный ритм набивает какой-то странный ритм о грудную клетку, глухо раздаваясь в пустой голове. Парень — Сукуна — ухмыляется, мажет по Мегуми взглядом сверху вниз, и ощущается это как шершавый кошачий язык, который и кожу может содрать. До кости. Игриво и ласково, но по плоти будто ножом полоснули. Мегуми не успевает ничего сделать, сказать или даже подумать, завести свой ржавый мозг и сгенерировать мысли, Сукуна отталкивается от перил и заходит через дверь для персонала, и до Мегуми доносится только глухое «иду», адресованное своему начальнику. Мегуми моргает пару раз, а потом срывается к главному входу.       — Мегуми! — Тоджи, злой после ссоры со старухой, одним своим железным тоном заставляет замереть, — Пошли.       Мегуми пришлось развернуться и вернуться к отцу, но он успел разобрать надпись, гласившую «Дзюрэй содзюцу».

***

      Потолок — белый холст, на котором вырисовываются татуировки, черные острые линии. Мегуми не может вынырнуть из того омута памяти, в которые его загнала одна встреча. Не встреча даже — пересечение взглядов, но ощущалось оно по уровню значимости как соприкосновение двух параллельных. Невозможное. Почему Мегуми было не всё равно? Он ворочается на кровати, лёжа в темноте, закрывает и открывает глаза, словно все эти беспорядочные дерганные движения выбьют из него чужой образ, который ему словно вытутаировали на обратной стороне век.       Су-ку-на. Его мозг раскладывает это имя на составляющие, расщепляет и собирает обратно, вертит и пробует на вкус, но Мегуми ничего не помнит. Сукуна — его дежавю, дурацкая анаграмма, где буквы кажутся такими знакомыми, но никак не встроятся в правильное и знакомое. И Мегуми его почти уже ненавидит, потому что тянет, сводит и рябит где-то в мутных водах его памяти. Он там шарит, опускает руки раз за разом, но выловить то самое, что вызвало такую реакцию, не может. И это похоже на помешательство, с таким упоением искать несуществующее. Мегуми Фушигуро никогда не знал человека по имени Сукуна. Дурацкая заевшая песня. Он и не думал, что однажды станет лирическим героем той песни Джунко, которая пару лет не вылезала из всех радиовещаний.       Мегуми поворачивается на живот, утыкается в подушку лицом, вдыхает запах кондиционера и на кончике носа остается обещанная морозная свежесть гор.       — Привет, — дверь открывается без предупреждающего скрипа, и Цумики замирает, щурится, глаза её, непривыкшие к темноте, едва улавливают фигуру Мегуми. Она остается на входе, неловко руки за спиной, словно ждет приглашения. Мегуми с трудом себя отрывает от постели, — В темноте сидишь?       — Ага. Из всего списка необходимых вещей мы забыли купить именно лампочки, — тихо хмыкает Фушигуро, всё же поднимаясь и садясь на кровати.       — Знаю. Я про то, почему тебе нравится тут сидеть? Спустился бы в гостинную, там телевизор… — она идет, заплывает в комнату, закрыв дверь. — В любом случае, вот…       Мегуми напрягает зрение, смотрит на светильник в руках Цумики. Судя по всему, он принадлежал ей, потому что был ярко-розового цвета, но он слабо проглядывался через многочисленные наклейки, которые добывались из дешевой жвачки.       — Он, — Мегуми хмурится, подбирая описание — девчачий.       — Ну и не надо, — Цумики оскорбленно прижимает его к груди, а Мегуми только тихо смеется.       — Оставь. Спасибо. Он… прикольный.       — Врешь, — Цумики поднялась, распутав провод, подключила к розетке, и в комнате наконец-то появился мягкий теплый свет. На удивление, светильник был достаточно мощным чтобы разогнать вечерний полумрак, оставляя его забиваться только в углах. — А тут мило, — Цумики садится на кровать, опирается спиной о стену. Мегуми зеркалит жест. — Хочешь завтра в школу? Уверена, тебе понравится! Тот класс на год младше меня, но если что, ты всегда можешь подойти ко мне, я всё расскажу.       Её голос — звонкий и живой, возможно, даже слишком громкий, Мегуми внезапно нравится. Он контрастирует с окружением, с самой жизнью Мегуми, и он неосознанно тянется к этому.       — Я запомню, — на выдохе произносит Мегуми, а Цумики лучезарно улыбается.       Старую кровать вынесли, теперь здесь стояла подходящая, одноместная. В целом, это было главным изменением, потому что всё остальное — дело уборки или более глобального ремонта, так что желтые разводы на обоях закрылись большим цветком, который Минори предложила переставить из их с Тоджи спальни. Острые тонкие листья так и норовили достать до потолка. Чистые пол, тумбы, стол, и… Мегуми так и не решился перебрать коробки с вещами мамы. Хотел ли он вообще этим заниматься? Оттягивая момент, он просто трусил перед ним. Всегда тяжело касаться вещей, которые принадлежат умершему человеку, особенно такому близкому. Это кажется вторжением, наглостью, а выбросить что-то из этого — оторвать кусок памяти об этом человеке, стереть след о пребывании его в этом мире. Фушигуро понимал, почему Тоджи предпочел их просто спрятать.       Цумики, словно читая мысли Мегуми, взглянула на коробки, печально улыбнувшись.       — Хочешь, помогу разобраться с вещами?       Во всем теле тяжелеет, и Мегуми хочет отказаться, но в итоге принимает предложение, потому что лучше варианта он не видит. Протянет ли ему руку ещё кто-то с помощью в этом деле? Навряд ли, а самостоятельно этим заниматься он не сможет. Через полчаса на полу оказываются разложены десятки журналов и книг, разноцветные баночки со свечами и сухоцветами, амулеты с камнями и, конечно, колода карт для гадания.       — Твоя мама, кажется, серьезно этим увлекалась… — Цумики сидела, разглядывая всё это добро. Наверное, Тоджи бы не назвал это барахлом только из уважения к жене. Мегуми же находился посредине, ребенок своих родителей — скептика и искренне верующей, он не мог для себя принять сторону, — Тут всего столько, что даже в магазине Гето-сана столько нет…       — Кто это? — Мегуми сидит рядом, перебирая последнюю коробку, в которой была в основном одежда мамы. Был ли это фантом, разыгравшаяся фантазия, но Мегуми всё равно ощущал от этих вещей родной запах и тепло.       — Н… не важно! — Цумики, вспыхнув, отвернулась, а в Мегуми проснулся азарт.       — Твой парень?       — Что? Нет! Он просто… ну, недалеко от школы его магазин со всякими мистическими атрибутами, но… — Цумики набрала в легкие больше воздуха, будто собиралась исповедаться в страшном грехе, — Но если честно, всё к нему ходят в магазин, просто потому что он… красавчик. Не я так считаю! Мои подруги. Я с ними ходила. Вот и всё…       — Ага, — дразнит одной скептической интонацией Мегуми, спрятав взгляд в уже изученной коробке от гнева Цумики.       Внезапно Мегуми, сквозь слои вещей, видит небольшой темный уголок, который прижимается к стенке. Тянется и упирается пальцами в кожаный переплет, подцепив его, он вытаскивает небольшую книжку. Открыв первые страницы, он смотрит на ровный почерк.       20 декабря. 1977       Боже, это не прекращается. Кажется, Мегуми обречен встретить свой день рождения в больнице. Он сильный мальчик, говорит, что всё нормально. Но я понимаю, что он просто храбрится передо мной и Тоджи. Я пишу это, и вспоминаю слова Эиджи и Джиничи: «этот выблядок не достоин жизни». Иногда мне кажется, что эти слова прокляли моего ребенка…       Мегуми захлопнул книгу — дневник его матери — и Цумики вздрогнула, не понимая, что происходит.       — Всё хорошо?..       — Да, прости, просто… — Мегуми потер глаза устало. Объяснений в нём не нашлось, так что в воздухе застыла неловкая тишина.       Выблядок.       Цумики только понимающе кивнула, на несколько секунд положила ладони поверх ладоней Мегуми, которые он сжимал на коленях.       — Тебе надо хорошо выспаться. Спокойной ночи, — Цумики поднялась, последний раз улыбнулась и вышла из комнаты, аккуратно прикрывая дверь, оставив Мегуми одного.       Покрутив в руках дневник, Мегуми только выдыхает, и не решаясь тревожить воспоминания покойной матери, он откладывает его в сторону. Образовавшийся на полу беспорядок он игнорирует и идет к кровати, падает лицом на неё. День окончательно вымотал, и Мегуми, пару раз махнув рукой в воздухе, наконец-то поймал провод, нажимая на переключатель светильника. Комната погрузилась в темноту.

***

      Летнее настроение у осени продолжалось — на улице стояла аномальная жара. Мегуми было тяжело дышать в форменном светлом пиджаке. Форму ему выделили временную, потом придется покупать или перешивать, чтобы не чувствовать на себе объятия смирительной рубашки. Им пришлось выехать пораньше, сначала отец отвозил на работу Минори, а потом заезжал в школу, чтобы оставить там детей. Трехэтажное здание смотрело на Мегуми темными окнами, густо рассыпанными по светлым стенам. Мегуми, конечно, даже в больнице получал образование, но заключалось оно в приходе частных преподавателей, которые занимались со всеми школьниками, которые находились на лечении. Но сейчас, на когда он был возле школы, всё это казалось ему безумно поспешным. Разве ему не должны были дать вступительные тесты? Убедиться, что он хоть чего-то стоит? Но, видимо, либо ему и его отцу слишком доверяли, либо решили оценить его сразу в стрессовой ситуации. Кинь в реку, и если захочет — поплывет.       Главное не пойти ко дну.       — Ну ладно, идите. Обратно сами. Цумики, подожди Мегуми, а то заплутает, — отец говорил на будущее, но даже из машины Мегуми вышел только после Цумики, и она ухватила его за край рукава, что-то уже рассказывая. — Эй, Мегуми.       Фушигуро оглянулся на отца, который сидел в машине, раздумывая над чем-то. Открыв дверь, он вышел, как-то нерешительно подходя к сыну.       — Просто хотел сказать…       — Что ты тут делаешь?!       — … удачи.       Тоджи и Мегуми одновременно уставились на источник звука — высокого молодого мужчину. Тоджи раздраженно выдохнул, заранее зная, что сейчас начнется, и даже демонстративно закатил глаза, от чего другой мужчина ещё больше вскипел, и в красивых — действительно красивых, Мегуми никогда таких не видел, — светло-голубых глазах плескалась гремучая смесь ярости и ненависти.       — Не ори на территории школы, Сатору.       — Не орать? Тебе, маньяк, вообще нечего делать на территории школы, — Сатору ткнул пальцем в грудь Тоджи, и Мегуми едва не задохнулся от наглости жеста. Хотя бы потому, что мужчина, хоть и был высоким, даже, кажется, выше отца, но и мускул в нем было на порядок меньше.       — О, так Яга тебе не сказал? — в голосе отца засквозило какое-то странное удовольствие, когда он, взяв Мегуми за плечи, практически поставил его перед собой. Мегуми вздрогнул, едва не уткнувшись носом в чужую грудь. Осознание унизительно ударило через пару секунд — отец же просто спрятался за ним! — Мегуми Фушигуро, мой сын. Мегуми, это — Годжо Сатору, твой новый классный.       Теперь метали ошеломленные взгляды уже на Тоджи.       — Что? — лицо Годжо казалось Мегуми очень эмоциональным. Почти гипертрофированно. Разве у человека может буквально отвиснуть челюсть? — Издеваешься? — тон Сатору становится серьезнее, и он впервые обращает своё внимание на Мегуми.       — Нет, с чего бы?       О, нет, отец точно издевался. Мегуми этот самодовольный и язвительный тон знал.       — Но у Яги определенно очень странное чувство юмора. Моего сына в твой класс, — Тоджи злорадно усмехнулся, наблюдая за чередой эмоций, которые проносились в голове и отражались на лице Годжо. Не то чтобы он был злопамятным человеком, но это начал не он. Мегуми же всё больше было интересно, из-за чего его отец и его учитель начали спорить, но спросить он не мог.       Сатору, ни говоря ни слова, развернулся но пятках и молнией пронесся до входа в школу. Тоджи, продолжая посмеиваться, покачал головой. Наверняка сейчас будет сотрясать своими криками кабинет бедного директора Масамичи.       — Кажется, математики у тебя сейчас не будет, — Тоджи похлопал Мегуми по плечу и пошел обратно к машине, а Мегуми направился к Цумики, которая предпочла держаться от центра бури подальше, всё это время скучающе сидя на лавочке. Мегуми сел рядом.       — Что за странный человек?       — Годжо-сенсей не то чтобы странный, просто… — Цумики пару раз покрутила рукой в воздухе, будто пытаясь зацепиться за более удачное и менее обидное на её взгляд определение.       — Чок-ну-тый, — парень, которого оба не заметили, резко опустил руки на плечи Цумики, из-за чего та, вскрикнув от испуга, подпрыгнула на месте, резко поднимаясь.       — Махито! — ругательства, которые так и просились на язык, Цумики остановилась, лишь обиженно шмыгнув носом, потирая плечо, которое саднило после сильного удара. — Тут только ты такой.       Мегуми удивленно посмотрел на парня. Голубые волосы, длиннее, чем у Цумики, спадали на темную рубашку, у которой были расстегнуты пара верхних пуговиц. У Мегуми не возникло сомнений, кто это, особенно когда в него жадно впились два разных глаза — голубой и, будто выцвевший, серый. Он застыл на месте, будто парализованный, пока парень перекинул одну ногу через скамейку, грязным старым кедом задев дощечки, сел напротив Мегуми, изучающе уставившись на него. Стало противно, у Мегуми само нутро свело. Не от страха. От отвращения.       — Мегуми, пошли, — голос Цумики был взволнованный, и она, взяв Мегуми за руку, заставила идти за собой. Огромные часы, которые висели над входом в школу, показывали 08:26. Через пару минут должны были начаться занятия. — Слушай, не разговаривай с ним. С Махито. Он мой одноклассник, но… он совсем с людьми общаться не умеет.       Они зашли в школу, и медленно их разнесло по разным этажам. Мегуми остался ждать у кабинета директора Сатору, который должен был его представить классу, а Цумики ушла на свои занятия. Часов у Мегуми не было, так что он понятия не имел, сколько ему пришлось сидеть напротив большой двери из темного дерева, спина начала медленно затекать, но он тут же вытянулся, как только Сатору наконец-то вышел. Взъерошенные белые волосы, на носу — очки в тонкой серебряной оправе, уставший вид. Мегуми стало даже стыдно. Это ведь из-за него?..       — Фушигуро… пойдем, и так уже… — Сатору повернул часы, которые постоянно вертелись на тонком изящном запястье, — двадцать минут от урока!       Суматошность Сатору слегка напрягала, и Мегуми пришлось прилично ускорить шаг, чтобы не отставать от учителя.       — Представишься без прочей ерунды, ладно? Я бы дал тебе время, но сегодня и так я уже… — Сатору запустил пальцы в волосы, раздраженно выдыхая, делая так пару раз, наконец перестав закипать, — Прости. И за то что с твоим отцом было. Видел твой табель, молодец. Отличник, да? Это хорошо. В общем, скажешь имя и фамилию, а потом, на перемене, получше со всеми познакомишься, о хобби там расскажешь. Я и так ничего не успеваю.       Мегуми успел только кивнуть, когда Сатору внезапно завернул в кабинет, прикрикнув на тех, кто не успел отреагировать на его появление и занимался чем-то своим. Фушигуро помедлил, перешагнув порог. На него сразу же с интересом уставились два десятка заинтересованных пар глаз.       — Меня зовут Фушигуро Мегуми, и…       — И с этого дня Мегуми будет учиться с нами. Любить и жаловать. А теперь, — Сатору обвел взглядом кабинет, — проблем со зрением нет? Отлично, садись на последний ряд.       Годжо не дал даже шанса открыть рот. Этот человек будто жил на ускорении, тараторил, как запись на кассете, которую ускорили. Мегуми, не испытывая терпение Годжо, а оно, судя по всему, было очень коротким, послушно прошел по классу, усевшись у окна. На последнем ряду было четыре парты, и только две были заняты. Справа от Мегуми сидела девушка с русыми волосами, которые едва доходили до линии челюсти.       — Так, и домашние задачи пойдет отвечать…       — Это из-за тебя четырехглазый задержался? — она повернулась голову в сторону Мегуми, одобрительно улыбнувшись, — Спасибо, Мегуми Фушигуро. Меня зовут Нобара…       — Кугисаки.       — Годжо-сенсей! Вы вызывали меня вчера! — Нобара растерянно начала листать тетрадь, пытаясь отсрочить момент казни. Мегуми, смотря на то, как девушка неуверенно моталась по собственной тетради, не был уверен, что она вообще что-то решала.       — О, да, да, — Годжо постукивал ластиком карандаша по журналу, — и сейчас я даю тебя возможность исправиться за вчерашнее. Давай, иди.       У Мегуми, кажется, как и у каждого человека в классе, душа ушла в пятки, будто Годжо был демоном, который по очереди вызывал их на растерзание. Нобара, под тихую просьбу другой девушки потянуть время, всё же медленно поднялась. Лицо было у неё таким, будто она шла на смерть.       За следующие полчаса Мегуми понял три вещи. Первое: Годжо Сатору был невероятно умным и эрудированным, и разбирался он в материале на высшем уровне. Второе: Годжо Сатору был хуже, чем демон. Он, превосходя в математике не то, что своих учеников, но и всех коллег, беспощадно хотел вложить эти знания в голову каждого своего ученика, сколько бы времени это у него не заняло. С завидным упрямством он пытался объяснить Нобаре предмет, каждый раз заканчивая предложение убийственным «всё понятно?». Третье: Сатору Годжо был настоящим садистом. Мегуми кажется, если бы для того, чтобы они усвоили предмет, нужно было вытащить их мозги и затолкать обратно, чтобы они стали в правильном порядке, он бы всем им устроил сеанс лоботомии. Любя, конечно. Исходя из этих трех фактов, Мегуми понял, что отныне его любимым предметом обязана стать математика, иначе ему будет туго.       Звонок прозвенел и их учитель — мучитель — выскользнул из кабинета самым первым, заранее оставив на доске столбик из домашних примеров.       — Я его ненавижу, — жалобно протянула Нобара, положив голову на парту, смотря на Мегуми абсолютно пустым взглядом.       — Он… интересный, усмехнулся Мегуми, дернувшись, когда в окнах, которые выходили в коридор, мелькнули крашеные розовые волосы. Они успели показаться только на периферии, но Мегуми мгновенно обернулся, а Нобара, увидев его реакцию, посмотрела туда же, куда и Фушигуро. Было бы очень неловко, если бы там оказался Годжо, который услышал слова о ненависти.       — Ты чего?       — Кто этот парень?       — Какой?       — Бритый затылок, волосы яркие…       — А, не продолжай. Юджи! — Мегуми мог ожидать чего угодно, но не того, что Нобара громко позовет парня, который с кем-то разговаривал в коридоре, стоя к ним спиной. Она помахала рукой, когда Юджи обернулся, и, усмехнувшись, он зашел к ним в класс.       — Привет! О, у вас… — карие глаза Юджи озорно блеснули весельем, — новенький?       — Да. Это Мегуми. А это Юджи. Он из параллели.       — Вы что-то хотели? — Юджи, взяв стул у одной из парт, сел на него задом наперед, опираясь руками о спинку.       — Нет, — сконфуженно бросил Мегуми, поднимаясь и выходя в коридор под удивление Нобары.       Очевидно, Юджи не был Сукуной. Хотя подозрительно похож. Может, старший брат?.. хотя, с чего Мегуми решил, что Сукуна и Юджи вообще родственники или что из них кто-то старше? Хотя, Сукуна работал утром в будний день, значит, ему не нужно было находиться в школе? Мегуми решил прошвырнуться по школе, потому что вторым уроком всё равно была ещё одна математика. К такому хотелось подготовиться как минимум морально.       — Прекрати… — затравленный голос, всхлипы и какой-то подозрительный звук, похожий на шлепок или несильный удар. Мегуми остановился напротив входа в мужской туалет. Нужно ли было ему влипать в неприятности в первый день обучения? Просто сделать вид, что он ничего не слышит? — Прекрати! — повторилось куда настойчивее и громче. Как назло, рядом никого, кроме Фушигуро, не было.       Наверное, Мегуми впервые хотел, чтобы это был голос в его голове. Бесплотный, существующий лишь для него. Но когда он открывает дверь, он видит — снова — чью-то широкую спину, по которой были разбросаны голубые волосы. Ну конечно. Могло быть иначе? Махито, на удивление, был очень хорошо сложен, и он, не будь дураком, умел этим пользоваться. Сейчас за ним практически невидимкой стоял парень, чем-то похожий на самого Мегуми. Темные волосы, большие глаза, в которых капиляры напряглись или даже полопались, делая склеру красной, будто он долго плакал. Махито резко прижал парня к себе за шею, и тот с глухим стоном уткнулся в чужую грудь.       — О, Мегуми. Тебя зовут Мегуми, да? Грубо было. Даже не поздоровался сегодня утром, — яд на чужих губах так и растекался. Мегуми стало тошно и душно, хотелось вышвырнуть Махито отсюда, проветрить и продезинфицировать, — И сейчас ты поступаешь грубо. Будь хорошим мальчиком, не мешай мне говорить с Йошино, — Махито, словно Йошино не хватало унижения, грубо потрепал того по волосам, и Мегуми увидел, что под длинной прямой челкой прячется россыпь маленьких круглых пятен, некоторые — фиолетово-синие, а некоторое девственно-розовые, свежие. Ожоги.       — Отпусти его, а, — получилось как-то сипло и даже жалко, понял это по тому, как в разноцветных глазах Махито заискрилось веселье, будто Мегуми ему травил анекдоты, — Я серьезно.       — Чего-чего? Я, наверное, плохо расслышал, — Махито резко отпихнул Йошино от себя, и тот плечом врезался в одну из кабинок, зажмурился, медленно отстраняясь. А Махито наоборот, будто хищный зверь, сделал несколько шагов к Мегуми, теперь пытаясь возвыситься над ним. Но разница в росте у них была незначительной — хоть и в пользу старшего, — а страха у Мегуми не было. Лишь ледяное равнодушие, которое Махито пытался продавить. Хотел испытать Мегуми? Понять, станет ли он очередной жертвой в его руках?       — Всё ты услышал. Уходи отсюда, — хмыкнул Мегуми, смотря в расширенные от ужаса глаза Йошино. Как только мальчишка дернулся в сторону выхода, его прервал злой рык Махито.       — Стой где стоишь, Джунпей. Я закончу здесь, и вернусь к тебе.       Мегуми хотел уточнить, с чем именно собрался заканчивать Махито, как ощутил хватку на своем запястье, которое он с удовольствием на лице начал пытаться медленно провернуть.       — Опусти, — холодно говорит Мегуми. Почти приказывает. Он не любит, когда к нему прикасаются чужие люди, а сейчас это делает такой, как Махито. Отвратительно.       — Нет, — насмешливо отвечает Махито, с каждой секундой всё больше силы вкладывая в попытку вывернуть руку. В запястье Мегуми стрельнуло, но он только закусил свою щеку, на собираясь доставлять Махито удовольствие от лицезрения его боли.       — Понятно…       Йошино, увидев, что его защитник проигрывает, обессиленно забился куда-то в угол, молчаливо дожидаясь, когда Махито опять заинтересуется им. Мегуми же, сжав зубы, выдохнул прямо в самодовольное лицо Махито, которое находилось так близко. На пару секунд восприятие Мегуми обострилось, а время в светлом, как будто недавно отремонтированном помещении вязко остановилось. Интересно, что выбрал бы его отец: быть вызванным в школу по поводу того, что его сына избили, или что его сын кого-то ударил? Мегуми оставил его без выбора, молча хватая Махито за затылок, зарываясь пальцами в чужие волосы.       — Чт… — Махито, явно не готовый к сопротивлению, распахнул глаза, а Мегуми, не давая ни ему, ни себе шанса на отступление, резко потянул Махито вперед, на себя, пока его лицо не встретилось с твердым коленом, — Су-у-ука, — взревел Махито, отшатнувшись, когда из разбитого носа хлынула кровь. Так сильно, что она мгновенно наполнила чужую ладонь, через пальцы разливаясь на белый кафель.       Мегуми, посмотрев на это, ничего не почувствовал. Ни стыда, ни ярости, ни обиды. Матерящийся Махито, пытающийся остановить кровь, выглядел так, как и должен был.       «Заслужил» — подумал Мегуми, поворачиваясь к Йошино и протягивая тому руку, чтобы помочь подняться, но тот только шуганулся, как будто Мегуми собирался и его ударить.       — Давай, поднимайся. И почему ты сам этого не мог сделать?       Джунпей виновато потупил взгляд, медленно потянувшись к протянутой ладони, как вдруг внезапно весь сжался и задрожал, закрывая голову руками, как будто его собирались бить ногами. Мегуми успел осознать, но не отреагировать — быстрые злые шаги, свист воздуха, ещё немного, и его щека была бы разодрано и распухшей от удара. Замахнувшимся и напавшему со спины Махито не хватило всего секунды. Зеркало, которое занимало почти всю стену над умывальниками, прошлось трещиной, следуя по траектории удара Махито, и, обогнав, разделилось ровно наполовину, а потом с дребезжащим звуком, наполнившим уборную, лопнуло, осыпав тех, кто сейчас был здесь. Йошино вскрикнул, когда в ладони впились мелкие осколки, но куда сильнее заорал Махито, почти срывая голос, когда все крупный осколок полоснул его и без того пострадавший нос. Мегуми боялся пошевелиться. Все произошло быстро, пол усыпала стеклянная крошка, отражая белый свет.       Зрачки Мегуми сузились от ужаса, когда он понял, что в отражении Махито на полу он видит не только раненного ублюдка, но и темную тень — фигуру, кроваво-черную, сгусток абсолютной злости, которая обвила руку Махито. Ту самую, которой он замахнулся на Фушигуро. На пустом лице тени прорезаются красные щели — четыре, раскрываются, и на Мегуми пялит алое безумие. Настоящая бездна в глазницах. Они пересеклись взглядами.       Дежавю…       — Что здесь происходит?! — дверь распахнулась, и в проходе появились сразу две мужские фигуры — Годжо и другого мужчины с светлыми волосами и заостренными скулами. Мегуми мотнул головой, отводя взгляд от них обратно на пол, но больше никого, кроме Махито, и своего расщепленного на множество уродливых рваных кусочков из-за неровности зеркального настила лица. Осколки аккуратным кругом огибали Мегуми, он был словно прикрыт, защищен чем-то. Кем-то?..       Кажется, Нобара будет рада. Кажется, урок математики Годжо-сенсей опять отсрочит.